Задерживая дыхание

      Тсунаёши ещё никогда не чувствовала себя настолько отвратительно. Болела каждая клеточка, кровоточило сердце, щёки стянуло от соли подсыхающих слёз. Было противно… От себя, за то что не знала и ничего не смогла сделать, от него, за то, что бросил её одну, от всего мира в целом, за то что посмел отнять у неё одного из самых дорогих людей. Человека, заменившего ей отца, хоть она никогда не признавалась в этом вслух, а теперь уже никогда и не признается. Некому…       Хотелось снова разрыдаться. Орать от боли, от бессилия, от сломившего её горя. Но сорванные связки выдавали только сиплый шёпот, не приносящий никакого облегчения. Слёз больше не было, остались лишь стянутые солью щёки и пекущие, опухшие глаза.       Кёя мирно сопел рядом, даже во сне прижимая её дрожащее, сжавшееся в комок тело к себе, как самое дорогое сокровище. Чужое дыхание щекотало шею, ненадолго отвлекало, заставляло прислушиваться. Вот он рядом, живой, родной, тёплый, понимающий без слов, поддерживающий её в горе. Весь прошедший день она проревела у него на груди, под вечер прямо там и уснув, полностью опустошённой у него на коленях. А проснулась посреди ночи уже тут, в его комнате, всё также прижатая к тёплой размеренно вздымающейся груди. И если бы она продолжила плакать, он бы непременно проснулся, прошептал что-то успокаивающее, прижал к себе ещё крепче, позволяя ей выпускать всю ту боль, что разрывала изнутри, подводила за руку к краю бездонной пропасти, за которой была лишь пустота.       Вот только как бы ей ни хотелось и дальше придаваться трауру по дорогому человеку, что-то внутри подсказывало, что это далеко не конец. Что-то только начинается, только набирает обороты, закручивается, как тугая пружина, чтобы в конце выстрелить, окончательно погубив её хрупкий мир, который она с опаской выстраивала все прошедшие годы, и её саму. Клаус — только первая смерть. Первый труп на пути к чему-то другому, большему. Похоронный саван уже выдвинулся в её сторону, и либо процессия будет нести её тело, сломанной куклой лежащее поверх тел её близких, либо тело её неизвестного врага, так не вовремя вышедшего на охоту.       Она сама убьёт его. Своими собственными руками, своими силами, будет до последней капли крови защищать тот маленький крохотный уютный мирок, который не давал ей окончательно погрузиться в бездну. Если понадобится — она загрызёт своего неведомого врага зубами, но не даст ему отнять ещё хоть что-то. Решение, подминающее под себя все остальные мысли, было принято. Железно и бесповоротно. Только так. И даже если она после этого станет чудовищем — улыбки матери, тёплые руки Кёи, непринуждённая весёлая обстановка в рёкане — всё это, несомненно, стоило того, чтобы рискнуть собой, чтобы умереть с улыбкой на губах и без сожалений.       Часы размеренно тикали где-то в коридоре, но в сложившейся тишине этот звук казался неестественно громким, болезненно бьющим по ушам. Тсунаёши дёрнулась, попыталась сменить позу, что привело лишь к тому, что руки на её талии крепче прижали податливое тело. Девушка сдавленно пискнула, попыталась вывернуться из слишком крепкой хватки, чуть отползти вбок.       — Боги, зверёк, чего ты опять копошишься? — голос молодого человека, чуть хриплый ото сна, тягучий, тут же вызвал табун мурашек вдоль позвоночника.       — Я пить хочу?! — выдала она первое что пришло в голову, вопросительно, будто сама не уверенная в своём ответе.       Хибари медленно убрал руку, внимательно смотря на неё сонными глазами, практически чёрными в предрассветных сумерках. Тсунаёши аккуратно вылезла из-под тонкого одеяла и зябко поёжилась, когда голые ноги коснулись холодного пола. На её счастье парень не встал следом, только проводил недоверчивым взглядом до дверей, которые она осторожно прикрыла за собой.       Мысли впервые за последнее время оставались как никогда ясными. Чёткие действия. Простой и понятный план. Забрать рюкзак из выделенной ей комнаты со всем необходимым, который она так и не распаковала, тихо обуться и покинуть дом до того, как молодой человек поймёт, что что-то идёт не так. Она не имела права ввязывать его в это, не хотела, не могла. Да, он был безумно силён, он был хранителем её брата и по сути уже одной ногой стоял в теневом мире. Но несмотря на это, он всё ещё оставался обычным школьником. Возможно, он уже не раз избивал людей, калечил, пытал, но не убивал. Кёя ещё не был убийцей, не был человеком, перешагнувшим ту опасную тонкую грань, и она не имела права толкать его в бездну, пачкать своими по локоть измазанными в крови руками, заставлять переступить через себя в угоду её спокойствия. У него ещё был шанс спастись; она же уже давно перешла черту, сама сиганула в пропасть, пока ещё сдерживаемую почти переполненным сейфом в самой глубине её подсознания.       Стоило поспешить. Нужно было успеть выйти за калитку до того, как он пойдёт за ней, до того как она снова окажется в кольце его тёплых рук, пока мысли не потеряли ясность. Если она выйдет за забор, он уже не сможет её поймать. Тсунаёши слишком хорошо умела играть в прятки, чтобы позволить хищнику, пусть и очень дорогому её сердцу, поймать себя.       Улица освещалась первыми лучами солнца, когда она быстрым шагом направилась в сторону железнодорожной станции, путая следы. Свернуть в переулок, затаиться, стащить с бельевой верёвки кардиган от женской школьной формы, снова выйти на практически безлюдную улицу, только уже не в привычной толстовке, а в школьной форме, которую она не надевала, кажется, ещё с младшей школы. И только когда скорый поезд в Токио закрыл двери и тронулся, увозя её из родного города, она наконец позволила себе расслабиться и перевести дыхание.       Родной рёкан встретил её непривычной тишиной, будто вымерший, затаившийся на время, замерший. Не было привычного смеха Спайки, не ворчала Сузьюм, не бесилась Аой в ответ на едкие комментарии Неила, даже Ичиро, вечно погружённый в свой компьютер, и тот отсутствовал. Только практически звенящая тишина, разбавляемая тихим гудением работающей техники. В холодильнике обнаружилась банка холодного кофе и контейнер с салатом из ближайшей забегаловки. Но выбирать не приходилось, а после дня голодовки и такая нехитрая еда казалась райской пищей.       Мысли снова расплывались в голове, разбегались словно маленькие тараканы, не давая сложить происходящее в целостную картину. Было стойкое ощущение, что что-то всё время ускользает от её понимания. Маленький недостающий кусочек пазла, без которого она не могла оценить обстановку, составить точный план и решить, наконец, что делать дальше.       — Доброе утро, Ёши-чан, — девушка вздрогнула, дёрнулась всем телом, расплескав на футболку кофе, когда на её плечо опустилась чужая рука, с росчерками едва заметных морщин. — Я догадываюсь, почему ты вернулась раньше намеченного срока, и не скрою — рад тебя видеть, хотя мне бы хотелось, чтобы мы встретились при других обстоятельствах.       Фен Хао улыбнулся самыми уголками губ, немного грустно, понимающе. Под глазами мужчины залегли глубокие тени, а резче обозначившиеся морщины только подчёркивали внешнюю усталость. Казалось, что с тех пор, как она была здесь в последний раз, что-то случилось. Не только её личное горе, но и что-то такое, что пыталось перевернуть её устоявшийся мир, сдвинуть его с оси вращения.       — Просто трудное время. Не бери в голову, — ответил мужчина на так и не высказанные вслух мысли, усаживаясь в кресло напротив и раскладывая на столе две папки. — Я бы хотел сказать, что понимаю, но вероятнее всего это будет ложью. Даже несмотря на нашу работу, на кровь, в которой мы купаемся изо дня в день, мы всё равно остаёмся людьми, мы чувствуем привязанность и чувствуем боль. Но каждое горе индивидуально и не похоже ни на одно другое. Для каждого человека индивидуальный кусочек сердца, и индивидуальная боль, когда кусочек сердца умирает вместе с человеком, которому он был отдан.       — Вы, как всегда, попали в самую точку, — почти прошептала шатенка, стараясь справиться с подступившими слезами. Она уже наревелась, достаточно, и теперь стоило наконец взять себя в руки и разобраться со всем навалившимся дерьмом. И либо сейчас, пока для этого есть хоть капелька решимости, либо никогда. Ведь стоит хоть на секунду отпустить самоконтроль и она размякнет, потеряется в собственном горе и обезумевшем пламени.       — Где все и что это? — качнула головой в сторону журнального столика.       Мужчина чуть приподнял уголки губ, наблюдая за тем, как на лице его подопечной глубочайшая тоска вновь сменилась решимостью. У них всех сейчас были непростые времена: результаты битвы представителей оказались слишком неожиданными и повлекли за собой необратимые изменения в теневом мире. С одной стороны всё осталось как прежде, но большинство посчитало это каким-то особым толчком, тем самым идеальным долгожданным моментом, для начала изменений. Главы мафиозных кланов менялись, заново делились территории, набирала обороты наркоторговля. И под всеми этими завалами погибали офисы азиатского региона: работы приходило слишком много, для хоть и большой, но всё-таки ограниченной в ресурсах организации. Свободных рук не хватало, и если бы не ранее проведённый по бумагам отпуск и его личное заступничество, Тсунаёши бы тоже выдернули с больничной койки, стоило ей прийти в сознание.       — Все на работе. К счастью или сожалению, но после окончания битвы представителей у нас нет отбоя от клиентов. Рук не хватает, поэтому все трудятся как пчелки, чаще всего даже не возвращаясь в офис, — наблюдатель развёл руками.       — Стоило вызвать меня. Я тоже часть шестого офиса, — Тсунаёши недовольно поджала губы. Внутри подняла голову детская обида, что о ней забыли.       — Я собирался позвонить тебе в ближайшее время, но ты меня опередила, — усмехнулся мужчина, собирая лучики морщинок вокруг глаз. — Правда, вызвать тебя я собирался по другому вопросу. С текущими заказами ребята справятся сами — не маленькие.       — Папки? — она всё равно спросила это вслух, хоть ответ и так был очевиден. Её появление в рёкане не могло пройти незамеченным от наблюдателя, и в комнату отдыха он пришёл не случайно — он намеренно искал с ней встречи.       — Папки, — кивнул он, аккуратно пододвигая к девушке одну из них, чуть более потёртую и потрёпанную, будто её не раз держали в руках, открывали и закрывали обратно, переложив внутри листы, таскали с собой, неряшливо забросив в рюкзак вместе с повседневной мелочёвкой. — Это то, над чем работал Клаус Вагнер. Последний его заказ, который он так и не смог выполнить.       Руки дрожали, когда она осторожно переложила на колени кусок картона, стоивший жизни её наставнику. Резинки, придерживающие углы, плохо поддавались не слушающимся пальцам, а стоило её наконец открыть, как сердце на мгновение замерло, а после пустилось в бешеный галоп, наполненное яростью и злостью. С небольшой фотографии, приколотой скрепкой в углу стандартного бланка заказа, на неё смотрел человек, разрушивший всю её жизнь. Емицу, чёртов Емицу, который никак не мог успокоиться. Иногда ей даже начинало казаться, что пытаться разрушить её жизнь, уничтожать до самого основания её хрупкий мир, приносит ему поистине райское наслаждение.       Блондин с холодными карими глазами, которого она когда-то по ошибке звала папой, методично отбирал у неё всё. Шаг за шагом, мгновение за мгновением, стоило чему-то стоящему появиться в её жизни, стоило привыкнуть, привязаться, полюбить, как он тут же выскакивал словно чёрт из табакерки и оставлял за собой лишь выжженную землю. Когда она добилась успеха в учёбе и спорте — он разрушил её устоявшийся мир горькой правдой. Когда она наконец получила глоток свободы — туже затянул строгий ошейник, так что шипы защемили нежную кожу. Стоило ей на мгновение расслабиться и поверить, что ей ничего не угрожает — он тут же забрал у неё одного из самых дорогих людей.       Злость и ненависть разъедала сердце изнутри, истекала жгучей кислотой, доводила до исступления. Хотелось прямо сейчас вскочить с дивана, найти в своей комнате старую винтовку и вынести твари, испоганившей её жизнь мозги, пока она не забрала у неё что-то ещё. Пусть после винтовка расплавится, не сумев справиться с её бушующим пламенем, пусть руки прожжёт до костей раскалённым металлом, так что возможно она никогда больше не сможет стрелять, но пока этот человек ходит с ней по одной земле, дышит одним с ней воздухом — ни один из них не сможет спать спокойно. Он — потому что она для него как кость поперёк горла, которую зачастую можно вытащить только сломав пополам, она — потому что он не успокоится, пока не отберёт у неё всё.       — Как? — голос был тихим, чуть сиплым. Внутри вместе с её яростью клокотало пламя, металось по телу, обжигало, просило выпустить на волю, уничтожая всё на своём пути.       — Прости, Ёши-чан, я не знаю точно всех деталей, — улыбка, такая привычная и тёплая, враз пропала с лица наблюдателя, ставшего предельно серьёзным. — Это довольно старая история. Изначально в организацию планировали пригласить двух человек. Пару наёмников, которые довольно длительное время работали автономно, — видя её чуть удивлённо вздёрнутую бровь, добавил, — без поддержки какого-либо клана или организации. Но, к сожалению, мы опоздали. Один из знаменитой парочки был убит на римской крыше, другой надолго залёг на дно, в течение длительного времени отказываясь выходить на контакт. Собственно, пострадали ребята от Вонголы, которой неосторожно перешли дорогу, и одно из условий, поставленных Клаусом при вступлении в организацию — была возможность «легально» и официально расквитаться с Емицу.       — Свен Майер? — до этого она не знала, почему Клаус так нелестно отзывался о Вонголе. Теперь кусочек пазла был найден, всё становилось на свои места. Вонгола отняла у мужчины друга, практически брата, того самого Свена Майера, о котором она столько слышала и по чьим записям она училась управлять своим Небом.       — Да, Свен Майер, — подтвердил её предположения наблюдатель. — Он должен был войти в состав четвёртого офиса, но сейчас это уже не имеет значения. — Как раз в тот момент, когда ты была без сознания в больнице, твой наставник принял заказ из другого региона, шансы на успех которого были ниже 50 процентов.       — Почему организация его приняла? — её не волновало то, что перебивать старшего некрасиво. Ей просто нужно было знать, окончательно разложить всё по полочкам, узнать каждую крупицу информации, каждую деталь, понять наконец, за что умер её наставник.       — Это задание предназначалось группе из седьмого европейского офиса. При таких условиях шансы на успешное выполнение приближались к 90%, — он, казалось, и вовсе не обратил внимания на её поведение. — Но Ву, наблюдатель офиса к которому относился Клаус, сдержал своё слово и перехватил заказ. У твоего наставника была возможность отказаться или запросить помощь. Его никто не заставлял браться за это, по сути, самоубийственное задание в одиночку.       — Но он взялся… — шепотом проговорила Тсунаёши.       — Взялся, — кивнул Фен Хао. — И, как ты можешь видеть, проиграл. Заказ временно заморожен, высшее руководство ещё не приняло решения о том, что с ним будет дальше. Возможно отклонят, вернув заказчику неустойку, возможно перенаправят на других исполнителей.       Слушать рассказ наблюдателя было больно. Ещё не зажившее сердце снова кровоточило, в уголках глаз собирались непрошенные слёзы, сдерживать который приходилось с огромным трудом. Это казалось пыткой, чёртовой отвратительной пыткой, от которой нет спасения. И единственный выход — до крови закусить губу, чтобы не заорать в голос.       — А что во второй? — взять себя в руки было чертовски сложно. Мысли то и дело разбегались, отказывались принять происходящее, поверить в то, что Клауса убили ни обстоятельства, ни кто-то чужой, кого она сможет мысленно обвинить в смерти любимого наставника, а собственная самоуверенность и жажда мести.       — Во второй то, из-за чего я и планировал вызвать тебя в ближайшее время, — мужчина ещё сильнее помрачнел, сжал тонкие губы в ровную полоску, на усталом лице заметнее проступили тени. — Заказ.       — Для меня? — интуиция тихо шепнула, что она ошибается. Именно эта папка, а не та, в которой хранилась смерть её наставника, заставит девушку рвануть с места, наконец начать действовать.       — На тебя, — наблюдатель сам открыл папку и развернул её так, чтобы шатенке не приходилось читать вверх ногами. — Заказ на убийство Савады Тсунаёши.       Время будто замерло. Это казалось какой-то глупой, несмешной шуткой. Стоит чуть-чуть подождать, и кто-то выскочит из-за спинки дивана, корча забавные рожицы и давясь смехом, повторяя что-то в духе «Ёши-чан, ты бы видела своё лицо». Но ни из-за дивана, ни из-за шкафа выпрыгивать никто не спешил, а напряжение внутри всё нарастало.       К углу стандартного бланка заказа, заполненного мелким убористым почерком, красной скрепкой крепилась её старая фотография. Кажется, с летнего фестиваля, где ей лет тринадцать или четырнадцать, и лицо непривычно расслабленное и счастливое. А в графе имени заказчика, снова этот человек, испортивший её жизнь.       Мысли снова путались, натыкались одна на другую, перебивали друг друга. Казалось, что всё кончено. Она не сможет наставить дуло пистолета на кого-то из своих друзей, не сможет нажать на курок глядя в непривычно серьёзное лицо Спайки или грустное Аой. А её друзья… Смогут ли они переступить через всё, что они вместе прошли и пережили, и просто пустить в неё пулю? Или это сделает кто-то другой? Незнакомый, но тот, кому она была готова подставить свою спину, просто потому что она доверяла SOFFO.       — Ёши-чан, не стоит делать такое страшное лицо, — в её мысли нагло вторгся голос наблюдателя. — Никто не умер и никто не собирается тебя убивать. Такое иногда случается: заказчики тыкают пальцем в небо и случайно попадают на наших ребят. Не ты первая и не ты последняя.       — И что мне теперь делать? — слова мужчины хоть и приглушили разыгравшуюся панику, но полное спокойствие вернуть так и не смогли.       — Тут уже тебе решать: можешь сама убить заказчика раньше, чем он доберётся до тебя, когда наши аналитики через какое-то время ответят ему отказом, можешь попробовать откупиться или решить всё полюбовно. Организация в подобные дела не вмешивается. Мы растеряем всех клиентов, если сами будем их убивать. Единственное, чем мы можем тебе помочь — это фора в неделю. Информация и ресурсы организации по-прежнему в твоём распоряжении.       В голове была только звенящая пустота: ни мельтешащих мыслей, ни какого-то чёткого плана, что делать дальше. Она так ничего и не ответила наблюдателю — не было подходящих слов, не было самого ответа. Просто встала, машинально собрала бумаги с журнального столика, прижала папки к груди и на негнущихся ногах двинулась к выходу из комнаты. И только когда она потянула на себя ручку двери, её в спину догнал голос наблюдателя, тёплый, родной, домашний.       — Мы все тебя очень любим и ждём, Тсунаёши. Возвращайся к нам целой и невредимой.