В подполье

      — Черт! Ну и отделала она тебя!       Блейк поднял взгляд.       На пороге больничной палаты нерешительно мялся Уолш. На лице его отражалась неловкость — и, пожалуй, жалость. Трудно сказать, что хуже.       Блейку пришлось повернуть голову, чтобы разглядеть посетителя левым глазом. У него болела голова, от обезболивающих клонило в сон, но мыслил он ясно — и хорошо помнил слова врача. Ничего нельзя сделать. Правый глаз он потерял.       Много раз ему случалось видеть инвалидов войны — безруких, безногих. Теперь и сам он стал таким же… или почти таким же. Изуродованный, наполовину ослепший. С этим придется жить дальше.       И это сделала с ним Бет.       — Ты проверил? — спросил Блейк.       Уолш кивнул:       — Все верно. В личном деле не хватает одной фотографии. Как ты узнал?       Блейк стиснул зубы. Так он и думал! Эта хитрая сучка как-то добралась до его личного дела и выкрала фото Ханны! Но как? Ведь личные дела офицеров Штази хранятся в отдельном, надежно защищенном архиве. И зачем?       Он испустил тяжелый вздох. Зачем — понятно. Бет из тех неугомонных, что не верят на слово, кому необходимо во всем убедиться своими глазами. Должно быть, хотела удостовериться, что он рассказал ей правду. Как и с ее отцом. Черт, что ему стоило убрать со стола личное дело Хершела Грина? Тогда ничего бы не случилось. И Бет по-прежнему ему бы верила…       — Как ты и приказал, ее отправили в Хохеншонхаузен. Пока не допрашивали. Ждут тебя.       Странно: эта новость должна была бы вызвать у Блейка мстительное удовлетворение. Но он не ощущал ничего, кроме усталости и пустоты. К чему допрашивать Бет? Что она скажет? «Я люблю своего отца, а тебе не верю и боюсь тебя»? Как будто он сам не знает! И будет смотреть на него огромными глазами, полными боли и упрека — а он будет снова видеть перед собой Ханну… Ханну, которую — в этом Бет не ошиблась — так и не смог простить за то, что она позволила убить себя и дочь.       Там, в кабинете, он словно потерял рассудок. Не понимал, кто перед ним — Ханна или Бет, как будто они слились воедино. И, когда хлестнул ее по лицу наотмашь, и когда бил головой об стол, выплескивая на нее свою застарелую, годами копившуюся ненависть — это казалось так… так правильно!       Но приступ ярости рассеялся, оставив по себе лишь горькое похмелье.       Пора кончать с этой историей, думал он. Хватит. Пусть девчонка несколько дней попотеет за решеткой — а потом возвращается к себе на завод, где ей и место. И если она, или сестра ее, или брат еще хоть раз выйдут за границы дозволенного — он лично позаботится, чтобы вся семейка никогда больше не увидела света дня.       А если потом, по зрелом размышлении, Блейк все-таки решит, что стоит ей отплатить… что ж, где ее найти, он знает. И есть сотня способов испортить человеку жизнь, не сажая его в тюрьму.       — Нет, Уолш, — устало ответил он. — Я не буду ее допрашивать. Не смогу.       Уолш недоверчиво поднял брови.       — Да брось! Это ты, должно быть, от лекарств так подобрел. Черт, она же тебе глаз выколола!       — Можно сказать, я сам напросился, — сухо усмехнулся Блейк.       Уолш покачал головой.       — Что, даже обвинения в нападении ей не предъявишь? Блейк, я тебя не узнаю! Вот парень-то ее обрадуется, когда узнает, что его девчонка ткнула ножом офицера Штази и спокойно ушла домой!       Блейк прищурил здоровый глаз:       — Ее парень?       — Ну да. Какой-то мужик, по виду из простых. Видел недавно, как они целовались у подъезда. — Лицо Блейка потемнело, и Шейн довольно ухмыльнулся: — А ты что, не знал?       Кровь застучала у Блейка в висках. Перед глазами замелькали тошнотворные картины: Бет целуется с другим. Роется в его бумагах. Смотрит на него большими невинными глазами — словно не ее только что лапали грязные руки какого-то ублюдка! А он… черт побери, она выколола ему глаз — но он готов был ее простить! Искал ей оправдания! А она…       Все это время у нее кто-то был. Блейк рассказал ей о своем прошлом, доверил то, что не доверял больше никому — а она… быть может, в постели со своим любовником пересказывала ему эту историю, и они вместе смеялись над ним?!       Что ж. Она за это заплатит.

***

      — Дэрил, сейчас тебе нельзя делать ничего! Слышишь меня? Убивать Блейка нельзя. Пытаться освободить Бет - тоже. Даже не пытайся!       Дэрил судорожно затянулся сигаретой и ткнул окурок в пепельницу так, словно вонзал нож во врага. Было время обеда: они с Риком сидели за дальним столиком в «Шварцер Замт».       Как это случилось? — думал он. Как такое могло случиться?! Совсем недавно они с Бет целовались, и он уговаривал ее бежать — но она настояла на том, чтобы остаться. Опасность, которую обсуждали они тогда, даже ему самому казалась чем-то далеким, угрозой из неопределенного будущего… Но не прошло и двух дней — и произошло именно то, чего он боялся. И теперь Дэрила снедало ужасное чувство — уверенность, что он никогда больше не увидит Бет.       Какого черта она не осталась с Мерлом? Зачем вернулась домой? Должно быть, от потрясения и ужаса в голове у нее помутилось — иначе не объяснишь. Но сам он, Дэрил — почему вчера вечером не остался дома? Почему его не оказалось рядом, когда он был нужен Бет?!       — Что мне делать, я сам решу! — прорычал он. — А ты выкладывай все, что знаешь. От Мэгги я ничего не добился — она сама ничего толком не успела понять, за Бет почти сразу пришли. Сказала только, что у нее была разбита губа, и вся она залита чужой кровью.       Рик быстро огляделся кругом, проверяя, не подслушивают ли их. Затем повернулся к Дэрилу, устремил на него прямой, сочувственный взгляд. Честность и прямота — редкие качества для партийца: тем более Дэрил ценил их в своем соратнике.       — У Бет произошла стычка с Блейком. В его кабинете.       Дэрил наклонился к нему.       — В офисе, там, где сидят секретари? Или у него в кабинете?       Рик сжал челюсти; на виске его запульсировала жила.       — Нет. У него.       — Я прикончу эту сволочь! — прорычал Дэрил. –Он пытался ее изнасиловать, а теперь засадил за решетку!       — Ему тоже досталось. Он сейчас в больнице, говорят, потерял глаз. Дэрил, послушай меня. Сейчас нельзя терять голову. Времени у нас мало — сегодня или завтра Блейка выпишут. Что знает Бет?       Закусив губу, Дэрил пытался обуздать свои чувства и подумать спокойно. Однако его разрывали на части тревога, гнев и — неожиданно — гордость за Бет. Она в самом деле бесстрашная, думал он. Его Бет, его хрупкая девочка — настоящий боец! Не просто отбилась от мерзавца, но и сумела ему отплатить так, что на всю жизнь запомнит!       — Знает, что мы планируем наладить переправку в Западный Берлин по тоннелям метро, — ответил он, раздавливая окурок в пепельнице. — Знает, где находится одна из наших конспиративных квартир. Знает, что Мерл работает на Штази — и что не все им рассказывает. Знает, что я подпольщик. И что у меня есть свой шпион в партии.       — Это я-то твой шпион? — усмехнулся краем губ Рик. — Черт, Дэрил, эта девушка знает слишком много!       — Хочешь бежать? — спросил Дэрил. — У меня есть запасной план на крайний случай. Высоты не боишься?       Рик ответил ему долгим взглядом.       — А ты? Ты сбежишь?       — Бросить Бет? Черта с два!       — Так я и думал. Я тоже никуда не побегу. Смотри: у Блейка нет причин в чем-то подозревать Бет. Он на нее напал — она, защищаясь, выколола ему глаз. Это никак не связано с подпольем. Обычная уголовная история.       Дэрил медленно кивнул. «Жаль, меня там не было! — думал он. — Жаль, что я не видел, как этот ублюдок корчится в крови! И не прикончил его своими руками!»       — Сейчас он ни о чем не подозревает, — говорилРик. — Но, если кто-то совершит на него покушение или попытается пробраться в Хохеншонхаузен — а попасть туда ты не сможешь, поверь мне –у него возникнут подозрения.       Дэрил открыл рот, готовый разразиться гневными восклицаниями. Что же — он должен сложить руки? Спокойно сидеть дома, пока Бет допрашивают, быть может, пытают?!       — Я расскажу тебе, что будет дальше, — продолжал Рик. — Несколько дней, может быть, неделю он подержит девушку в тюрьме. Попугает. Но выдвигать против нее уголовное обвинение не будет — это ударит по нему самому. Бет умная девушка, скорее всего, она сама это сообразит.       Дэрил задумался. Как ни ненавистна была ему сама мысль о бездействии — он понимал, что Рик прав. Суд над Бет ударит по самому Блейку. Человек на таком высоком посту должен быть безупречен: обвинение в «моральном разложении» для него опасно. Даже если суд не признает, что Бет действовала в состоянии самообороны — подробности этой истории, дойдя до высоких партийных чинов, вызовут скандал, и, скорее всего, у Блейка будут серьезные неприятности.       И подозревать Бет в работе на подполье у Блейка в самом деле нет причин. Он напал на девушку — она защищалась. При чем здесь подполье? Если она будет молчать… если сумеет себя не выдать… и если сам Дэрил…       — Черт побери, Граймс! — почти простонал он. — Я так не могу! Я не привык сидеть сложа руки, когда моим людям нужна защита!       — Что ж, Дэрил, привыкай. Единственный способ защитить Бет сейчас — не привлекать к ней внимания. Не подводи ее.

***

      Они явились за Бет, когда Мэгги стирала кровь с ее лица и рук: пятеро неприметных мужчин в коричневых пальто, шарфах и начищенных до блеска ботинках. На улице и поодиночке они не привлекли бы ничьего внимания. Но костюмы их были одинаковыми, словно униформа, и лица носили такое же одинаковое выражение, суровое и непреклонное.       К изумлению и ужасу сестер, они вошли в квартиру, открыв дверь своим ключом.       — Фройляйн Грин, — сказал один из них, — прошу вас пройти с нами.       Бет, молча принимая свою судьбу, потянулась за пальто; но мужчина вырвал пальто у нее из рук и крепко схватил ее за локоть.       Ее вывели на улицу. У подъезда стоял фургон с надписью «Рыба». Но внутри оказалась вовсе не рыба: там была длинная скамья и над ней несколько решетчатых клетушек, таких низеньких, что и не выпрямишься в полный рост. У дверей изнутри дежурил солдат с автоматом. Бет втолкнули в одну из клетушек и заперли. Двери фургона захлопнулись за ней; она осталась в полутемном фургоне вдвоем с охранником.       Фургон неторопливо катил по улицам Восточного Берлина. Куда он едет, Бет не знала, но догадывалась — должно быть, в Хохеншонхаузен. И в самом деле: когда фургон остановился, ее вывели во двор, огороженный высокими стенами с колючей проволокой наверху, и перед собой Бет увидела знакомые бетонные стены.       Все было очень похоже на вчерашний день: только теперь, когда Бет приказали раздеться, она не рассмеялась в ответ — и одежду ей не вернули. Вместо этого облачили ее в синюю тюремную робу, сфотографировали в фас и в профиль, сняли отпечатки пальцев. Тюремщицы почти к ней не обращались — только отдавали короткие, лающие приказы: «Встать! Сесть! Повернуться!» — но чаще просто толкали ее или тащили из комнаты в комнату, словно неодушевленный предмет, больно, до синяков сжимая ей плечи и локти.       — В чем меня обвиняют? — спрашивала Бет. Раз ее бросили в тюрьму, значит, должно быть обвинение!       Но тюремщицы словно не слышали.       Потом Бет повели по бесконечным коридорам. Тяжелые двери открывались и с лязгом закрывались за ней. Открылась очередная дверь; охранники втолкнули Бет внутрь. Дверь захлопнулась за ней, лязгнул замок, и послышались удаляющиеся шаги.       Бет огляделась вокруг. Она стояла в крошечной камере, размером едва ли два метра на полтора. На потолке горела резким холодным светом флуоресцентная лампа. В дальнем углу возвышалась «параша» без сиденья и без крышки. Ни стула, ни кровати в камере не было. Не было и окон.       Бет присела на бетонный пол у стены, обхватив руками колени. Ее била дрожь — и не только от царящего в камере холода.       Начав работать на подполье, Бет не раз задумывалась о том, что может попасть в тюрьму. И всегда говорила себе: что ж, это не так уж страшно. Конечно, в тюрьме тяжело и скучно, но это можно пережить, если оказался там за то, о чем не жалеешь.       Но теперь она поняла, как ошибалась. Самое страшное в тюрьме — не холод, не неудобства, даже не отсутствие свободы. Самое страшное — что здесь ты перестаешь быть человеком. Тюрьма — это не место, а состояние души: одиночество и беспросветное отчаяние.

***

      Бет не знала, сколько времени провела в камере. Дважды сквозь «кормушку» в двери ей просовывали скудную пищу — поэтому она решила, что, должно быть, прошло около суток. Ей удалось немного поспать, свернувшись калачиком на холодном полу, но сон ее был неглубок и прерывист.       Наконец дверь распахнулась. Охранник вошел внутрь, схватив Бет за локоть, вздернул на ноги, вытащил в коридор, надел на нее наручники; все это — молча, не глядя ей в глаза, словно возился с бездушной вещью.       Снова Бет повели по коридору; снова открывались перед ней и с лязгом захлопывались за ней железные двери. Один раз высоко на стене Бет заметила окно — за окном была тьма. Значит, в самом деле прошли сутки?       Отворилась дверь, и Бет втолкнули внутрь.       Перед ней, за металлическим столом, сидел человек в безупречно отглаженной форме. Густые темные волосы его частично скрывались под повязкой; повязка пересекала лицо и скрывала под собой один глаз. Во втором глазе, устремленном на Бет, читалась непримиримая ненависть.       — Здравствуй, Бет, — спокойно сказал он. — Присаживайся, и поговорим откровенно. Думаю, тебе есть что мне рассказать.