В подполье

      Возвращаясь домой, Шейн вдруг заметил знакомую миниатюрную фигурку. Постойте-ка — это же новая секретарша Блейка! Та аппетитная молоденькая блондиночка, что он привел с собой на прием и весь вечер глаз с нее не спускал. Идет под руку с другим мужчиной. Прижимается к нему, они болтают и смеются. Пока Шейн смотрел им вслед, парочка дошла до подъезда и здесь, у дверей, крепко обнялась. Заинтригованный, Шейн скользнул в тень. Несколько минут блондиночка целовалась со своим кавалером так, словно им предстояло расстаться навеки; наконец они разомкнули объятия, и блондинка скрылась в здании. Кавалер ее — мужчина довольно высокий и крепкий, хоть и пониже Блейка, в дешевой одежде рабочего и с взлохмаченными волосами — подождал несколько секунд, словно желая удостовериться, что его подружка безопасно добралась до дома, затем двинулся в ту же сторону, откуда пришел.       Шейн пошел дальше, усмехаясь про себя. А ведь Блейк серьезно запал на эту штучку! — думал он. — Интересно, что он скажет, когда узнает, что она крутит шуры-муры с другим?

***

      ««Гюнтер» пришел домой в 19.40 вместе с «Изабеллой». Обсуждали последние побеги через Чекпойнт-Чарли. Пришли к выводу, что эти два случая друг с другом не связаны.       Упоминали бывшего мужа «Изабеллы», «члена партии №52».       Далее беседа перешла на частные предметы, не представляющие интереса.       Около 22.25 объекты удалились в спальню, где, по всей видимости, занялись сексом.       Далее в течение вечера и ночи ничего, представляющего интерес, не происходило».       Блейк отложил рапорт. После того, как Бет рассказала ему, что видела «Гюнтера» — то есть Шейна Уолша — за разговором с Конрадом, он распорядился установить в квартире у Уолша прослушку. Не то чтобы в самом деле подозревал его в работе на подполье; однако Блейк был человеком методичным и стремился ничего не упускать. Вполне возможно, что Уолш общался с Конрадом по какой-нибудь самой невинной причине. Но, может быть, и нет.       Однако надо соблюдать осторожность. Если выяснится, что комендант Штази прослушивает квартиру члена партии на основании такой сомнительной «улики» — его ждут серьезные неприятности.       Партия — единственная структура, стоящая выше Штази. Даже всесильный комендант Блейк должен опасаться партийцев, общаться с ними с оглядкой, безропотно выслушивать их нотации. И это бесило. Даже к Шейну — приятелю, на посторонний взгляд, почти что другу — он испытывал сложные чувства, порой больше напоминающие ненависть. И теперь следил за ним не только по профессиональным, но и по личным мотивам, с каким-то нетерпеливым злорадством ожидая, что Уолш в самом деле на чем-нибудь проколется — и, узнав его секрет, Блейк обретет над ним власть.       Забавно, подумал он, что Уолш все еще крутит роман с «Изабеллой». Он от Лори без ума — и, разумеется, не подозревает, что после работы она ублажает своего начальника. Точнее, ублажала до недавних пор. Вот уже больше недели Блейк не приказывал Лори задержаться в конце рабочего дня. Как бы порой ни хотелось расслабиться — он помнил об осторожности, понимая, что об этом запросто может узнать Бет. Ну почему, черт возьми, женщины все друг дружке рассказывают?       Отложив папку с рапортом о Уолше, Блейк вызвал в свой кабинет Бет.       — Бет, у меня для вас хорошие новости! — с улыбкой обратился он к ней, когда она села напротив.       Сегодня, в голубой блузке, оттеняющей цвет глаз, Бет была чудо как хороша. И снова ему подумалось, что глаза у нее совсем как у Ханны — такая же небесная лазурь. Всякий раз, когда он смотрел на Бет, в голове мелькали образы прошлого: очень похожая девушка — почти такая же! — обнаженная, в его объятиях, страстно прижимается к нему, смотрит в лицо огромными, широко распахнутыми глазами цвета неба, в которых — только доверие, только любовь… Что ж, когда-нибудь и Бет так на него посмотрит. Рано или поздно.       Бет заставила себя улыбнуться в ответ и ждала продолжения.       — Я добился разрешения на посещение вашего отца в тюрьме для вас, ваших брата и сестры.       Бет широко раскрыла глаза.       — Так отец действительно в тюрьме? Его судили? В чем его обвиняют?       Блейк подавил вспышку раздражения. К чему столько вопросов — почему бы просто не сказать «спасибо»? Он пододвинул к себе папку с личным делом Хершела Грина и сделал вид, что ищет нужную страницу.       — Так, кажется… да, вот: обвиняется в антигосударственной пропаганде и разжигании ненависти.       — Мой отец никогда никого не ненавидел, — недоуменно ответила Бет. — Против кого он «разжигал ненависть»?       Блейк захлопнул папку и сцепил руки поверх нее.       — Против партии, очевидно. Бет, это очень серьезное обвинение — и суд его принял. Даже самых близких нам людей мы порой по-настоящему не знаем… — На этом он умолк, надеясь, что новых вопросов не последует.       Бет опустила глаза, изучая свои руки.       — И сколько лет тюрьмы он получил? — спросила она слабым голосом.       «Достаточно, чтобы там и умереть!»       — Пятнадцать лет, Бет, — ответил он так мягко, как только мог.       Бет крепко зажмурилась, словно изо всех сил сдерживала слезы. Хотел бы он выйти из-за стола, обнять ее, прижать к себе — но сейчас это было явно не к месту, и Блейк просто протянул ей носовой платок. Она замотала головой.       — Вот по этому сопроводительному письму вы, ваши сестра и брат сможете попасть в Хохеншонхаузен. — Он взял сложенный документ и постучал им по ладони. — Это необычная ситуация, Бет. Хохеншонхаузен — тюрьма строгого режима, тюрьма для изменников родины. Как правило, посетителей туда не допускают. Я с трудом добился для вас этого одолжения — и, скорее всего, повторить визит вам не удастся.       Бет кивнула, и он протянул ей письмо.       — Теперь идите, — сказал он, взглянув на часы на стене. Было пять минут одиннадцатого. — Я позвоню на работу вашим брату и сестре и попрошу на сегодня дать им отгул. Вы встретитесь с ними у ворот тюрьмы. Здесь, в конверте, есть карта, в ней показано, как туда добраться.

***

      Почти полчаса прождала Бет у ворот тюрьмы Хохеншонхаузен, прежде чем увидела, что к ней спешит Мэгги — раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с изумленным и взволнованным лицом.       — Что случилось? Папу отпускают?       Улыбка Бет померкла. Она рассчитывала сообщить сестре хорошую новость — наконец-то они увидят папу! — но вместо этого пришлось разбивать ее надежды.       — О… нет. Нас просто пустят к нему. Мы сможем его увидеть. Один раз.       У Мэгги вытянулось лицо. Она подняла глаза на тюрьму за спиной у Бет — мрачное и внушительное здание из коричневого шлакоблока, окруженное стеной с колючей проволокой наверху, со сторожевыми вышками через каждые несколько десятков метров.       — Ох! А я надеялась… Ну, неважно. Господи, добиралась сюда целую вечность! Представляешь, этой тюрьмы нет на картах. Просто нет, как будто она не существует. Мне пришлось блуждать по округе и спрашивать у прохожих.       Бет тоже подняла взгляд на безобразные стены. Почему Штази считает нужным скрывать само существование этой тюрьмы? Из-за того, что в ней заключены опасные преступники — или потому, что никто не должен знать, что здесь происходит?       Они прождали еще полчаса, но Шон так и не появился.       — Может быть, ему не разрешили уйти с поста, — предположила Бет, притопывая занемевшими от холода ногами.       — Или он сам не захотел, — вздохнула Мэгги. — Ты же знаешь, он считает папу изменником. Ладно, пошли.       Бет подошла к охранникам на входе и протянула им письмо, полученное от Блейка. Охранники, окинув девушек подозрительными взглядами, приказали подождать. Прошло еще полчаса — и наконец у ворот появились две крепкого сложения женщины в форме и с суровыми физиономиями, взяли девушек за локти и провели внутрь. Там их развели по разным комнатам и приказали раздеться.       Услышав такое приказание, Бет сперва нервно рассмеялась: ей показалось, она ослышалась. Однако суровая надзирательница не улыбнулась в ответ.       — Я просто пришла навестить отца! — объяснила Бет.       — Раздевайтесь! — снова приказала женщина.       Пару минут спустя Бет, дрожа от холода, стояла на каменном полу босиком, в одном лифчике и трусиках.       — Снять все! — рявкнула надзирательница.       «Что бы мне ни пришлось вытерпеть, — напомнила себе Бет, — папе приходится в тысячу раз хуже».       Она разделась полностью и стояла, обхватив себя руками; по телу ее бегали мурашки. Надзирательница достала папку-планшет, и на Бет посыпались вопросы:       — Имя? Адрес? Дата рождения? Заболевания? Лекарства принимаете? Имена родителей? Их адреса? Связи с партией? Привлекались ли к суду?       Наконец, когда Бет уже думала, что сейчас замерзнет насмерть, вопросы закончились, и ей приказали одеваться. Надзирательница вышла. «Какого черта меня заставили раздеться? — думала Бет. — Она ведь даже не обыскивала ни меня, ни мою одежду!»       Одевшись, Бет вышла из комнаты и встретила Мэгги. Судя по тихому ужасу на лице, ее сестра подверглась такому же испытанию.       Их повели дальше, в глубины тюрьмы. Из зарешеченных окошек под потолком лился слабый, словно призрачный свет. Стены, пол — все здесь было бетонным, серым, холодным. Одни за другими открывались перед сестрами и с лязгом захлопывались за ними стальные двери. Повсюду витала вонь дезинфицирующих средств, за которой угадывался иной дух — дух унижения, насилия и беспросветного человеческого горя.       Бет бросила на Мэгги тревожный взгляд. По лабиринту коридоров они добрались, должно быть, до самого сердца тюрьмы — и, даже не будь на пути стальных замков, едва ли смогли бы сами вернуться обратно. Где-то вдалеке, в бесконечных коридорах, слышались отзвуки голосов и металлический лязг дверей.       — Ждите здесь, — приказала сопровождающая, та, что допрашивала Бет.       Сестры остановились перед очередной железной дверью без надписей, без всяких опознавательных знаков.       Прошло еще несколько минут. Дверь отворилась; на пороге появился охранник, оглядел девушек и громко выкликнул их фамилию, а затем отступил, пропуская их в комнату свиданий.       — Папа! — Обе девушки бросились вперед.       Хершел сидел за стальным столом в комнатке, залитой ярким искусственным светом. Он был обрит наголо — ни волос, ни бороды — и в первые секунды смотрел на дочерей так, словно их не узнал.       Бет бросилась его обнять, но охранники остановили ее и приказали девушкам сесть за стол напротив. Обе сели, с ужасом глядя на обритую голову отца, на наручники, приковывающие его к столу. Бет заметила, что и стол здесь привинчен к полу.       Она повернулась к охраннику.       — Неужели нельзя снять с него наручники, хотя бы на несколько минут? Здесь такое множество стальных дверей и замков! Вы же знаете, что он никуда не убежит!       Охранник молчал и смотрел куда-то в стену над ее головой.       Бет вздохнула и повернулась к отцу.       — Папа, как ты? Комендант сказал, что тебя осудили — но нам даже не сообщили, когда и где прошел суд!       Хершел долго молча смотрел на дочерей, переводя с одной на другую измученный, почти бессмысленный взгляд. Наконец на губах его проступила слабая улыбка.       — Девочки мои! –проговорил он дрожащим голосом. — Какие же вы красивые… девочки мои!       Мэгги наклонилась к нему.       — Папа, что с тобой произошло? Мы так ничего и не знаем — никто нам ничего не объяснил!       Хершел очень долго молчал: Бет даже подумала, что он не станет отвечать вовсе.       — Не стоит об этом говорить, — сказал он наконец. — Все равно тут ничего не поделаешь. Все хорошо, девочки мои.       У Бет болезненно сжалось в груди. Что он такое говорит? Что «хорошо»? Папа заперт здесь, как зверь в клетке — а ведь он никакой не преступник!       — Бет сказала, что тебя обвинили в политическом преступлении, — вставила Мэгги. — Но ведь ты никогда ничего противозаконного не делал!       На это Хершел отвечать не стал.       — Как Шон? — спросил он. — Как мой сын?       Девушки обменялись быстрыми взглядами.       — Он не смог прийти, — ответила Мэгги. — Но мы каждый день думаем о тебе. Все мы.       Хершел кивнул.       — Девочки, — проговорил он слабым голосом, — пообещайте мне кое-что.       — Все, что захочешь, папа! — ответила Бет.       Долго, очень долго он смотрел на них.       — Берегите себя, девочки, — сказал он наконец. — Смотрите не назад, а вперед, в будущее. Будьте счастливы. А обо мне волноваться не надо. У меня все хорошо, милые мои.       С ужасом и болью Бет смотрела на него — на изуродованного, сломленного, одинокого, такого маленького в мешковатой арестантской робе человека. Человека, так непохожего на ее сильного и бесстрашного папу. Что с ним сделали?! За что?! Она не могла говорить; по щекам ее струились слезы.       — Что значит «хорошо», папа? Как тут может быть «хорошо»?! — воскликнула Мэгги.       Голос ее дрогнул и прервался; она зарыдала вместе с сестрой. Даже взять отца за руку они не могли — только отчаянно, словно утопающие, цеплялись друг за друга.       — Все хорошо, — глубоко вздохнув, медленно повторил Хершел. — Все, все хорошо.

***

      Из тюрьмы Мэгги и Бет вышли рука об руку, с застывшими лицами. Ни одна не произнесла ни слова. Когда они завернули за угол, и тюрьма осталась позади, Мэгги остановилась у стены дома и, прижавшись к ней лбом, испустила долгий стон — стон горечи, гнева и безысходности.       — Как он может говорить, что все хорошо?! — вскричала она со слезами в голосе.       Бет молчала. Если бы папа умер, наверное, было бы легче, думала она. Лучше умереть, чем быть заживо погребенным в этом аду. Раньше можно было об этом не думать — но после сегодняшнего посещения забыть уже не удастся. Измученное лицо отца вечно будет стоять у нее перед глазами. Папа в тюрьме, умирает медленной и мучительной смертью, растянувшейся на годы — и они ничего, совсем ничего не могут для него сделать.       — Как же так? — воскликнула Мэгги, ударив кулаком по стене. — А еще говорят: у нас передовое общество! Гуманность! Справедливый суд!       — Тише, Мэгги! — вполголоса предупредила ее Бет. — Истерикой на улице ты точно делу не поможешь.       Она взяла Мэгги под руку и повела ее, как ребенка, по направлению к дому.       — Блейк не стал мне ничего объяснять, — говорила она по дороге. — Если он знает больше, чем говорит…       — Разумеется, он знает больше! — отрезала Мэгги. — Этот ублюдок — комендант нашего сектора! Может быть, он и приказал арестовать папу!       Бет представила себе, как Блейк сидит у себя за столом, листает личное дело Хершела, потом спокойно откладывает его в сторону и говорит с рассчитанным сожалением в голосе: мол, очень жаль, но больше он ничего не может сделать. Разумеется, врет. Он точно знает, почему папа в тюрьме. И сделать может намного больше, чем говорит. На что, интересно, он рассчитывал — что, увидев папу в этом кошмарном месте, Бет проникнется к нему благодарностью? Или даже… его полюбит?       ...Папка! Та папка. Личное дело Хершела Грина. Скорее всего, она все еще у коменданта на столе.       — Мне пора, — сказала Бет, резко остановившись. — Нужно вернуться на работу. Ты дойдешь до дома одна?       — Бет, подожди! Куда ты?       Но Бет уже спешила прочь.       — Личное дело папы! — ответила она на бегу. — Я должна сама его прочесть!

***

      Бет зашла в кофейню в нескольких домах от отделения Штази, села за столик у окна — и уже три часа пила одну-единственную чашку кофе. Отделение располагалось на другой стороне улицы, и главный вход его был отсюда прекрасно виден.       Комендант Блейк вышел из здания ровно в шесть. Десять минут спустя ушла и Лори. Бет встала, расплатилась за кофе и вышла.       В дверях она улыбнулась девушке за конторкой и направилась к лифту. На шестом этаже было пустынно и тихо. По предыдущему случаю, о котором до сих пор вспоминала с отвращением, Бет обнаружила, что дверь своего кабинета комендант не запирает. Слава Богу, она точно знает, что и Блейк, и Лори ушли домой! Оставалось лишь надеяться, что перед уходом комендант не стал убирать документы со стола.       Бет включила в кабинете свет и подошла к столу. Как видно, ей повезло — весь стол был завален папками и документами. Бет оглядела стол, разыскивая ту папку из коричневой кожи, которую комендант держал в руках утром. Кажется, эта…       »«Гюнтер» пришел домой в 19.40 вместе с «Изабеллой». Обсуждали последние побеги через Чекпойнт-Чарли. Пришли к выводу, что эти два случая друг с другом не связаны.       Упоминали бывшего мужа «Изабеллы», «члена партии №52»…       Нет, это что-то другое. Совсем не про Хершела.       Открыла другую папку — и сразу наткнулась на имя отца. На первых страницах увидела тюремные фотографии, копию паспорта, свидетельства о рождении, свидетельства о браке… Бет листала дальше, разыскивая обвинительное заключение или приговор. Вдруг перед глазами ее мелькнуло что-то знакомое. Почерк матери! Знакомый почерк на конвертах, отправленных из Западного Берлина и адресованных «семье Грин».       У Бет перехватило дыхание. Никаких писем от матери они не получали!       Все конверты были грубо вскрыты. Бет вытащила одно письмо. Написанное от руки, оно несло на себе дату трехмесячной давности.       «Милые мои, я все сильнее беспокоюсь. Вы не отвечаете на письма, и мне не удается ничего о вас узнать. Что с отцом?       Я обратилась к юристу, и он сказал так: самый лучший образ действий — мне остаться здесь, в Западном Берлине, и попытаться вытащить вас сюда. Возможно, правительство Восточной Германии согласится выпустить вас в обмен на что-либо. Такие случаи бывали. Однако для этого вам самим придется подать заявление о том, что вы хотите выехать на Запад. Не знаю, стоит ли это делать. Я слышала, что это бывает ловушкой — на людей, подавших заявление на выезд, смотрят как на изменников. Ходят слухи, что за ними начинают следить или даже бросают в тюрьму. Не знаю, на что решиться. Пожалуйста, дорогие мои, ответьте!»       Следующее письмо было отправлено двумя неделями раньше.       «Любимые мои, пожалуйста, ответьте мне! Не получая от вас ни слова, я прихожу в отчаяние. Что, если вы считаете, что я вас бросила? Мысль об этом для меня невыносима. Каждую секунду я думаю о вас. Каждую неделю обиваю пороги властей и умоляю вытащить вас оттуда — но американцы отвечают, что ничего не могут сделать. Таких разделенных семей очень много. Я теряю надежду. Люблю вас — но страшно боюсь, что в разлуке, в невозможности даже обменяться несколькими словами ваша любовь ко мне иссякнет. Как я боюсь вас потерять!»       — Не трудись читать дальше. Во всех письмах одно и то же.       Знакомый звучный голос раздался над ее головой, и Бет испуганно подняла взгляд. В дверях стоял комендант Блейк — и смотрел на Бет с таким выражением, какого она никогда еще не видела.       В глазах его, в непримиримо сжатых губах, во всем его облике была ненависть.       Быть может, чуть окрашенная обидой, разочарованием — он доверял Бет, а она его обманула; но эти человеческие оттенки терялись и меркли в ледяном пламени безжалостной, дьявольской злобы.       Наконец-то Бет увидела его истинное лицо.