Ты меня подстрелил в Сталинграде

Тарасов сидел в стороне с миской полученной только что каши и неотрывно смотрел куда-то перед собой. Его фигура, необычайно стройная для свойственной ему приземистости, четко обрисовывалась на фоне заходящего солнца — невозможно было понять, о чем думал старший лейтенант, да и что вообще могло происходить у него в душе. Алексей долгое время стоял в стороне и просто наблюдал за ним, даже забывал иногда ложку ко рту подносить — вкус той нехитрой бурды, что ежедневно они получали на завтрак, обед и ужин казался ему мерзковато-горьким, на вкус напоминавшим его собственное давнее сожаление о случившемся. Виктор мог из-за него погибнуть. И подобные ситуации случались всё чаще и чаще — в этом стоило винить хотя бы тот факт, что они были безумно разными, и если спокойствие Тарасова порой доходило до настоящей жестокости, беспощадности по отношению к раненым товарищам, то Алексей смириться с этим не мог. Не мог и всё тут. Сначала политрук, теперь простой сержант, совсем ещё мальчишка, никому не нужный здесь, глупо полезший в атаку в одиночестве. И ведь крикнуть даже нельзя было, руки не высунуть, знака не подать — немец увидит и пришибёт. Да и Виктор его всё это время за плечо держал, приказывал не высовываться. И Гришин смотрел, как толчками покидает кровь тело парнишки, как он корчится, просит о помощи то ли в бреду болевого шока, то ли от отчаянных попыток схватиться за жизнь. А когда кровь из него вышла, пальцы Тарасова разжались… Так продолжалось довольно долгое время, и всякий раз Виктор не позволял ему вмешаться. Это не наша работа, говорил он. Ты ведь не санитарка, чтобы под пулями ползать от одного раненого к другому, упрекал он. Ну и что? Да хоть санитаркой, хоть снайпером — быть таким жестоким нельзя. Чем тогда Тарасов отличался от фашистов, которых они убивали? Гришин не выдержал. Однажды он рванулся вперёд. Многого потом не помнил. Помнил, что пробежал около двадцати метров и упал, пораженный пулей куда-то в ногу — то ли немецкий снайпер неудачно прицелился, то ли мстительной своей натурой желал ему тех же мучений, что испытали его товарищи. лишенные возможности помочь себе. Красно-красное на болотно-зеленом — Алексей не раз видел подобное, но собственное ранение, самое первое, самое болезненное оказалось десятым кругом ада, в который он не верил. Он чувствовал, что падает — видел перед собой сырую землю, засыпанную листьями, видел острый сук, на который рисковал напороться, слышал будто сквозь плотную тяжелую завесу крик Тарасова и успел подумать — вот дурак ты, Виктор Михайлович, зачем? Не сам ли говорил о том, как важна для снайпера скрытность? Пальцы напарника отпечатались на плече огненным следом, нога пульсировала, а Гришин орал. Он не осознавал этого, но открывал рот и собственный голос до него не доносился. Только пересохшие губы проговаривали одни и те же слова — проклятья, имя первой девчонки, что приглянулась ему в юности, мольбы к матери и отцу, имя напарника… Кто бы упрекнул его за это? Он сорвал голос и потерял сознание, а очнулся буквально через несколько минут — чудо это было или же так происходит у всех, Алексею было не ведомо. Его кто-то торопливо тащил за собой, тянул, кряхтел, ругался, а бедро было перевязано наскоро бинтом, который наполовину успел испачкаться кровью. Кажется, это Виктор так вцепился в его запястья — в чьих же ещё руках может быть сосредоточена такая сила, до поры до времени скрывавшаяся её владельцем как нечто, что окружающим видеть не обязательно? Только в его. Лёша не обращал внимания на то, что временами ударяется спиной, всем, чем только можно, но он видел перед собой жемчужно-серое небо, укрытое тучами, и беззвучно плакал, жмурясь и кусая губы — от стыда, горечи, боли и поистине детского страха. «А ещё мужиком был… — пронеслось в его голове, затуманенной слезами и молчаливой истерикой. — Видела бы меня сейчас мама.» Как выяснилось, о нормальной ходьбе до выздоровления не могло быть и речи — хитрый немец подстрелил его так, что пуля застряла, осложнения тоже могли произойти. Лежать на операционном столе было ещё страшнее — Гришин не знал, что и как с ним будут делать. Знал только прогнозы врачей, кучу непонятных терминов, которыми они буквально жонглировали, точно клоуны — разноцветными шарами. Они говорили, что ему очень повезло — если бы повредили бедренную артерию, долго он бы не протянул. Это заявление оказалось своего рода чудом. Он хромал и злился, чувствуя на себе взгляды товарищей. Все утешали как могли, но Алексей только отмахивался — в этом не было толку. Он представлял себя старым псом без одной лапы, неспособным защититься и добыть себе пропитанием, вынужденным ютиться где попало, никому не нужным. Да, именно так. Пуля не раздробила колено, обошлось без ампутации, но ведь это первый раз, в первый раз положено всё преувеличивать, положено верить в то, что жизнь твоя закончилась на том моменте, когда пуля догнала, настигла таки. Ничто не могло избавить Гришина от мысли о том, что Тарасову он не нужен. И всё же Алексей к нему пришёл. Стоял и глядел на эти неспешные движения, на то, как тот жует кашу, вычерпывая её ложкой. Гришин хотел сделать шаг вперёд, но ногу опять пронзило болью и он зашипел, закусив губу. Виктор обернулся на звук. Его глаза даже неделю спустя сохраняли почти одинаковое выражение — молчаливое осуждение, но теперь что-то поменялось. Было в них что-то такое, отчего Алексею безумно захотелось кинуться к напарнику. Ох уж эти глаза — большие, васильковые, способные сказать гораздо больше, чем любые слова. Всё то время, что Гришин не вставал с постели, Виктор ходил на «охоту» с напарником, и скрыть это от Лёши было попросту невозможно. Может быть, Тарасову с ним было спокойнее? — Тебе больно ходить? — негромко спросил старший лейтенант, переводя взгляд на белые бинты, затем снова на лицо Гришина — какое-то несчастное или просто потерянное. — Что стоишь? Присаживайся сюда. От этой мягкой просьбы до того стало тяжело, что Алексей сцепил зубы и мысленно приказал готовым нахлынуть на него эмоциям убраться подальше. Он проковылял к соседнему пеньку и почти упал на него, тихо вздохнув. Несколько минут длилось молчание, прежде чем Тарасов вновь нарушил его. Он протягивал свой полупустой котелок с кашей. — Хочешь поесть, Алексей? В последнее время Виктор всё чаще называл его полным именем, безо всяких сокращений, но по-прежнему на «ты». Это давало слабую надежду на то, что он не сердится за ту опасную для своей и для жизни Гришина выходку. В то же время по нему нельзя было точно сказать сейчас, о чем он думает. — Не хочу, — покачал головой Гришин. Аппетит у него совершенно пропал. — Новый напарник… — Стреляет не так хорошо, как ты, — печальная улыбка тронула губы Тарасова. Алексей не последовал его примеру. — Что я вам должен за спасение? — спросил он, подставляя лицо теплому летнему ветру. — А ты мне должен? — Вас могли убить из-за меня. Вы высунулись и снайпер… — Я убил его в ту же секунду, когда он выстрелил в тебя. В каком-то смысле твой поступок мне помог — мы могли сидеть в засаде ещё как минимум неделю, не зная, где спрятался немец. — А ещё могли пожертвовать моей ногой. — Ты говоришь так, словно я сам толкал тебя вперёд. Алексей фыркнул, нахмурившись. — Дело в другом. В том, насколько вы безжалостны… когда дело касается цели. У вас на глазах умирает товарищ, лучший друг, а вы сидите себе в маскхалате, завешанный травой и листьями, никто вас не видит. Разве так должно быть? — Тебя-то я спас, несмышлёныш. — Только потому, что фашист высунулся, — Алексей уже жалел, что пришёл. Ему самому было пока неясно, на кого он зол больше — на Тарасова, на себя или на кого-то другого, — но он знал, что не хотел сейчас слышать от кого-либо оправдания. И уж тем более от Виктора, которого он по-прежнему боготворил в глубине души, от красоты которого не мог отвести взгляда. Лёша сложил руки в замок, опустив голову. Какой же он гадкий, некрасивый, неподходящий для того, чтобы работать со старшим лейтенантом, таким хладнокровным, как будто ему на всех плевать. Есть ли вообще в этом мире люди, которых он закрыл бы собой, спас бы ценой собственной жизни, даже если не убил немца? Есть ли у него такой инстинкт — броситься вперёд, забыв о каких-то там задачах? Всё-таки он был неправ, разговаривая так, словно это из-за Тарасова лично ему пуля угодила в бедро. Конечно же это не так. Лёша, полыхавший до этого своим недовольством и подавленностью, разом как-то оробел. Возможно, ему попросту изначально не дано было стать снайпером. Имелось мастерство в стрельбе, имелись какие-то таланты, но кроме этого нужна была и моральная выдержка. То испытание, которого он просто не прошёл. И если когда-нибудь из-за этого погибнет Виктор, Гришин бросится следом за ним. Он уже не спрячется. — Товарищ старший лейтенант, можно мне с вами на следующую «охоту»? — спросил он, не надеясь на согласие, но решившись попытаться. — Куда тебе с такой ногой? — хмыкнул невесело Тарасов. — Она в порядке, честное слово. Хоть сейчас в бой. Виктор внимательно оглядел его. Лёша невольно постарался выпрямить спину и не морщиться от постоянных неприятных ощущений. Он осознавал, что создавать видимость скорого выздоровления у него не получалось, что Виктор прекрасно догадывался о частых бессонницах, о болях, буквально обо всём. Ничего не спрячешь тут. С другой стороны ему безумно надоело отлёживаться, надоело быть бесполезным, надоело ощущать на себе жалостливые взгляды — ничего этого ему не надо. Ему нужно лишь местечко поближе к старшему лейтенанту — чтобы работать с ним и умереть, если придётся, вместе с ним. Или за него. — Вы меня ни разу не навещали, — Алексей нашёл себе силы взглянуть снова на Тарасова. — Не было времени, — ответил тот. Он лгал. Открыто и не стесняясь, разбивая все представления Гришина о честном и справедливом командире. Лгал, наверное, и про жену, с которой якобы был разведён — не было у него никакой жены, и детей тоже не было, никого не было, даже друзей. И всё лишь из-за его лжи, необъяснимой, расстраивавшей и отталкивавшей окружающих, из-за его отказа принять тот факт, что произошедшее в Сталинграде несколько месяцев назад — не какая-то никчемная случайность, на которую не следует обращать внимания. Гришин моргнул, точно на несколько минут забылся сном, а потом рассеянно кивнул. Он знал, что его разочарование сейчас — секундное. Что буквально через пару мгновений он посмотрит на Виктора и снова восхитится им, снова в душе пожалеет, что очень немногое ему позволено, что докопаться до правды он, возможно, даже права не имел — но так хотелось. Старший лейтенант Тарасов, человек, из-за симпатии к которому становилось страшно, от которого иногда хотелось просто сбежать, а потом возвращаться как побитая собака… Что в нём было такого особенного? Чего-то большего, чем внешность и характер? Алексей не знал. Не додумался даже в те дни, когда ворочался с одного бока на другой, неспособный встать, корчащийся — беспомощный, одинокий, дожидавшийся, когда Виктор заглянет к нему. — Рад, что ты идёшь на поправку, Алексей. Тарасов поднялся, очевидно, собравшись уходить. Гришин почувствовал, что почти боится этого момента. Боится, что его оставят одного из-за того, что он ни на что не годен. — Виктор, — не выдержал он и удивился сквозившему в тоне металлу, какого никогда не было, — хватит бегать от меня. Алексей не встал с места, не сделал ни единого движения, но смотрел на Тарасова своими темными глазами решительно, поджимая тонкие губы и дыша через нос как можно спокойнее. Виктор недоуменно моргнул, держа руку на пряжке ремня, остановился. Во взгляде его Гришин заметил как будто смущение и сожаление, а потом что-то другое, непонятное, похожее на то, как смотрят на маленьких детей взрослые. С лаской. Несмышленыш, дурачок, Алёша — куда же всё это делось? А может, этого и не было никогда? Алексей вцепился пальцами в бинт на бедре, не желая верить в такое. Он подумал о том, что если прямо сейчас не получит правды, не схватит за покрытую рубцами руку, не обнимет крепко за широкие плечи, не услышит заветного «Алёша», не поцелует Виктора, черт побери!.. Если он этого не сделает, то свихнется и его увезут в сумасшедший дом. — Просто назови мне причину, — попросил Алексей. Попросил так сдержанно, насколько хватало сил.