Ты меня подстрелил в Сталинграде

Признаться, в тот день им так и не удалось поговорить нормально — что-то разладилось окончательно, как только Алексей полез с вопросами. Он хотел лично услышать от Виктора причину избеганий, каких-то перемен, но буквально через несколько секунд обнаружил, что не такая уж это и тайна, что не обязательно вытряхивать из старшего лейтенанта ответы, ведь вполне могло быть так, что они нравились друг другу, только старались не пересекать положенной черты — хотя Гришин пошел бы и на такой риск. В тот день он остался ни с чем — только забинтованная болящая нога, порция каких-то лекарств утром и вечером, неимоверная скука и одиночество в госпитале среди других больных, потому что Виктор пропадал на «свободной охоте» и не проявлял к нему больше отеческой заботы, словно забыв, что такое вообще случалось. Это было удивительно, а для Алексея в какой-то степени и невозможно, но Тарасов даже после своей лжи, после недосказанностей и одиночества, в котором он оставлял Гришина, оставался в его благодарном сердце. Если Виктор не заходил к нему, то Лёша сам срывался с места, не обращая внимания на боль, ковылял, плёлся через всю палату к выходу и преодолевал даже длинную лестницу без помощи, отбиваясь от медсестёр. Тарасов неизменно будто ждал его на одном и том же месте, но никогда не помогал, не протягивал руки. Гришин был ему за это сердечно благодарен. Они часто говорили на темы, которые едва ли были интересны им обоим — о сегодняшнем дне, о погоде, о женщинах и о литературе. Алексей ожидал другого, каждый день, каждый чертов час, но этого не происходило. Виктор в ответ на его намеки, на скрытые просьбы поговорить, наконец, серьезно, только улыбался — и в этой улыбке чувствовалось сожаление будто перед ребёнком, которому взрослый не купил дорогую игрушку, потому что не хватило денег. Не сегодня, не сейчас — вот что говорили его глаза и короткий лающий смех в ответ на нерешительные, но всё-таки милые, как он выражался, шутки Гришина. Да что там не сегодня… это как будто никогда не произойдёт. И всё-таки Алексей выздоравливал. Нога беспокоила всё меньше и он почти перестал хромать, ходил как все, однако из старой привычки всё время боялся, что кость к черту надломится и он упадёт. В то время как стояло жаркое лето, он ходил по земле как по ноябрьскому гололёду. Нельзя было позволить себе потерять ещё несколько недель в госпитале. — Я наконец могу ходить, — сказал Гришин, делая шаг к нему навстречу. Тарасов что-то внимательно изучал в своём офицерском планшете, чертя линии на карте и кусая кончик карандаша. Он терпеть не мог, когда его отрывали от работы, и всё же Алексей решился на такое, и ему всё равно было, огрызнётся ли на него старший лейтенант. Ему хотелось хотя бы частично верить в то, что ему рады. Рады, что не придётся теперь работать с другим человеком, что он вернулся в строй — со свежим и самым первым шрамом, почти забывший уже о том, как надрывался от боли, когда немец попал в него. Эти мысли необходимо было отогнать подальше, желательно — вовсе искоренить из головы. Гришиным овладело приятное чувство некой опьянённости — он хотел рваться в бой, хотел уже схватить оружие и убивать всех фашистов, какие по неосторожности попадутся ему в прицеле винтовки. Эта горячка, эта жажда не показалась ему странной. Реабилитироваться. Показать себя. К чему теперь чего-то ждать? Он даже решился на невозможное для себя — сделал ещё несколько шагов, умоляя себя не споткнуться, не налететь бешеным вихрем, однако быть спокойным попросту не получилось, как и во все предыдущие разы. Он обнял Тарасова, обхватив сзади руками за шею и ткнувшись влажным лбом в грубоватую ткань телогрейки. От неё пахло сырой землей, давним дождём и дымом от костра. Подумать только, в последний раз ему приходилось обниматься с матерью на прощание, да и те ощущения были ничем по сравнению с тем, что происходило сейчас. Лёша поверить не мог в то, что ему таки разрешили дотронуться до себя — до такой степени неприлично, как ему показалось, слишком интимно, нужно было отойти подальше, чтобы не привлечь чужого внимания, но всё случилось так, как случилось. Под телогрейкой прятались выпиравшие буграми мышцы, отчего-то сейчас показавшиеся сейчас более мягкими и сглаженными. Стоило только подумать о том, какой он под ней теплый — и у Лёши начинала немного кружиться голова. Сильный. Тело у него было как у опытного, прожженного боксёра. Если Виктору на самом деле не слишком приятно, Лёша мысленно попросил у него прощения за свой поступок — иначе просто не получалось. — Ты как раз вовремя, Алёш, — услышал он и блаженно прикрыл темные глаза. Обнимать дольше чем несколько секунд было бы странно, а потому пришлось отлепиться, как бы сильно этого ни не хотелось, но Гришин ещё сохранил это тепло в ладонях, в пальцах, впившихся напоследок в плечи. На пару мгновений. Тарасов то ли решил проигнорировать совершенный им поступок, то ли принял его как нечто само собой разумеющееся, однако он говорил без злости, с теплотой. Так и хотелось попросить его не утруждать себя, не притворяться. А даже если он и не делал этого — убрать непривычно широкую улыбку с лица. Очередное задание Тарасов объяснял уже спустя несколько минут — показывал кончиком карандаша по карте, где им следовало залечь и кого дожидаться, говорил что-то ещё, но Алексей мало слушал. Всё, что он мог делать сейчас — это смотреть на старшего лейтенанта мысленно вздыхать о том, чего у него не было и не могло быть. Его внимания. Тарасов улыбался иногда проходившим мимо сослуживцам, со всеми он был в меру приветливым и дружелюбным, пожимал руки, и Гришина каждый раз опасно передергивало, потому что кто-то сдавливал пальцы Виктора сильнее, явно стараясь показать симпатию, а кто-то наоборот — слабее, будто им было неприятно, брезгливо касаться его. Однако разве Алексея волновало чье-то мнение? Он считался со своим. Всё необходимое собирали быстро, но без особой спешки. Гришин не помогал. Он скорее ошивался, подобно ребёнку, вокруг да около, наблюдая за Виктором, который с необычайной быстротой мог разобрать и собрать свою винтовку обратно. Убедившись, что всё в порядке, он ещё некоторое время копался в вещмешке, проверял под десять раз то, что они намеревались взять с собой. Тарасову тоже нравилось отправляться на «охоту», но делал он это без лихорадочного блеска в глазах и стремления непременно убить. Он не убивал, а защищал Родину, и Алексей считал это разными вещами. Нельзя подобное ставить рядом друг с другом. — Полковнику Штрассу подчиняется гренадерский пехотный полк, он по численности сравним с нашим батальоном, — сказал старший лейтенант, закидывая винтовку на плечо, когда они шагали через небольшую рощицу — путь предстоял неблизкий, да ещё и надо было успеть окопаться. — Если разделаемся с командиром, то деморализуем остальных. По крайней мере, нашей целью по-прежнему остаются офицеры. — Так точно, товарищ старший лейтенант, — Гришин старался не вспоминать того дня, когда обратился к нему на «ты» и просто по имени. Он отставал всего на несколько шагов, не пыхтя и не отдуваясь, а временами даже поглядывая по сторонам и напрягая слух. Могло статься так, что их приближение уже ни для кого не будет секретом. Лучше убить фрица сейчас, чем после скрываться от него, понимая, что это бесполезно. Тарасов несколько секунд молчал, энергично следуя вперёд, не оборачиваясь. Гришин по привычке потянулся было к портсигару у себя в кармане, но на ходу курить было не лучшей идеей, да и такая мелочь как табачный дым могли сыграть отнюдь не в их пользу. На сей раз всё было серьезнее обычного — это чувствовалось по тону Тарасова, по выражению его разом ожесточившегося лица, по пальцам на ремне винтовки. Кажется, они дрожали. Гришин своим глазам не верил — чтобы у Виктора было настолько сильное волнение? Да никогда. А может быть, он и не волновался — просто не мог дождаться того часа, когда подстрелит немецкого полковника. Они остановились. Старший лейтенант обернулся к нему, и вид у него был то ли виноватый, от ли суровый, то ли омраченный острой печалью. — Алексей, — сказал он, выдержав недолгую паузу, — кроме нас там никого не будет. Если что, тебя оттуда никто не вытащит. Даже я больше не стану тебя спасать. Словно в подтверждение его словам в некогда раненой ноге снова что-то кольнуло, однако Гришин разве что только моргнул, всеми силами постаравшись не выдать того, что у него не всё хорошо. Ему невольно стало стыдно за то, что ему объясняют такие простые вещи, будто ребёнку. Черт возьми, да никто из них может не вернуться обратно — что уж говорить только о нём. Испытать то, что было тогда, ту боль, орать и срывать голос как в прошлый раз — нет, этого не будет. И с Виктором такого не будет. Ни с кем. На сей раз они будут вдвоем, не будет политруков и сержантов, которые по глупости гибли под пулями. Только они двое. — Если вас ранят первым, товарищ старший лейтенант… — начал он нерешительно, опустив взгляд. — Надоел ты мне с этой формальностью, Алексей, ёперный балет! Тарасов ругался редко, и даже сравнительно мягкая брань почти не срывалась у него с губ, а её появление означало то, что эмоции отнюдь не фальшивые. В несколько широких шагов он преодолел разделявшее их расстояние и неожиданно взял лицо Лёши в свои большие теплые ладони с шершавой кожей. Так близко никогда не бывало. Гришин прикрыл глаза, а Виктор буквально затряс его, почти шепча: — И когда ты только научишься? Наша работа — это не просто в засаде сидеть и выжидать! Ты даже вздрогнуть не должен, глядя как убивают своих. Должен знать задачу, понимаешь, Алёша? Остальное побоку должно идти, остальное неважно, и даже напарник твой побоку пойдёт тебе, если ты владеешь собой. Я ведь мог и не тащить тебя тогда, рискуя получить пулю в спину — я убил лишь одного и не знал, сколько их может прятаться. А тот, временный напарник, по-видимому, не тащил Виктора на своём горбу и не доставлял проблем. Потому что не любил его так, как любил Гришин. Когда любишь — можно и в пропасть прыгать. И люди прыгают! Так чем же Алексей хуже? — Так точно, товарищ старший лейтенант, — упрямо, будто заучивший фразу попугай, просипел он, разлепив влажные веки. Ещё немного — и разревётся прямо здесь, будто девчонка, из-за страха подвести. — Виктор, — почти потребовал Тарасов, встряхнув его. — Я просто Виктор, я не командир тебе, а напарник. Почему до тебя так трудно достучаться, Алексей? А почему до него трудно? Гришин горько усмехнулся, глянув на него из-под трепещущих ресниц, уже мокрых, и схватился за его плечи — внезапно, с силой, намертво вцепился, как тигр вцепляется когтями в добычу, а затем валит на землю. Алексей хищником себя не считал в тот момент, но он так устал от лжи, от постоянного напоминания о том, кто он такой, о том, что он — снайпер и потому должен позволять другим умирать просто из-за одного, как бывает, человека. Вдвоем они принялись кататься по траве, как сцепившиеся коты. Тарасов просил его успокоиться, рычал от боли, когда Гришин попадал ему кулаком по почкам, в живот, когда молотил руками по его груди, крепкой и широкой. Ему казалось, что он ломал Виктору рёбра, слышал свои ругательства как из-под толщи воды, и сам получил несколько ударов по лицу — напарник заехал ему по скуле, разбил губу до крови и делал настойчивые попытки подмять под себя. Он сдавленно рычал и шипел от боли, когда Алексей взялся за его волосы, сцепив зубы, и дернул что было сил. Никогда Тарасов не бывал с ним искренним до конца, никогда не рассказывал, даже названия родного городка не упоминал — фальшивая пустышка, тот, кто глядел сейчас вытаращенными синими глазами, не понимая. — Идиот, — просипел Виктор, отплёвываясь, но не ослаблял хватки. — Идиот ты, Лёша. Смерти быстрой ищешь, что ли? — Хотя бы честной, — Гришин тщетно пытался восстановить дыхание, слизывая кровь с уголка разбитой губы. Ему хотелось драться и дальше, но он внезапно понял, что сил у него не осталось — ни на схватку, ни на дальнейшее отрицание правоты Тарасова. Он ведь и сам знал, куда шёл. Неужели обучение было для него всё-таки пустым звуком? Нет. Точно нет. Но он не хотел быть убийцей, и вместе с тем ещё и дрожащим за свою шкуру трусом. Оба повалились на землю. Гришин стёр алое и уткнулся в чужую форму лицом, дрожа будто бы от страха. Он дрожал бы ещё очень долго, если бы не почувствовал на спине руки Тарасова. Такие же дрожащие, нерешительные, прижимающие медленно к себе, как ребёнка, и которым невозможно было не покориться. Алексей и покорился. Надо бы встать и идти дальше, а оба не могли. Виктор обнимал его крепко, а Гришин утомленно, судорожно вздыхал всякий раз, когда руки обвивались вокруг его груди слишком крепко, а потом дотронулся до волос старшего лейтенанта, словно извинялся, и ощутил, как тот возится под ним. — Совсем что-то у нас не ладится, — Тарасов смеялся так, словно ему было очень больно, но глаза его светились смешинками. — Ох и ученик из тебя, Гришин… Он протянул ладони к щекам Алексея, — явно хотел потрепать за них, привычно уже и ласково назвать несмышлёнышем, — однако вместо этого просто держал его лицо, пачкаясь в чужой крови, обнажая нецелый ряд зубов в улыбке. Теплые, подумал Гришин. Ладони старшего лейтенанта, кажется, никогда не бывали холодными — даже сегодня, в ветреный и пасмурный день. Тепло струилось из его синих глаз. Теплыми были его тело и его голос, когда он пожурил Алексея за трудности с ним. Тело твердое как камень, мускулистое и очень ловкое. И частое дыхание жгло ухо. Пожалуй, уже горячо. Тарасов прикрыл веки, словно заснул. Гришин невесомо и трепетно коснулся его виска дрогнувшими потрескавшимися губами, не удержавшись. Мягко. О своем родном сибирском городке он никогда не распространялся. Женился в двадцать шесть лет и развёлся в тридцать четыре, и даже имени бывшей супруги вслух не произносил. Он называл тридцать девятый год лучшим в своей жизни, потому что именно в тот год стал свободным от «злобной бабы» и впервые за всю жизнь сильно напился, затем даже с кем-то подрался. Имен не называл. Виктор Тарасов едва ли мог наиграть какую-нибудь мелодию на трёх струнах балалайки, но танцевал отменно. В потрёпанном бумажнике он не хранил ни фотографии дочери, ни уж тем более жены. Он любил играть в карты, иногда на деньги, но никогда себя не загонял в долги. Отдал бы за большой кувшин молока хоть сто «пузырей» водки. Он ни разу не был в церкви и холодно относился к вере. Плакал последний раз лет в пятнадцать и не говорил, по какой причине. Стихи Маяковского не произвели на него хорошего впечатления. Он никогда не жаловался на нерасторопных подчинённых и за их работу частенько брался сам. Никогда не требовал лишнего. Никогда не льстил людям. Таким Гришин его и любил. Немногословным, выдающим факт за фактом о себе как ценные сокровища — редко и неохотно. Наполовину седым в свои почти тридцать семь. С покрытыми рубцами пальцами. Не исключено, что это ненавистная жена пыталась ему их отрубить. А может и нет. — Пора идти, — сказал Алексей и мягко, почти ласково улыбнулся.