В подполье

      — ...Нет. Я этого не сделаю.       Дэрилу хотелось ударить Рика наотмашь. Стереть с его лица это каменно-упрямое выражение. Неделю, уже почти неделю Бет под арестом — а Рик все твердит, что надо сидеть тихо и ничего не предпринимать!       — От тебя ничего больше не потребуется, — процедил Дэрил. — Только план Хохеншонхаузена. Такой же, как планы подземки, которые ты раздобыл для меня. Остальное я сделаю сам!       Наклонившись к нему через стол, Рик ответил яростным шепотом:       — Я рисковал своей головой, добывая для тебя планы метро, потому что в этом есть смысл! Но пытаться вломиться в тюрьму Штази — просто самоубийство. Гребаное самоубийство.       Дэрил сжал кулаки.       — Ты этого не знаешь! Что, если там есть слабое место? Что, если я его найду?       Рик с силой опустил на стол стакан с виски.       — Послушай меня. Никаких слабых мест там нет. Эту тюрьму построили русские в конце войны. Для пленных нацистов. И сделали все, чтобы ни один нацист оттуда не выбрался. Без ведома и согласия Штази никто и ничто не сможет ни войти в Хохеншонхаузен, ни оттуда выйти. Ты, Дэрил, можешь многое — но ты, черт побери, не волшебник!       Дэрил откинулся на спинку стула, обводя бар мрачным взглядом. Вынужденное бездействие сводило его с ума. Кровь закипала в жилах и яростно стучала в висках. Почему не арестовали его? Это он должен был оказаться за решеткой, он должен был вступить в поединок с Блейком — он, а не Бет!       Глубоко вздохнув, Рик продолжил:       — Все мы знали, чем рискуем, когда связались с подпольем. Все. И Бет тоже. Поверь, она не хочет, чтобы ты или кто-то еще в группе жертвовал жизнью ради нее. Вспомни, что ты сам постоянно нам твердил: «Если меня возьмут — не пытайтесь меня выручать, забудьте обо мне, уходите на дно!»       — Ее взяли не из-за этого, — процедил Дэрил сквозь стиснутые зубы. — Это не связано с подпольем. Это все Блейк!       — Попробуй проникнуть в тюрьму — и это станет связано с подпольем. Блейк сразу поймет, что тут что-то посерьезнее простого парня, защищающего свою девушку! Мы ничего не можем сделать, Дэрил. Смирись. В жизни случаются вещи, с которыми мы просто ничего не можем поделать.       Дэрил вскочил, не в силах поверить, что Рик угощает его такими утешениями.       — Вот как? Значит, так ты себя утешаешь, когда Блейк трахает твою жену?! А если бы в тюрьме оказалась Лори…       Рик предостерегающе поднял руку.       — Если бы в тюрьме оказалась Лори — в тот же день арестовали бы нас всех. Но Бет другая. Бет сильная. Она выстоит. Просто подождем.       Дэрил отшвырнул стул.       — С меня хватит! С тобой или без тебя — но я это сделаю!       Рик так же поднялся с места. Взгляды их скрестились: один — полный гнева и отчаяния, другой — твердый, непоколебимый.       — Тогда ты разом покончишь и с собой, и со мной.

***

      Бет обмякла на табурете, не в силах сидеть прямо; голова ее то и дело клонилась на грудь. С холодной улыбкой Блейк протянул ей перьевую ручку.       Он был недоволен — допросом, собой. Всем. Бет так ни в чем и не призналась. Десять дней почти без сна, в ответ на сотни каверзных вопросов твердила одно и то же. С первой их встречи он понял, что искусно лгать Бет умеет — но лжет ли сейчас? В самом ли деле ей нечего скрывать?       Уолш мог ошибиться и принять за Бет кого-то другого. В конце концов, он и видел-то ее толком всего один раз. Быть может, это не она целовалась на улице с незнакомцем. Быть может, родители в самом деле никогда не критиковали правительство при ней. Быть может, ей нечего скрывать, а ему не в чем ее винить. И все же… Блейка не оставляло чувство, что он что-то упустил.       Быть может, он необъективен? Ведь Бет для него — не просто еще одна подозреваемая. Как ни старается он смотреть на нее бесстрастно, как на десятки других узников и узниц, прошедших перед его глазами за много лет, которых требовалось сломать и подчинить своей воле — не может. При взгляде на нее внутри у него все переворачивается. Кипят, раздирая душу, противоречивые чувства: ярость, жажда мести, невыносимая горечь. Вид у нее жалкий: бледная, словно восковая кожа, спутанные волосы, запавшие глаза, обведенные темными кругами. Глаза красные — у себя в камере она плачет. Как хотел бы он, чтобы Бет заплакала перед ним! Как хотел бы увидеть ее сломленной, растоптанной, восторжествовать над нею! Быть может, тогда… Но на допросах Бет не пролила ни слезы.       И отречение, которого он требует от нее сейчас — уловка, дань его тщеславию. Пусть Бет отречется от своих драгоценных родителей. Пусть уйдет отсюда, чувствуя себя побежденной. Если ее мать вздумает вернуться — ее немедленно арестуют, и отречение дочери станет свидетельством против нее на суде. Чтобы отомстить, этого достаточно.       Он все же победит. А дальше Бет пойдет своей дорогой, и… и все наконец закончится.       — И кто будет следующим? — пробормотала Бет. — «Изабелла»?       Голос ее звучал совсем невнятно; поначалу ему показалось, что он ослышался.       — «Изабелла»?       — Сам знаешь. «Изабелла» и «Гюнтер».       Блейк сощурил свой единственный глаз. «Изабелла» и «Гюнтер» — кодовые имена Лори Граймс и товарища Уолша! Но откуда знает об этом Бет?       Ах да, конечно. Она же рылась в бумагах у него на столе. Там был и отчет, касавшийся этих двоих. Но знает ли Бет, кто скрывается за этими прозвищами?       — «Изабелле» здесь не понравится… — протянула Бет и, слабо улыбнувшись, покачала головой. — Здесь нет шелковых чулок.       Блейк мысленно выругался. Знает! Знает, что Штази установила слежку за товарищем Уолшем, видным партийцем — и ничего подозрительного не обнаружила. Если это выплывет наружу, у Блейка будут серьезные проблемы. Следить по туманным причинам или вовсе без причин можно за простыми людьми — но не за членами партии. Партия неприкосновенна, за любым покушением на ее власть следует суровая кара.       Блейк отложил ручку и задумался. Почему Бет заговорила об этом только сейчас, на десятый день допроса? Могла бы выложить все, что знает, в первый день — и предложить отпустить ее под условием, что она забудет об «Изабелле»…       Но она поступила куда умнее. Выдержала все испытания, доказала свою чистоту перед партией и правительством. И только после этого выложила свой козырь!       Блейк скрипнул зубами — а затем, выхватив листок с «отречением» из безжизненной руки Бет, отшвырнул его в сторону. Будь она проклята! Она все-таки победила!       Он хотел заговорить, но, взглянув на Бет, увидел, что она уже крепко спит. Охранник, стоявший у нее за спиной, поднял винтовку, чтобы разбудить Бет ударом приклада — но Блейк покачал головой.       — Переведите ее в камеру отдыха, — вполголоса приказал он.

***

      Бет открыла глаза. Она чувствовала себя… как-то по-другому. В голове прояснилось, веки больше не весили по тысяче тонн. Огляделась вокруг — и мир встретил ее четкими линиями и благословенной тишиной. Она спала. Господи, она выспалась! Бет уже смирилась с мыслью о смерти или безумии; но призраки растаяли без следа, остались в прошлом вместе с долгими бессонными часами. Откинувшись на подушку, Бет зарыдала: впервые за эти бесконечные дни она плакала от облегчения, а не от отчаяния.       Наплакавшись, она села — и обнаружила на тумбочке рядом с постелью кувшин с водой и чашку. Во время допросов кормили и поили ее скудно, и сейчас Бет почувствовала, что умирает от жажды. Она жадно пила, пока кувшин не опустел — а затем снова провалилась в сон.

***

      Явились охранники и повели ее прочь из камеры. Точнее, потащили: идти Бет почти не могла. Двое солдат закинули ее руки себе на плечи, ноги ее волочились по земле. Долгий освежающий сон вернул здравый рассудок, но измученное тело по-прежнему с трудом ей повиновалось.       В проходной комнатке с голыми стенами с Бет сняли тюремный комбинезон и грубо натянули одежду, в которой ее арестовали. На манжетах у себя Бет заметила бурые пятна крови. Крови коменданта.       Свежий воздух во дворе тюрьмы дохнул ей в лицо, и на глазах у Бет снова выступили слезы. Пошатываясь и спотыкаясь, она почти побежала к воротам, в нетерпении поскорее выбраться из этого страшного места. Ей казалось, что она тонула, но теперь стремительно выныривает на поверхность.       Наконец она за воротами! Улица тиха и пустынна: лишь огромный черный автомобиль, громко урча мотором, преграждает ей путь. Бет огляделась вокруг. Может быть, ее встречает Мэгги? Вместе они выйдут на более людную улицу, поймают такси…       Но охранники не спешили отпускать Бет. Ее повели к черному автомобилю.       — Подождите! Куда вы меня… Что происходит? — спрашивала она — но они словно не слышали.       Дверь со стороны пассажирского сиденья распахнулась. Бет втолкнули в машину, и дверь захлопнулась за ней.       — Доброе утро, Бет.       Блейк! В своей безупречной униформе и фуражке, руки в черных перчатках лежат на руле.       Нет! Только не снова он!.. Бет схватилась за ручку двери, пытаясь выскочить из машины — но водитель уже нажал сцепление, и автомобиль, набирая скорость, плавно покатился по улице.       — Как спалось? — светски-любезным тоном поинтересовался Блейк.       Бет вжалась в сиденье. Рухнули все ее надежды! И то — не наивно ли было думать, что ее просто отпустят, что Мэгги встретит ее у ворот? Бет не понимала, почему Блейк прекратил допрос и оставил ее в покое: это выглядело каким-то чудом. Но, как видно, чудес не бывает. Пусть из Хохеншонхаузена ее выпустили — но от Блейка ей не избавиться.       По дороге он заговорил с ней — вполголоса, все тем же светским тоном. О самых простых вещах. Какое сегодня число, какой день недели, что происходит в мире. Словно она вернулась из далекого путешествия. Бет молча смотрела в окно, не понимая, куда они едут. Да и не все ли равно? В другую тюрьму? К нему домой? Какие еще официальные или неофициальные методы применит он, чтобы заставить ее заговорить? Так или иначе, долго трудиться ему не придется. У Бет совсем не осталось сил; она уже чувствовала, как вертятся на языке имена Мэгги, Глена и Дэрила.       Однако, к ее удивлению, автомобиль остановился возле ее дома. Не веря своим глазам, Бет взглянула на собственный подъезд, затем перевела взгляд на непроницаемое лицо Блейка.       Распахнула дверь машины, попыталась выйти — но каждое движение давалось ей с трудом и отзывалось во всем теле страшной болью. Трудно было даже спустить наружу ноги. Пока Бет боролась с собственным телом, Блейк вышел и, обойдя автомобиль, подошел к ней.       — Не надо! Я могу сама…       Не слушая, он обхватил ее одной рукой за плечи, а другой под колени и поднял в воздух.       — Держись за меня, Бет, — сказал он, захлопывая дверь ногой. — Так тебе будет удобнее.       Ей было уже все равно; и она ухватилась одной рукой за его плечо — так действительно оказалось удобнее. Легко, как пушинку, внес он ее в подъезд, поднялся по лестнице и остановился перед дверью ее квартиры. Даже не спрашивая, где она живет.       Здесь он поставил Бет на ноги, взял у нее сумку, достал оттуда ключ. Бет молча смотрела, как он отпирает дверь.       Происходящее казалось ей диким, абсурдным: как будто они муж и жена, а не палач и жертва. Зачем он все это делает? Что пытается доказать? Но лицо его было по-прежнему непроницаемо — и Бет промолчала.       Дверь распахнулась. Глазам Бет предстала знакомая бедная квартирка, соседские крыши за окном; а выше крыш, почти до самого неба — темная громада Стены, и на Стене неподвижная фигура пограничника.       Блейк заметил, куда она смотрит.       — Видишь, Бет, — проговорил он негромко, протягивая ей ключ, — ты по-прежнему в тюрьме. Все мы в тюрьме. И никогда не будем свободными.       И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.