Шаньго чжуань. Повести горной страны

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ БЯНЬ МЭНЦАЙ СТРАДАЕТ ЗА КОМПАНИЮ, «КАМЕРА МЁРТВЫХ УЧЁНЫХ» ОТВЕЧАЕТ НА НЕЗАДАННЫЙ ВОПРОС Кажется, за тот день похитители не сделали ни одного привала. Паланкин встал на твёрдые камни только на закате. Нужно ли говорить, что я, хотя почти и не спал прошлой ночью, всё это время не смыкал глаз. Занавеска отдёрнулась, в паланкин заглянул Чжуан Дэшэн. Он быстро освободил нас от верёвок и кляпов, тихо предупредил, чтобы мы ради собственной же безопасности не кричали и не пытались сбежать, и отошёл шагов на десять вперёд, к костерку, где сидел один из его товарищей. Через пару минут он дал нам по миске какой-то похлёбки и опять сел у костра. Где находятся ещё четверо, я не знал, и обратился к Бяню как можно тише: — Как вы себя чувствуете? — Паршиво, сударь. Мне верёвкой зверски перетянули ногу — ту, которую я сломал на мосту. Теперь, как повернусь, болит, хоть вой. Что это вообще за подлецы? — «Девять принципов», — еле слышно ответил я. — Да уж, впутали вы меня в историю! — выдохнул Бянь. — Как знаете, а я их баланду пробовать не стану. Мало ли что за отрава! Говорят, эти изверги могут вынуть из человека душу, сделать из него вроде марионетки. Лучше уж умереть от голода и жажды. И мы выплеснули содержимое мисок на землю. — Что им от вас нужно? — продолжал чрезвычайный докладчик, разминая затёкшие руки. — Вы, видимо, знакомы? Я только усмехнулся. — Можете не отвечать, раз такое дело… Стало быть, у вас с ними своя история. А меня взяли для компании, чтоб при случае прикончить — вам для острастки. — Эти слова врезались мне в память. После ужина нас вновь связали, а с первыми лучами солнца путь продолжился. Но путы держали уже слабее, и, пока нас несли, я исхитрился тихо освободить себя и своего товарища по несчастью. Вскоре после этого послышался громкий свист. Судя по ощущениям, в это время нас несли по мосту. После этого сигнала «лотосы» стремительно ускорили шаг и, достигнув очередного островка, поставили (чуть ли не бросили!) паланкин на землю. Впервые снаружи послышались их голоса. Из переговоров я понял, что «пурпурные» отбивают налёт гуйшэней и им не до нас. — Сбежим! — шепнул я. — До моста рукой подать, а там что-нибудь придумаем! — Не добегу… — Бянь похлопал меня по плечу. — Я знаю свою ногу. Для вас я обуза. Бегите один, только берегитесь гуйшэней. Увидимся на Дуншане! Но, памятуя сказанное накануне, я отказался от этой мысли. Это был последний наш разговор за весь путь в паланкине. Вечером нас, найдя освобождёнными, скрутили крепче прежнего. Теперь на ночных привалах нам лишь ненадолго вынимали кляпы, чтобы покормить с суповой ложки. И если во второй день мы ещё отворачивались от еды, то на третий голод взял своё. Голод, слабость и сон. Сколько ещё дней нас вот так несли связанными? Я этого совершенно не помню. Помню последнюю миску похлёбки, поданную отчего-то днём, а вскоре — скрип и грохот двух пар тяжёлых ворот. О месте назначения я странным образом знал с самого начала: пресловутая потайная крепость, та самая, из слышанного в детстве рассказа. Паланкин вновь поставили, отдёрнулась занавеска, и в сознании пробудился прежний трепетный ужас, смешанный с совершенно неуместным любопытством. Правда ли, что стены здесь сочатся кровью недавно замученных жертв — и она, ещё горячая, стекает меж светильников из человеческих черепов и дымится в желобках, обрамляющих коридоры? Правда ли, что в пол вмурованы распластанные трупы гуйшэней, а потолки усеяны пиками, любая из которых готова сорваться и вонзиться тебе в голову по безумной прихоти какого-нибудь маниака? Правда ли, что время от времени воздух в крепости подёргивается потусторонним мерцанием — его пронизывают жилки ядовитого тумана, терпимого для «лотосов» и совершенно невыносимого для пришлых? Всем этим леденящим душу подробностям я с жадностью искал подтверждения. Мы находились в голом, пустом зале со сводчатым потолком. Окон не было, но хватало света больших фонарей, расставленных на удивительно ровном, почти что зеркальном полу. «Лотосы» (а в зале их было не менее десяти) выглядели теперь совсем иначе. Если что-то и оставалось в них от сектантов «матушки Кён», так это некоторая ритуальная безликость. Но если «добродетельные сыновья» наносили красно-чёрный грим перед тем, как показаться на людях, то члены «Течения девяти принципов» расхаживали по горной стране как угодно, а лица скрывали, с позволения сказать, «во внутренних покоях» — в местах секретных собраний. Поверх одежды — широкий плащ-нарамник, большой отрез тёмной ткани с серебристой оторочкой и круглой прорезью для головы. В поясе такой плащ перехватывается белым шнуром, с которого у бедра свисает кожаная плашка с девятью кистями и тиснёным изображением лотоса о девяти лепестках. Это изображение, но уже нашитое, украшает и плащ — на груди и спине. Вместо огромных повязок на голове причудливые плетёные шляпы, похожие на перевёрнутые корзины. Такая шляпа скрывает голову целиком и разве что не стоит полями на плечах. На уровне глаз её прутья несколько реже, так что владелец может тебя видеть, а ты его нет. Напротив лица белой краской размашисто начертано число. У несших паланкин это были двойки; у старшего над ними — десятка; у тех, кто встречал нас в крепости, — девятки. Облачение такое носилось «лотосами» в крепости практически повсеместно. Разговоры (во всяком случае при посторонних вроде меня) не поощрялись, и рискну предположить, что члены этого тайного сообщества зачастую не знали личностей друг друга, довольствуясь приказами старших и сложными системами опознавательных знаков. Исключения, пожалуй, составляли некоторые «чётные числа», о чём будет рассказано далее. Нас вновь развязали и вытащили из паланкина. Ноги не слушались, колени подводили, и «девятки», в чьих руках мы теперь оказались, не столько нас держали, сколько поддерживали, шагая вглубь зала. Новые конвоиры пресекали все мои попытки оглянуться на Бяня, но я понимал, что его ведут (или волокут?) следом за мной. Сознание всё более и более путалось — как я тогда думал, от слабости. В дальнем конце зала я заметил несколько металлических крестообразных конструкций, которые принял за изощрённые орудия пыток, но меня просто провели мимо. Через двойные двери мы попали в хорошо освещённую круглую комнатку, из которой вело в общей сложности восемь или девять выходов. За спиной лязгнул замок, словно отрубая меня от Бяня, мы вышли на середину — и вдруг комнатка пришла в движение. Пол уходил из-под ног, я решил было, что это у меня кружится голова, но через несколько секунд понял: вращается само помещение, словно мы внутри юлы, которую снаружи неистово подстёгивает кнутом какой-то великан. Вращение ускорялось и ускорялось. Затем резкая остановка — и вновь повороты, теперь уже прерывистые, то в одну, то в другую сторону, не менее десяти раз. Наконец всё замерло, и конвоиры, всё так же держа меня за локти, направились к одной из безликих дверей перед нами. За нею начиналась крутая лестница вниз, на середине которой нас встретила ещё одна «девятка», теперь уже с факелом в руке. До попадания в «пурпурную» цитадель я твёрдо положил себе изучить и запомнить её как можно лучше: я не сомневался, что выберусь из этой передряги (не сам, так предусмотрительностью господина Чхве), а впоследствии смогу как-то использовать эти ценные знания, но после комнаты-юлы не то что не разбирал направлений, но вообще почти что перестал воспринимать происходящее вокруг. Одно было несомненно: я вновь оказался в подземелье, но теперь уже в полностью рукотворном коридоре. Вся цитадель «Течения девяти принципов», за исключением небольшой крепостцы с первым залом и комнатой-юлой, находилась внутри горы. Головокружение и слабость давали о себе знать всё больше. Кажется, ко всему этому появилось обострённое и вместе с тем искажённое восприятие запахов, и совершенно точно — тошнота. «Девятки» несли меня уже просто как мешок. Месиво однообразных коридоров, дверей, лестниц окончательно меня укачало, так что в зале, куда меня в итоге доставили, я оказался в полусонном-полубредовом состоянии. И, как выяснилось впоследствии, расчёт был именно на это. Хотя факелов и светильников здесь было гораздо больше, чем в коридорах, дальний конец помещения тонул в темноте. Обстановка же была ни дать ни взять — ямынь в час разбирательства. Вдоль стен всё те же безликие «лотосы», исполняющие в этой постановке роли судебных исполнителей, дробно молотят пол тяжёлыми посохами с заунывным гудением: «Су у д! Су у уд!» С меня сорвали одежду до нательной рубашки и заставили встать на колени. Рядом швырнули на пол Бяня, который, видимо, был доставлен иным путём. Вдруг весь свет погас, и на мгновение воцарился мрак. Вдруг осветилась как раз дальняя стена, и появилась гигантская, в два человеческих роста, грузная фигура в пурпурной накидке и высокой шапке. Лица было не различить, но я запомнил роскошные усы и бороду и даже без представлений сообразил, что перед нами не иначе как князь Яньло, судья преисподней во всём своём ужасающем величии. Рядом с ним поместился и сухонький секретарь, видимо, для контраста — чтобы великан казался ещё больше и страшнее. Начался допрос. Громоподобный голос «адского судьи» производил впечатление и сам по себе, а уж подкреплённый многоголосым эхом прочих участников постановки подавлял бесповоротно. Я уже не могу сказать, какие вопросы звучали на самом деле, а какие додумало моё воспалённое воображение. Язык отвечал будто сам — у разума не оставалось сил ни критически осмыслять услышанное, ни как-то продумывать ответы. Помню внезапно острое осознание того, что сейчас я толкаю в бездну и себя со своими домочадцами, и Чхве со всей дуншаньской слободой, и оставшихся «тайных учёных», пусть и не знакомых со мной лично, рассказывая что попало при этих мятежных сектантах, а главное — при господине Бяне. В те мгновения чрезвычайный докладчик — пусть связанный и распростёртый рядом на полу — страшил меня больше всего: я был уверен, что и он, невзирая на слабость и больную ногу, найдёт способ покинуть цитадель и обрушить всю мощь карательных ведомств на наши головы, — как бы ни улыбался мне до сих пор. Но эти сполохи ужаса гасли столь же быстро, как возникали, и я, вот так хлебнув обжигающей реальности, обмякал и вновь погружался в невнятную фантасмагорию. Перед моим лицом мелькали какие-то бумаги — вероятно, те самые, из пакета и конверта со стихами, — и я безвольно лопотал что-то под гром обличительных речей. Кажется, после меня говорил Бянь, но его голос, пусть и звучавший совсем рядом, словно шёл мимо меня, и я улавливал лишь гулкое эхо, не позволявшее восстановить смысл. Наконец меня окатили ледяной водой, и «Яньло» повелел отправить меня в сороковую камеру. Всё то время, что меня туда волокли, эта его последняя фраза гремела у меня в ушах, и то ли «адский судья» действительно исказил тоны в слове «сороковая», то ли они исказились уже в моём сознании, но из «камеры номер сорок» всё явственнее складывалась «камера мёртвых учёных». С этой мыслью я провалился в беспамятство… …Меня привёл в чувство крупный озноб. Я лежал на холодном полу под вонючим одеялом, кишащим какими-то насекомыми или сороконожками. В камере стоял невыносимый смрад. Тьма была непроглядная, на ощупь я понял, что с трёх сторон от меня решётки, а с одной — шершавая стена, через щели в которой по камере гуляет постоянный сквозняк. «Убийственный», подумал я тогда, страдая от холода, а позже оказалось — спасительный. — Кто-то здесь есть? — позвал я. Никто не ответил. Если не считать крысиного писка совсем рядом. Поплотнее закутавшись в мерзкое одеяло и подложив под себя какую-то ветошь, я сел ждать. Через некоторое время вошёл охранник-«девятка». Перед моей решёткой оказалась миска с варёными овощами, а под потолком — большой бумажный фонарь, наполнивший камеру светом. Последнее, впрочем, было сделано не ради меня, а для удобства ещё одного визитёра — тот, хоть и такой же безликий, держался начальственно и походил манерою на судейского секретаря или следователя. Его шляпу украшало число пятьдесят семь. — Надеюсь, наш постоялый двор не слишком вас разочаровал, — произнёс он с некоторой издёвкой в голосе. — Обстановка бедновата, но наилучшим образом способствует размышлению перед допросом. Следуя взглядом за его жестом, я оглядел узилище. Это было просторное помещение, рядами железных решёток рассечённое на узкие сектора вдоль стен. Сравню его с грудной клеткой, где по «грудине» может ходить охрана, а «рёбра» отведены заключённым. В каждом таком секторе, кроме моего, находились мертвецы: белые, обглоданные крысами кости, полусгнившие трупы и люди, умершие совершенно недавно. Я не смог бы сдержать ужаса, но голос подвёл меня, и крика не вышло. — Посидите здесь, приведите мысли в порядок, — продолжал меж тем «пятьдесят семь». — Мы уже услышали от вас достаточно, но вы сделаете нашу работу — и своё пребывание здесь — несколько короче, если соберёте мысли в кулак и при следующем разговоре сообщите нам подробности, о которых не вспомнили в первый раз. — А что я рассказывал в тот раз? — просипел я. — У нас есть протокол, подписанный вами и скреплённый отпечатком вашего большого пальца. — Но что именно я вам рассказал? — Обратитесь за подсказкой к собственной памяти. Остальное вам напомнят при допросе. После чего он с охранником удалился, словно оставляя меня наедине со смертью. Фонарь убирать не стали — видимо, чтобы я как можно дольше созерцал мертвецов, раздумывая о собственной участи. Что же я сказал на первом допросе — при «князе Яньло» и чрезвычайном докладчике? Я спрашивал себя мысленно; я не имею привычки, как некоторые, рассуждать вслух, да и разговаривать с комнатой мёртвых — то ещё удовольствие. Тем более странно и страшно было услышать от неё ответ: — Ты не сказал им ничего. В одном из секторов на противоположной стороне прохаживался, разминаясь, иссохший старик, похожий на обтянутый кожей скелет, разве что заросший бородой и длинными спутанными волосами. Он имел полное право выдержать сейчас театральную паузу и насладиться тем, насколько я потрясён его появлением, но продолжал как ни в чём не бывало, будто всё это время мы непринуждённо беседовали и это лишь очередная его реплика. — Во всяком случае — не сказал им главного. Судя по тому, что после допроса тебя решили подержать здесь, а потом вызвать снова, результатом они недовольны. Такое бывает, если действовать топорно, — сказал он и уселся в кучу тряпья, из которой, видимо, только что и вылез. И добавил презрительно: — Чего и ждать от нынешних двузначных… — Кто ты такой? — спросил я. — Короткая у тебя память, ты ведь столько раз спрашивал! — усмехнулся старик. — Хотя в прошлый раз, может, был и не ты, а вон тот паренёк в углу. — Он кивнул на полуразложившийся труп, подъеденный крысами. — Впрочем, это совершенно не важно и даже бессмысленно. Если я в который раз повторю тебе, кто я такой, от меня ведь не убудет. Я Мертворождённый Ли Бушуй, подлинный господин Чётное Число. Если помните, Симэнь Фу в роковой пещере близ Шанши упоминал о Чётном Числе, и я по прибытии на Дуншань я постарался узнать об иерархии «пурпурных лотосов» как можно больше. В том числе выяснил, что двух своих верховных руководителей они именуют «господин Нечётное Число» и «господин Чётное Число» — и в отличие от того же цензората, где из двух главных цензоров действительный всё же один, «Течение девяти принципов» с давних времён действительно было лишено единоначалия. Стоило мне одним только взглядом проявить интерес к словам старого узника, и можно было уже не задавать никаких вопросов. На меня посыпались истории одна другой удивительнее. Эти истории начинались откуда-то с середины и никогда не доходили до конца, обрываясь молчанием или тихим трескучим смехом. Набрёл ли я ненароком на родник великих тайн или нечаянно вскрыл гнойный нарыв чужого бреда, за неимением лучшего собеседника мне приходилось слушать в надежде уловить хоть что-то здравое и полезное.