Шаньго чжуань. Повести горной страны

ГЛАВА ТРЕТЬЯ РАЧИТЕЛЬНЫЙ ХОЗЯИН ПОДЛИВАЕТ ГОСТЯМ ВИНА, ЛИСТ ИЗ РОЗОВОГО КОНВЕРТА ПОПАДАЕТ НЕ В ТЕ РУКИ С Дуншаня мы вышли впятером. Нас с Го Сяоданем сопровождали молодцы торгового дома Чхве и ещё один человек, чьё присутствие навевало мысль о том, что к походу в столицу префект всё-таки не настолько равнодушен, как хотел бы казаться губернатору. С нами шёл Цзань Малый, заявленный как слуга директора Го. Я мог бы его и не узнать, если бы молодой сыщик и мастер перевоплощения сам не намекнул мне на свою личность — тут же приложив палец к губам. Вероятно, именно о нём в инструкции господина Чхве была приписка: «Во время пути не привлекай ничьего внимания к сопровождающим тебя людям и проявляй в отношении них предельную сдержанность». Едва ли дуншаньский правитель отправил Цзаня, только чтобы помочь мне с бегством на хуторе Кэчжу; ему предстояло и дальше следовать в Тайцзин, а стало быть, у префекта были там свои тайные планы. Мы шли без особой спешки. Пару раз нам довелось отгонять гуйшэней, но в целом прогулка до Кэджу выдалась спокойная, даже приятная. Красавец Люйшань призрачными очертаниями проступал через вуаль снегопада, и Го, выяснив, что я не бывал в этом городе, охотно рассказывал мне о семиступенчатых знамённых башнях. — Моя супруга родом с Люйшаня, и я, когда гостил у тестя, специально побывал у каждой башни, выясняя, какие девизы были на знамёнах раньше, а какие появились потом. Сами люйшаньцы, конечно, редко смотрят на шпили, но к наставлению всех горожан копии полотнищ вывешены на улицах в самых людных местах. Так, верхняя четвёрка девизов призвана была напоминать о войне с «Течением девяти принципов». Я помнил с уроков истории, что на несколько месяцев во власти мятежников оказалась почти вся внутренняя крепость Люйшаня, кроме Громовой башни на юго-западе. Оттуда префект и верные государю воины продолжали сопротивление до прихода столичных войск. После войны, рассказывал Го, над Громовой башней водрузили знамя: «Стойкий Люйшань». Над тремя другими — схожие девизы, со словами «верный», «мужественный» и «самоотверженный». Следующие четыре башни воспевали городские искусства и ремёсла; нижние — величие и процветание города. С утверждением секты «матушки Кён» на смену этим надписям пришли выдержки из трактата «О верности долгу». Город превратился в монументальный цитатник Люй-цзы: «Человек и место соответствуют друг другу», «Блеск талантов — в исполнении предписаний». И если меня такой размен истории огорчал, то спутник мой нимало не смущался. Мир красно-чёрных лиц и пёстрых повязок был ему даже уютней: науку «добродетельных сыновей» он освоил лучше классики, в цитатах ориентировался прекрасно, с лёгкостью указывал место каждой в первоисточнике и умело приправлял толкованиями. Может быть, я был бы благосклоннее к адептам «матушки Кён», если бы не видел, как это сообщество окончательно утрачивает связь с тем текстом, на котором якобы зиждилось, и вырождается в вычурный шаманизм. На одной из стоянок нам подвернулся расписной амулетик со словами Люй-цзы и целым лабиринтом защитных заклинаний, не имеющих, конечно, никакого отношения к философии верности долгу. Го с интересом покрутил вещицу в руках и пристегнул к поясу со словами: «Нужно обязательно это исследовать», — но всё это отдавало комедией, в которой манерный книжник неловко пытается прикрыть свои суеверия. В окрестностях Люйшаня двуцветные сектанты встречались нам то и дело, в том числе и среди батраков на хуторе Кэчжу, куда мы прибыли ровно через сутки после выхода с Дуншаня. Кэчжу — крепкое, зажиточное хозяйство, которому позавидовала бы иная деревня даже на плоскогорье. Опрятные домики, широкие выпасы, рощицы и кумирни — идиллию нарушает лишь пресловутая расселина, пересекающая островок с севера на юг и густо зашитая деревянными мостками. Владелец хутора, кореец по имени Квон Ун, перебрался сюда из Чжао лет десять назад и, по воспоминаниям местных, за пару лет изменил всё до неузнаваемости: «Раньше-то без слёз и не взглянешь. А нынче во всём видна хозяйская рука!» Мне было любопытно, какая часть этих похвал полагалась администратору Ли. Но даже если изначально роль Квон Уна была невелика, в дальнейшем его репутация заслуженно крепла. Окружающие превозносили его рачительность и радушие, а один из префектов даже пожаловал ему памятную арку с прославлением крестьянских достоинств. Сама хозяйская усадьба располагалась на западной половине островка и имела несколько построек для размещения гостей — недостатка в них никогда не было. Но, получив известие о том, что такого-то числа к нему прибудет губернаторская делегация, Квон Ун заблаговременно очистил хутор от постояльцев и наилучшим образом подготовился к встрече. Мы прибыли с лиянцами почти одновременно — они чуть раньше, — и я был очень рад увидеть среди них Доу Ифу, пусть и не в качестве главы делегации. Он уже больше года как лишился должности помощника губернатора и теперь руководил управлением по разбойным делам. Понижение связывали с тем, что на большой дворцовой ассамблее он так и не сумел примирить Шэн Яня со своим патроном. Казалось бы, благоволение Тао должно было вернуться после похода на «дикий край», когда на героизм Доу обратил внимание сам императорский шурин, но увы — хоть «наказание» и «поощрение» пишутся одинаково быстро, одно слово само просится на кисть, а на второе никак не хватает туши. Нужно сказать, делегация получилась весьма многочисленной — видимо, опасаясь, как бы «сопровождающие цисцы» на приёме у Шэна не оказались в большинстве, губернатор решил не ограничиваться четырьмя-пятью чиновниками, и от одного только Лияна их вышло двадцать — с нами, стало быть, двадцать два. И это не считая слуг и охраны. Квон Ун изрядно поломал голову, чтобы расположить такую толпу на ночлег, но вообще амбиции яньского правителя лишь способствовали исполнению плана господина Чхве. Такая помпезность подразумевает и богатые подношения, и ясно, что кто-то из делегатов припас столичным вельможам подарки от себя лично. Куда здесь без ночного нападения бандитов? Оно, можно сказать, полагается по закону жанра. За вечер, проведённый на хуторе, Доу Ифу неоднократно выражал опасения по поводу сохранности делегации, но делал это скорее ворчливо и лишь в беседе со мной — стало быть, её глава, лощёный господин Хуа, остался к ним глух. Но и это печальное обстоятельство меня скорее радовало. Хозяин потчевал нас до глубокой ночи, самолично наполнял учёным гостям кубки — и неудивительно, что за всё время я ни разу не пригубил хмельного, в то время как остальные делегаты, включая благоразумного Доу, к концу застолья едва держались на ногах, а иные были мертвецки пьяны. Мне с директором Го отвели флигелёк на самом краю усадьбы, по соседству с рощицей, пересыпанной капищами и истуканами. Провожая нас, управляющий всё извинялся и приговаривал: «Пусть на отшибе, зато в хорошем месте», — но только зря морозил горло: единственный, кому предназначались эти слова, Го Сяодань, сделав пару шагов, заснул на руках у прислуги. После таких-то возлияний он бы, наверное, растянулся и на стылых камнях. — Вот будет забава, напади сейчас настоящие разбойники, — хмыкнул потом Цзань Малый. — Все тверёзые нынче собрались под одной крышей, и та на околице. — Снег пошёл, — отметил про себя Ёнсин, а потом добавил словно невпопад: — Ну, ничего, придумают что-нибудь. Снаружи раз или два прошли слуги, кое-как освещая себе дорогу фонарями, и вот хутор совсем затих. Ночь была безлунная. Небо — затянуто облаками. Я дал себе слово не засыпать и дождаться нужного часа вместе со всеми, но, конечно, заснул. Меня разбудил тот же Цзань: — Всё, сударь, теперь не мешкаем, уж подали сигнал. Следуйте за мной — и постарайтесь не оставлять лишних следов! Перед тем как выйти из флигеля, я напоследок оглядел нашу комнату. Молодцы Чхве тихо, но быстро наводили в ней беспорядок, оставляя «признаки борьбы». Несчастный Го храпел уже на полу, среди тряпок и сломанной мебели. У входной двери было изрядно натоптано, частые следы тянулись на восток. — Смотри-ка, Цзань, отсюда кого-то, кажется, волокли по земле! — сказал я. — Да, видать, вас и волокли, сударь, — улыбнулся юный сыщик. — Давайте-ка успеем сбежать отсюда, покуда слободские удальцы не перебудили благородных забулдыг. Мне ведь ещё возвращаться! Мы обошли флигель по чужим следам и устремились в рощу, где нас перехватил давешний управляющий, и уже с ним я дошёл до полуобвалившегося капища. Там под расколотой замшелой плитой — большой и как будто неподъёмной, но на поверку относительно лёгкой — начинался тайный ход. Длинный и тесный коридор, заставляющий сгибаться в три погибели, уходил вниз и на восток, почти идеально прямо, лишь в самом конце расширяясь и делая поворот, за которым открывалась просторная площадка на самом краю расселины. Возможность наконец-то выпрямиться во весь рост, впрочем, едва ли делала это место привлекательнее: по дальней стороне не было ни перил, ни даже примитивного бортика, и хищный туман, стоявший почти вровень с площадкой, поминутно облизывал пол. С той же стороны сейчас слышались шум и крики. Спектакль начался. — Лишь бы действительно никто не свалился в пропасть, — сказал я больше самому себе. — Далеко отсюда до мостиков? — Сажени три будет, — ответил управляющий. — Но вы бы не проверяли и не выглядывали. Без света к краю подступать опасно, а со светом вас, чего доброго, сверху увидят. Нет, господин, сидите здесь, а через какое-то время за вами придут. Напоследок он вручил мне подслеповатый фонарь и конверт с обещанной второй порцией указаний господина Чхве. Но внутри конверта — а его я вскрыл тут же — обнаружился пустой лист. Я пробовал, насколько возможно, смотреть его на просвет, но ничего не увидел. Обычный лист не лучшей бумаги, неаккуратно сложенный втрое. Может, мне по ошибке передали неправильный конверт? Сам он был розового цвета, с печатью гостиницы «Цветы востока», а там, где полагалось имя адресата, вниз сбегало четверостишие: Весь я словно открытая рана. Эти взоры пронзают, как нож, Вырви, брось, моё сердце туману, Если я для тебя не хорош. Словом такой, в каких студенты и молодые бездельники отсылают своим пассиям анонимные и полуанонимные признания в любви. Ну, конечно, управляющий ошибся конвертом! Сложив лист, я убрал его обратно, но зацепился взглядом за слова «брось моё сердце туману» — и вдруг явственно понял, что эти стихи написаны почерком господина Чхве. Я сделал пару шагов к обрыву и, вновь открыв конверт, разложил его содержимое на подёрнутом туманом полу. Минут через пять лист стал влажным, дряблым — я боялся, он порвётся у меня в руках, — но в некоторых местах потемнел, проступили столбцы иероглифов, пока что недостаточно чётких, чтобы их разобрать. О «задохнувшихся записках», исполненных чернилами, которые проявляются при соприкосновении с ядовитым туманом, я прежде читал, но не знал, сколько на это требуется времени. Поэтому, придавив лист камнем, отступил в коридор и, сев у стены, невольно провалился в сон. Проснулся я оттого, что кто-то светил мне в лицо фонарём и тряс за плечо. — Сударь? Сударь, вы живы? Я поднял голову. Надо мною склонился Бянь Мэнцай, или Бянь Хэншу. Возникла шальная мысль, что господин Чхве по каким-то недоступным мне соображениям выбрал мне в дальнейшие провожатые именно этого человека. За доли секунды даже начало вырисовываться обоснование. Ведь кто бы лучше уберёг меня от ненужного внимания ищеек Шэн Яня, как не чрезвычайный докладчик Бянь — одна из таких ищеек, да ещё и с особыми полномочиями по трём провинциям северо-востока? Но дальнейший наш разговор перечеркнул все логические построения. — Вот это встреча! До чего же прихотлива судьба! — сказал он. — Верите ли, я ведь шёл на Дуншань и всё думал о вас — сколько мы не виделись. Шагал всю ночь, а с утра решил наведаться в здешнюю гостеприимную усадьбу. — Уже утро? — осоловело спросил я. — Сколько же вы так сидите и что здесь делаете? — рассмеялся Бянь и помог мне встать на ноги. — Слуги сказали, что на хуторе и без меня полно гостей, да ещё кого-то искали после ночной стычки с разбойниками. Тут, говорят, была заварушка — как назло, без меня! — но головорезы оказались жидковаты. Правда, одного постояльца потом не досчитались: видать, с нетрезвых глаз оступился и упал с моста. Мне дали провизии и посоветовали позавтракать где-нибудь в окрестных кумирнях, их тут много… — Он вдруг оживился и спросил с лукавинкой: — Милейший! А не вас ли всё утро разыскивали? Я выдавил из себя смешок: — Бросьте, драгоценный господин Бянь, меня привело сюда то же, что и вас: закрытые ворота и собственное любопытство. Как и вы, я заглянул в Кэчжу мимоходом, подкрепиться и выспаться. Как назло, на хуторе расположились лиянские чиновники во главе с господином Хуа, новым помощником губернатора, и хуторские слуги, накормив меня, отослали ночевать под присмотром истуканов. — Что же вы не выбрали кумирню поприличнее? Ведь эта продувается насквозь! — Приличные заняли до меня. Я не был во всех, но в тех двух, куда я заходил, уже спали другие люди. Вероятно, мои товарищи по несчастью. — Скорее бандиты, которые потом решили попотрошить несчастных лиянцев, — ухмыльнулся Бянь. — А о подземном ходе вы раньше знали? — Уверяю вас, нет! Я обнаружил его случайно. С детства не мог пройти мимо чего-то подозрительного, а эта замшелая плита отчего-то показалась мне странной. — Удивительно, до чего сходно мы рассуждаем! — Бянь был в восторге. — Наши пути пересекаются самым причудливым образом, и нужно иметь колоду вместо головы, чтобы не увидеть в этом указания судьбы. Куда бы вы ни направились, почту за честь сопровождать вас — Дуншань подождёт. Но вначале покажите, куда же ведёт этот коридор. Что вы здесь нашли? Я жестом хозяина проводил его на площадку у обрыва и, пока чрезвычайный докладчик с чрезвычайным интересом её осматривал, тихо подобрал с пола «задохнувшуюся записку» и, не читая, сунул за пазуху. — Убежище превосходное! — довольно сказал Бянь наконец. — Не удивлюсь, если здесь найдутся ещё какие-то потайные дверцы. Но искать их на пустой желудок не очень-то приятно. Предлагаю вернуться наверх и всё-таки позавтракать. Того, что мне дали, хватит на двоих. Возможно, делегация ещё не покинула Кэчжу и там, наверху, меня продолжали разыскивать, но я согласился. Бянь пошёл впереди, я за ним. Когда до выхода оставалось несколько шагов, он остановился: — Как странно. Впереди свет, и тянет свежим воздухом, а ведь я помню, что опустил плиту за собой. Я не сомневался, что с той стороны ждёт управляющий Квона, или Цзань Малый, или тот человек, о котором упоминал префект и который теперь должен был сопровождать меня до Цинбао. В ту минуту меня заботило только то, как бы теперь при необходимости отделаться от Бяня. — Едва ли там разбойники, — ответил я. — Раз уж мы выходим, давайте поторопимся, спина затекла. — Да, советую не задерживаться, — вдруг раздалось позади. Я оглянулся через плечо. Как и когда в коридоре появился ещё один человек, да ещё и бесшумно?! — Там всё же была потайная дверь! — с неуместным торжеством в голосе произнёс Бянь. — Вперёд, или придётся вас подгонять, — спокойно продолжил тот человек, и о стену коридора лязгнул металл. Бянь послушно продолжил движение, и я увидел, как у выхода кто-то подхватил его под мышки и вытащил наверх. То же самое произошло со мной. Кто-то отрывисто приказал: «Связать обоих и сразу же найти пакет!» Через бреши в стенах и потолке кумирни я видел, что уже не просто рассвело — стоял день. Действительно, сколько же я спал? И почему за мной не явились раньше? Перед нами были пять человек в одежде и раскраске сектантов «матушки Кён». Шестой поднялся сразу за нами. Поначалу я совершенно не понимал, в чьих руках мы оказались, но вдруг узнал одного из них — по той же самой примете, что и несколько месяцев назад. Вышитый оберег Мэйлинь. Чжуан Дэшэн. Итак, это «пурпурные лотосы». Каким-то образом они разведали, что я буду здесь и с материалами столичной библиотеки. На Бяня даже не тратили внимания, меня обыскали и в считанные секунды заполучили и пакет, и лист с указаниями господина Чхве. Среди «лотосов» выделялся один, требовательный и властный — безусловно, старший в этой группе. Он тут же осмотрел пакет, пестрее барсовой шкуры от печатей, вскрыл его, пробежал глазами содержимое и вдруг гневно сверкнул глазами: — Что же это такое? — Донесение в столицу, министру-блюстителю Шэну, — ответил я (всё-таки допрос шёл в присутствии Бяня). — Содержимое мне не известно, но оно было запечатано, вы видели сами. — Чушь! С начала и до конца! Другой «лотос», который в это время читал «задохнувшуюся записку», передал её главному, сказав негромко: — Он знал, что мы будем здесь. Бянь повернул ко мне голову и вскинул брови. Как я жалел, что не успел прочесть того, что читают «пурпурные»! Но так или иначе, их появление не должно было стать для меня неожиданностью. Более того, дуншаньский правитель предугадал его изначально, и можно предположить, что пакет так и должен был попасть к ним. «Лотосы» изучали инструкцию господина Чхве несколько минут, изредка перешёптываясь. Особое их внимание привлекал последний столбец, по которому главный неоднократно проводил пальцем. Один раз я различил раздражённое «Кто? Кто это?». Наконец он произнёс: — По кляпу им в рот — и берём с собой! Мы снова спустились в подземный коридор, от площадки через не замеченный мною проход свернули вправо и так прошли весь островок до южной оконечности. На выходе нас с Бянем связанными посадили в закрытый, задрапированный паланкин, так что уже очень скоро я потерял всякое представление о том, куда мы движемся.