Задерживая дыхание

      Тимотео машинально потёр глаза и устало откинулся на спинку кресла, делая тяжёлый вздох. За несколько десятков лет на посту босса первой семьи Альянса, а до этого ещё не один год на должностях различной степени важности, он так и не смог привыкнуть к огромному количеству бумажной волокиты. Сметы, договора, отчёты, деловая корреспонденция. И пусть часть этих бумажек уже была обработана нижестоящими людьми или кем-то из его хранителей, каждую всё равно требовалось просмотреть, не тщательно, а хотя бы пробежать текст наискось, однако это всё равно отнимало огромную прорву времени. Иногда мужчине даже начинало казаться, что умрёт он тоже где-то тут, в кресле, погребённый под несметным количеством неразобранных бумаг.       Но в этот раз его душевное равновесие пошатнуло вовсе не количество проделанной работы — за письменным столом в своём кабинете он провёл от силы пол часа — а раскрытая тонкая картонная папка, будто случайно затесавшаяся среди бумаг первостепенной важности. Личное дело или скорее досье на молодую девушку, ещё совсем девчонку, с которой ему посчастливилось встретиться лишь однажды. Савада Тсунаёши. Довольно милая, внешне спокойная, с огромными, не по возрасту настороженными голубыми глазами, точно такими же, как он их запомнил около десяти лет назад. Девчушка смотрела прямо в объектив фотоаппарата, чуть вздёрнув аккуратненький носик и сжав пухловатые губы в тонкую линию. Шестнадцать лет, ещё не очень опытный и профессиональный, но подающий огромные надежды талантливый снайпер с сильнейшим Небом. При чём Небом берущим своё начало от Вонголы Примо.       Если судить по данным в личном деле, то пламя гораздо сильнее, чем у её сводного брата, и ещё несколько лет назад он бы несомненно рассмотрел её кандидатуру в качестве наследницы, даже несмотря на очень скептическое отношение к женщинам в мафии. Сильна, не по годам развита, в меру хитра и обладает стратегическим мышлением. Для своих шестнадцати добилась уже слишком многого, забралась так высоко, что иные в мафии и к двадцати пяти не добираются. Но он уже выбрал преемника и менять своего решения не собирался. За ним стояло слишком много людей, слишком многие зависели от его решений, чтобы он мог по первой прихоти отказываться от своих собственных слов.       Но и разбрасываться такими кадрами было бы полным расточительством. Акире, как будущему Десятому, нужен был свой круг доверенных лиц. Поддержка, которая станет надёжной опорой и крепким тылом. Люди, которым можно доверить спину. И кто, как не родная сестра, лучше подойдёт для подобной роли.       Вот только информации об этой девочке слишком мало: просто сухие выжимки, сделанные неизвестным, не могли полностью передать всей картины. Дети, подобные ей, слишком своеобразны, чтобы судить о них лишь по печатным словам на бумаге. Ганауче как раз в ближайшее время должен был получить отчёты от людей из Японии, вполне возможно её имя там и промелькнёт, а если нет, то его Грозе не составит труда на несколько дней задержаться на острове, чтобы навести дополнительные справки.       Впрочем, дополнительное время хранителю так и не понадобилось. Савада Тсунаёши засветилась. И засветилась достаточно для того, чтобы её имя неоднократно упоминалось в отчёте наблюдателей, оставленных в Намимори. Шатенка выступила в сражении представителей на стороне аркобалено Урагана, вступила в стычку с Варией, из которой выбралась относительно целой, оставив за собой два трупа, закрыла собой мать во время нападения Виндиче и поддержала брата, когда тот собрал вокруг себя союзников против стражей мафии. Хоть из последней заварушки уйти на своих двоих у неё так и не вышло, но там вообще целых и невредимых не оказалось: люди, гораздо более сильные и опытные, после произошедшего инцидента заняли соседние больничные койки.       Нерешённым оставался только вопрос лояльности, но его стареющий дон хотел обсудить с одним из своих хранителей уже лично, когда его Гроза наконец вернётся из Японии. С мнением своих людей он считаться привык, да и не бывает хорошей команды, если нет доверия между Небом и его атрибутами. Впрочем, о юной мисс можно было поинтересоваться и у её отца, вот только и собственный опыт, и развитая интуиция в один голос предостерегали его от такого на первый взгляд логичного поступка. Емицу никогда не любил старшую дочь, и какова бы ни была причина этому, правдивую оценку он от него вряд ли получит.

***

      Ганауче к желанию своего Неба, обсудить потенциально полезную для семьи девчонку, отнёсся совершенно спокойно, даже немного понимающе — босс будто чувствовал подходящих людей, умелой рукой собирал самые крепкие команды и подбирал наиболее соответствующих своим должностям сотрудников.       Мужчины расположились в мягких кожаных креслах в углу кабинета. Неподалёку размеренно потрескивали поленья в горящем камине, а керамический кофейник, пара чашек и небольшая вазочка с конфетами на журнальном столике превращала обстановку из деловой в по-домашнему уютную и доверительную. Словно они не о делах теневого мира говорили, а просто собрались обсудить погоду или поделиться забавными подробностями из семейной жизни.       Короткий отчёт о проделанной работе, состоянии дел в японской резиденции и подконтрольных Вонголе предприятиях. Небольшие заметки, сдобренные шутками и улыбками, о делах молодого десятого и его хранителях, а также приёмном сыне Девятого, который некоторое время был вынужден провести в местной больнице до того, как его состояние стало достаточно удовлетворительным для дальнейшей транспортировки. И, собственно, сама девчонка, в информации о которой его босс был особенно заинтересован.       Дон слушал рассказ с мягкой улыбкой на губах из-под кустистых усов и время от времени сдержанно кивал в подтверждение каким-то своим мыслям, которые пока не спешил высказывать вслух. Вся информация, хранящаяся в небольшой картонной папке, которую ему дали просмотреть в конце его повествования, подтвердилась. И даже больше. Японские наблюдатели были в восторге от молодой девушки, оказавшей неплохую поддержку в битве представителей. Тсунаёши была сильна и талантлива, не самонадеянна, умна, обаятельна. Признаться, его собственное мнение сходилось с их словами: эту девчонку он помнил ещё по церемонии наследования, когда она, не обращая ни на что внимания, пыталась сквозь ледяные шипы Адельхейд прорваться к собственному брату. В тот момент её не волновало, что она могла раскрыть себя, что будет с ней дальше, только жизнь её близких стояла на первом месте. И если бы он принимал решение об окружении молодого десятого, кандидатуры лучше было бы не найти. Возможно, в будущем она могла бы стать отличным консильери или занять другую приближённую к боссу должность.       Разговор о девчонке прервал громкий стук в дверь, а после, не дожидаясь разрешения, в проёме появилась светловолосая макушка Емицу. Ганауче недовольно поджал губы, поражаясь бесцеремонности нынешнего консильери. Он никогда не питал тёплых чувств к этому мужчине: возможно как внешнему советнику ему и не было равных, но как человек он оставлял желать лучшего. Чувствовалась какая-то гнильца внутри, проскальзывала в каждом взгляде карих глаз, в каждом слове. Но кто он такой, чтобы подвергать сомнению решения своего дона.       — Что-то срочное, Емицу? — дон Тимотео мягко улыбнулся, переведя взгляд от раскрытой на журнальном столике папке к незваному гостю.       Блондин вздрогнул, оторвал остекленевший взгляд от всё той же папки и, как ему казалось незаметно сжал кулаки, чтобы успокоиться, повернул голову к своему боссу. Вот только если Тимотео в этот момент был полностью сконцентрирован на посетителе и неожиданных делах, то от внимания Грозы резкая смена настроения внешнего советника не укрылась. Савада абсолютно точно был недоволен тем, что его старшая дочь привлекла их внимание. И что-то подсказывало мужчине, что это всё им ещё аукнется.       Но если его Небо был стопроцентно уверен в своём человеке, то зачем и ему волноваться на эту тему. В конце концов, лезть в чужие семейные дела никогда не было хорошим тоном.

***

      Клаус одним слитным движением оттолкнулся от стены и с наслаждением хрустнул шеей. В Токийский аэропорт он приехал слишком рано, так что после долгого ожидания в тени одного из коридоров, заканчивающегося дверью для персонала, мышцы затекли от длительного пребывания в однообразной позе и требовали разминки.       Его предположения подтвердились: сукин сын Емицу наконец заглотил приготовленную для него наживку, а после оставалось лишь дело за малым — провести мужчину в удобную для него локацию и наконец разделаться с этой головной болью. Вагнер не обманывался: план был очень далёк от идеального и держался практически на соплях, сдобренных изрядной долей удачи и множеством случайно совпавших событий. В плане было слишком много «если…», на которые он так и не придумал запасного решения. Если Савада вновь отправит кого-то вместо себя… Если решит проверить полученные данные немного тщательнее… Если хоть на мгновение остановится, задумается и поймёт, что внезапное убийство Тсунаёши вызовет подозрения у заинтересовавшейся ею Вонголы… И ещё множество этих чёртовых «если…», так и не случившихся до сих пор, и ещё больше тех, которые могут случиться позже и отправить все его старания коту под хвост.       Но пока всё шло как по маслу, и мужчина искренне надеялся, что так будет и дальше, а удача в самый неподходящий момент не решит повернуться к нему своей прыщавой задницей, с головой окунув в кучу дерьма. В дерьме Клаус уже был неоднократно и чётко знал, что за каждой белой полосой всегда следует чёрная, в несколько раз шире своей предшественницы. И единственное, что ему оставалось — молиться, чтобы у кого-то там свыше хватило белой краски на то, чтобы белый кусок асфальта под его ногами не закончился раньше, чем он разберётся со своей миссией.       Около десяти часов назад ему наконец сообщили, что Емицу вылетел из Рима в Токио, следуя за ложной информацией о том, что Ёши-чан вернулась в свою спортивную школу-интернат. В спортивном интернате Тсунаёши действительно числилась и даже изредка там появлялась, для сдачи экзаменов и пачек выполненных домашних заданий и эссе, но вот в текущий момент всё ещё находилась в Намимори, просто сменив дислокацию, перебравшись из отчего дома к вонгольскому Облаку, слишком своенравному и отстранённому, чтобы ставить кого-то из вышестоящих в известность относительно своей новой сожительницы. Как и почему Ёши-чан сошлась с таким своеобразным человеком, он не знал. Да и, признаться, не особо хотел знать — все эти сопливые и романтичные штучки, которыми обманываются девочки её возраста, не для него. От подобного рода чепухи хотелось хорошенько проблеваться, но никак не терпеливо слушать какие у него красивые глаза, как от одного его взгляда у неё ёкает крохотное сердечко и какие разнообразные бабочки неожиданно поселились у неё в животе. Как минимум потому, что за почти пятнадцать лет проживания в Азии, он так и не смог проникнуться любовью к окружающим его узкоглазым людям. Единственное, что его в данной ситуации хоть немного волновало, это то, что Тсунаёши сейчас в относительно надёжных руках и не окажется в самое неподходящее время в самом неподходящем месте.       Впрочем, шансы на подобный исход были довольно низкими: по своей собственной воле эта девчонка не сунется на территорию заброшенного спортивного комплекса, когда-то принадлежавшего ранее упомянутому интернату. А вот заманить туда Емицу было более чем реально, стоило лишь с помощью техников из главного офиса немного подправить несколько записей старых тренировок Ёши-чан, а после будто случайно слить эту информацию агентам, с которыми бы Савада непременно связался в поисках падчерицы.       И вот теперь он в Японии, ослеплённый страхом за свои идущие коту под хвост планы, и движется точно в заданную западню. Единственный подходящий под описание рейс приземлился двадцать минут назад. В зал ожидания тонким ручейком начали просачиваться люди, в основном направляясь к ленте выдачи багажа. И как только светловолосая макушка мелькнула среди сплошь темноволосых японцев, Вагнер больше не мешкая направился к боковому выходу. В спорткомплексе Емицу ждали несколько до чертей простых, но довольно неприятных ловушек, и мужчина искренне надеялся, что хоть одна из них да зацепит самонадеянного итальянца. А там уже и сам Клаус встретит его как и подобает.       Главное, чтобы его личной белой полосы в жизни хватило хоть ещё немного.       Несмотря на бесчисленное количество «если», которые могли повести события по плохому сценарию, отправив его первоначальный план коту под хвост и тем самым заставив полностью импровизировать, такой подставы от судьбы он точно не ожидал. Он не раз ловил пули телом, выживал под бомбардировками на войне, когда большая часть его отряда становилась кровавым фаршем навеки упокоенная в песках афгана, не один год уходил прямо под носа у Вонголы. Но видимо кто-то сверху всё-таки истратил на него последние капли белой краски, а занимать у другого было неудобно, и судьба, обрадовавшись будто блудному сыну, решила сразу расставить все точки над «и», даже не макнуть, а утопить в дерьме, чтобы и макушки видно не было.       У этого сукиного сына было пламя посмертной воли. У чёртового Савады Емицу было грёбанное Небо, сильнейшее из атрибутов и практически самое неудобное для него лично. Впрочем, будь у блондина что-либо иное, энтузиазм от предстоящей схватки навряд бы появился. Клаус не обманывался — у него не было ни единого шанса на выигрыш. На побег возможно и были отложены какие-то крохи, если белая полоса всё-таки сменилась не угольно чёрной, а хотя бы грязно-серой, но закончить миссию успешно ему больше не светило ни при одном из раскладов.       Емицу недобро улыбался, опираясь сложенными друг на друга руками на внушительную кирку, так несуразно смотревшуюся с деловым костюмом. На лбу танцевал небольшой огонёк, а карие глаза светились тем волшебным умиротворением и спокойствием, которое он не раз видел у Свена и Ёши-чан, которое ему было никогда не постичь самому.       — Знаешь, а я всё гадал, какому недоумку понадобилось один за другим изводить моих подчинённых, — блондин усмехался, скорее гадко ухмылялся, упиваясь своим превосходством. — Но встретить на этом складе мертвеца никак не ожидал. Клаус, верно? — он будто не до конца был уверен в своих предположениях. — Клаус Вагнер уже пятнадцать лет как пропавший со всех радаров. Я думал — ты сдох где-нибудь в сточной канаве, как и полагается бездомной шавке. Но надо же, ты вполне себе живой, пока относительно здоровый и каким-то неведомым образом знаком с этой мелкой дрянью Тсунаёши. В чём твой секрет?       Брюнет раздраженно выдохнул, и машинально похлопал по карманам в поиске сигарет. Пусто. Только стальная Zippo сиротливо лежала в опустевшей упаковке. Никотин был бы как нельзя кстати, но он слишком увлёкся и превысил свою норму, забыв захватить запасную пачку. Полоса казалась всё темнее и темнее.       — Бездомные шавки живучие, а ты не знал?! — наёмник оскалился в ответ, скрывая за широкой ухмылкой нервную дрожь.       Пистолет, заткнутый за поясом его штанов, практически бесполезен против пламени. Одной ураганной обоймы не хватит, чтобы пробить защиту хорошо контролирующего себя Неба, тем более на такой короткой дистанции. Армейский нож в его ботинке ничто против тяжелой кирки, а несколько коротких метательных, рассованных по карманам, вряд ли ему помогут. Его основное оружие — собственное тело, развитое годами тренировок, и опыт, полученный в бесчисленных драках. Как однажды в шутку заметила Тсунаёши, в очередной раз оказавшаяся на матах, он как грёбанный Джеки Чан, использующий в сражении всё, что подвернётся под руку.       — Лишь до того момента, пока не начинают бросаться на людей, — улыбка медленно сползла с лица блондина, и он удобнее перехватил кирку, пуская к ней пламя. — А от бешеных собак принято избавляться.       — Значит мир станет значительно лучше, если я избавлюсь от тебя, — выплюнул в ответ наёмник.       Короткий выдох. Один удар сердца и в то место, где он находился мгновением ранее врезается смертоносное оружие, дробя бетон в крошку, а сам мужчина перекатом уходит в бок, в конце манёвра подхватив ранее примеченный кусок арматуры. Емицу больше не улыбается, смотрит с жгучей ненавистью в глубине карих глаз, окрашенных пламенем, и недовольно сжимает губы в тонкую полоску. А Клаусу наоборот хочется рассмеяться от того, насколько он был недальновидным, недооценив своего врага, позволив жажде мести застелить глаза.       И только на задворках сознания ненадолго проскальзывает сожаление, прежде чем он срывается с места, принимая чужую атаку на жалобно скрипнувший металл своего импровизированного оружия. Он так и не рассказал Ёши-чан, кем вероятнее всего ей приходится тот таинственный Свен Маер.

***

      Емицу раздражённо сплюнул на пыльный бетон и тыльной стороной руки провёл по лицу, стирая кровь, тонкой струйкой текущую из разбитых губ. Нестерпимо хотелось пнуть неподвижно лежащее у его ног тело, но непривычное уважение, мелькнувшее где-то глубоко внутри заставило его остановить уже занесённую для удара ногу.       Арматура. Кто бы мог подумать, что этот чёртов ублюдок будет использовать все подручные средства, цепляясь за свою жизнь.       Рёбра неприятно ныли, вероятно всего обзаведшись несколькими трещинами, или даже сломанные. Бок, только недавно полностью заживший после неожиданного визита Виндиче, вновь обзавёлся сквозной раной, в этот раз от обычной ржавой железки, ставшей практически смертельной в умелых руках.       Когда он, очертя голову, рванул в Японию, бросив все свои дела, то абсолютно точно не ожидал, что вместо мелкой неопытной девчонки против него выйдет матёрый наёмник. Да он и подумать не мог о том, что этот человек всё ещё жив. Впрочем, его странная связь с его приёмной дочерью, о которой он так ничего и не выяснил, тоже не вносила порядка в мысли мужчины.       Емицу совершил глупость, в очередной раз попался в умело расставленный капкан, поддался своим эмоциям, как ещё совсем зелёный мальчишка, и снова за это поплатился. Только девчонка, отравляющая его жизнь одним своим существованием, по-прежнему была жива и никак не хотела по своей воле уходить с поля.       Следовало решить эту проблему гораздо раньше, проявить больше внимания, как бы неприятно это ни было, и не доводить маленький кариес до того, что придётся удалять целый зуб. Идея выдать девочку замуж за одного из союзников пока так и не сыграла, вероятнее всего по вине не слишком расторопного мальчишки, занявшего пост десятого Каваллоне, но всё же. Факт оставался фактом: у него не было ни одного рычага влияния на эту маленькую дрянь, с каждым днём становившуюся всё большей проблемой. И он совершенно точно не знал, что от неё можно было ожидать. Время поджимало. Вонгола каким-то неведомым ему образом наткнулась на его личную проблему, разглядела в ней пламя Первого, и вполне возможно рассматривала её в качестве замены его сыну. Проблема из гипотетически возможной стала вполне реальной, не дающей ни на секунду расслабиться и перевести дыхание.       Следовало наконец осуществить то, что он так долго откладывал, надеялся, что удастся избежать, возможно боялся пойти на такой шаг. Он убивал не раз, при его работе остаться чистым не было ни шанса, но пойти на убийство подростка, девчонки которую он пусть и ненавидел всей душой, но растил, дал свою фамилию и позволял жить в своём доме на протяжении последних шестнадцати лет, было как-то неправильно. Что-то внутри грызло, такое же глупое, как и невольно проснувшееся уважение к уже мёртвому наёмнику.       Емицу зло цыкнул и недовольно качнул головой, отмечая небольшой шум в ушах. Всё-таки этот ублюдок, несмотря на разницу в силе, хорошо по нему прошелся.       Стоило признать, что убивать девчонку своими руками изначально было глупой затеей, но всё неожиданно закрутилось настолько, что он ни разу даже не остановился, чтобы всё как следует обдумать, ослеплённый страхом, что все его планы в один момент полетят коту под хвост. А сейчас, когда первое наваждение спало, вместе со смертью постороннего человека, мысли больше не метались в голове хаотично, позволяя разложить всё произошедшее по полочкам и прийти к наилучшему решению.       Номер независимой организации, услугами которых не брезговало большинство мафиозных семей, нашелся в его телефонной книге довольно быстро. Ребята работали чисто, точно, исполнительно, практически никогда не давая повода усомниться в своей компетентности, связанному с ними контрактом, заказчику. И было довольно иронично, что так сказать «горячая линия» срабатывала, стоило всего лишь сказать кодовое слово для маленькой сети доставки пиццы.

***

      Тсунаёши задумчиво закусила губу и зябко передёрнула плечами, когда вдоль позвоночника прошёлся очередной табун неприятных холодных мурашек, уже который за последний час. Интуиция, в последнее время не замолкающая ни на минуту, сводящая её с ума, казалось и вовсе решила её извести. Ещё с самого утра, что внутри неё будто сжалось в маленький комок и судорожно ревело, размазывая по абстрактному лицу сопли и слёзы. Всё тело сотрясал озноб, несколько раз поднималась температура, а пламя внутри окончательно вышло из-под контроля, отзываясь яркой вспышкой на любое резкое движение рядом.       Кёя, проснувшийся от того, что она умудрилась уронить чашку, когда тело дёрнулось от внутренней дрожи, лишь неодобрительно нахмурил брови и, невзирая на её сопротивление, насильно усадил на диван и, завернув в плед, отправился готовить чай самостоятельно. И только позже, когда она дрожащим комочком замерла у него под боком, сжимая в тонких пальцах обжигающе горячую чашку, наконец впервые за утро заговорил.       — Что с тобой происходит, зверёк? — он не упрекал, не ругал её за неуклюжесть или странное поведение, а просто интересовался, возможно волновался, ещё крепче прижимая к тёплому боку, когда тело снова пробила дрожь.       — Я… — сформировать то странное и непонятное, что уже который день не давало ей успокоиться, в слова было практически нереально. Казалось, что что-то из того, о чём в последнее время предупреждал внутренний голос уже произошло. Случилось что-то непоправимое, такое, после чего её жизнь никогда не станет прежней. Казалось, что кто-то тупым ржавым скальпелем наживую вырезает кусок её сердца. Всё внутри ныло, болело, орало от неизвестного ей горя, одновременно с этим замирая от ужаса, в ожидании того, что будет дальше. — Я не знаю… — собственный голос казался глухим, хриплым как после долгого молчания, или наоборот громкой истерики, когда истерзанные связки уже больше не в состоянии воспроизводить нормальный звук. — Что-то случилось. Что-то настолько ужасное, будто часть меня умирает, — она судорожно втянула воздух, — это так больно и страшно. Кёя? — на его имени голос сдал окончательно, превратившись в едва слышный жалобный шепот.       Ей как никогда нужна было его поддержка, нужна была уверенность, что она не одна в этом мире, пожирающем её сердце. Её Небо бесновалось, обжигало его пальцы, перебирающие её волосы, в попытке успокоить, смешивалось с его Облаком, огородившим её от остального мира. Губы, периодически касающиеся горячего лба, казались обжигающе ледяными. Заботливые руки поддерживали её дрожащие, когда она пыталась смочить горло уже остывшим чаем. Тело продолжала трясти, и в какой-то момент она даже не заметила, как оказалась у него на коленях, полностью укутанная тягучим пламенем Облака, его теплом и заботой, им самим. Просто вслушивалась в ровный стук его сердца, устроив голову на груди, в тихие срывающиеся с губ успокаивающие слова, льнула к теплу его тела.       Постепенно пламя успокоилось, перестало пытаться ненароком обжечь близкого человека за каждое осторожное прикосновение. Мурашки не бегали вдоль позвоночника, руки почти не дрожали. Только кусок сердца так и не вернулся на место, зияя отвратительной пустотой, напоминая о себе тупой болью и кровоточащими краями. В душе поселилось осознание, что она навсегда потеряла маленькую частичку себя. Что, что-то привычное и родное, навсегда пропало из её жизни.       На журнальном столике ожил мобильный телефон. Кёя подхватил аппарат первым, открыл крышку, давая мельком увидеть высветившийся незнакомый номер, поднёс к собственному уху.       — Да, — в отличие от тех моментов, когда он шептал ей что-то успокаивающее, уткнувшись губами в макушку, сейчас его тон казался слишком холодным, отстранённым, даже несколько деловым. Голос, доносившийся из трубки через слишком громкий динамик, был ей не знаком. — Я передам Тсунаёши всё, что нужно. У неё сейчас нет возможности ответить на Ваш звонок.       Собеседник на том конце провода, представился как Ву. Тот загадочный и таинственный Ву, о котором так много рассказывал Клаус, но которого она ни разу так и не увидела вживую.       Сердце сжалось и пропустило удар. После выхода из больницы, несмотря на несколько пропущенных вызовов, она так и не смогла дозвониться наставнику. Вместо привычного прокуренного мужского голоса в трубке раздавался механический женский, оповещающий о том, что абонент вне зоны доступа.       Ву говорил чётко, но достигал её слуха лишь обрывками слов, кусками предложений. Мужчина о чём-то сожалел, приносил извинения, просил держаться и, когда будет время, посетить Шанхай, для вскрытия завещания.       Каша в голове никак не хотела укладываться во что-то понятное, мысли мельтешили, перебивали одна другую, грозились разорвать черепную коробку на мелкие кусочки.       Такие страшные, странные и страшные одновременно слова, никак не должны были попасть в одну строчку, в одно предложение. Клаус и мёртв. Кто угодно, любое другое имя, любое другое слово.       Измученное за последнее время сознание, отказывалось воспринимать истину, отказывалось верить в услышанное, не хотело принимать то, что кусок, вырезанный из её сердца, настолько огромен. Больше не будет язвительных наставлений, шутливых перебранок, каких-то по-семейному тихих вечеров, когда стоило закрыть глаза и в душе колыхалось что-то тёплое, что-то что должно было быть между отцом и дочерью. Она больше никогда не будет кривить нос от горького запаха его крепких сигарет, не будет везде находить банки полные окурков, не будет улыбаться заботливо сваренному и на неё кофе в кофейнике и купленным по пути домой сендвичам, чтобы ей не приходилось думать о завтраке. Она так никогда и не сможет обогнать его в рейтинге организации, потому что теперь его имя вычеркнут из это рейтинга навсегда. Потому что теперь его больше нет…       Слёзы горячими солёными дорожками стекали к подбородку, жгли лицо, огромная чёрная бездна разворачивалась из пустоты в сердце, поглощая всё вокруг. Жалобный скулёж, словно от побитой собаки, в какой-то момент сменился громким криком, отчаянным, полным горя и боли. Болело всё, будто её душу, её суть пропускали через мясорубку и одновременно с этим сжигали в огне. Пламя, только недавно пришедшее в норму бушевало, вырывалось наружу хаотичными толчками, обжигая всё на своём пути, оставляя чёрные обугленные следы, как тот след, что теперь навсегда останется у неё на сердце.       И только чьи-то сильные руки, так отчаянно прижимающие её к тёплому телу, несмотря на буйство её Неба, чьи-то губы, касающиеся её макушки и бессвязно шепчущие какие-то слова, так и не доходящие до её ушей, чьё-то сердце, бившееся впритык с её, лишь только это не давало ей погрузиться во тьму окончательно, умереть, сгореть, вместе с выжженным куском сердца…