Распутывая хитросплетения

В памяти отпечатались проблесковые огни кареты скорой помощи, хотя сирен её я не слышала. Всё словно утонуло в мрачном больном тумане.  Матиас Фарси усадил меня на переднее сиденье своей машины и что-то говорил – я понимала его урывками.  О том, что он отвезёт меня к Авланшам. Что там сейчас безопасно. Что там обо мне позаботятся. И, честно говоря, мне было всё равно, куда. Хоть в саму преисподнюю. Разве это имеет какое-то значение теперь?  Он молча гнал по тёмному шоссе, выжимая педаль в пол. После ночной дороги огни поместья Аваланшей показались просто ослепительными, я сощурилась, прикрывая лицо рукой, чувствуя, как ужасно печёт глаза. Со временем это ощущение притупилось, но до конца не ушло.  Фарси ещё на подъезде доложился о визите, так что в доме его уже ждали. Они долго о чём-то говорили с Артуром в его кабинете с плотно затворённой дверью. Его жена, Йошико Аваланш, отпаивала меня чаем в гостиной. Всё было как во сне – и её спокойный размеренный голос, и звон фарфора о блюдце. Я позволила обработать свои царапины, перебинтовать стёртые в кровь запястья. Странно, но боли я не чувствовала. Я вообще почти ничего не чувствовала, словно наблюдала за всем происходящим со стороны, как отрешённый зритель. В этом странном заторможенном состоянии время тянулось мучительно долго, со мной пытались о чём-то говорить – это было бесполезно, потому что смысл сказанного словно проходил сквозь меня, но я не протестовала. Просто кивала и терпеливо ждала, пока это закончится.  Потом меня проводили в комнату. Дверь за спиной закрылась, наконец погружая пространство во мрак и даруя долгожданное одиночество. Кровать была застелена свежевыстиранным бельём, и его запах распространялся в воздухе. Не чувствуя в себе сил даже вздохнуть, я просто сползла на пол к изголовья и замерла, обхватив колени руками. Наконец вокруг была лишь плотная тьма, тишина, лишённая звуков. Это было так похоже на смерть, что я почти даже поверила.  В ту ночь я, кажется, не спала. Во всяком случае, Анейс, утром заглянувшая ко мне в комнату, застала меня всё в том же положении – на полу у изголовья кровати. – Можно к тебе? – в дверном проёме показалась светлая макушка. Не дожидаясь приглашения, Эни вошла и в нерешительности остановилась на пороге. – Ну ты как?  Я посмотрела на неё растерянным отсутствующим взглядом, будто за прошедшую ночь разучилась понимать слова. Только сейчас я заметила, что сумерки рассеялись и комнату заливает ослепительно яркий свет. Анейс тихо подошла и опустилась рядом.  – Ему сделали операцию, она закончилась час назад, – заговорила сестра, глядя прямо перед собой. – Он пока не приходил в себя, но он… держится. И ты давай, тоже держись.  Я безжизненно усмехнулась, но, судя по выражению лица Анейс, это были очень мало похоже на усмешку. Горло перехватил спазм. Как объяснить ей, что я больше не могу. Что я очень устала держаться. Что у меня нет сил сказать ей даже это. Хотя в нашем обмене любезностями совершенно не было необходимости – если Ланкмиллер не выживет, я перестану быть нужна Аваланшам и они очень быстро от меня избавятся. Может, это и к лучшему. Во всяком случае, это меньше всего меня сейчас беспокоило.  – Я принесу завтрак, – на одном дыхании выпалила Анейс, чувствуя, что молчание затянулось.    Я не успела её остановить, и через пару минут она вернулась с подносом. Яичница с беконом, поджаренный хлеб, масло, маленькие жёлтые помидоры. Я в непонимании уставилась на тарелки. Голода не было, хотя я честно не помнила, когда ела последний раз. А когда пыталась вспомнить, в ответ на эти усилия в сознании словно всё расплывалось красноватым маревом и меня начинало тошнить. Для того, чтобы объяснить всё это сестре, нужно было искать в воспалённом сознании слова, складывать их в предложения, а это представлялалось непосильной задачей, поэтому я просто сдалась. Под внимательным взглядом Анейс я всё-таки отломила кусок хлеб, положила в рот. Вкус не ощущался, будто еда вся была пластилиновая.  – Можно к нему поехать?  Когда мне наконец удалось облечь вопрос о единственном, что меня волновало, я не узнала собственного голоса. Сухой и скрипучий, он был похож на стон заржавелого механизма.  – Пока нельзя, – быстро отозвалась Анейс. – Но нам позвонят из больницы, как только станет можно. Я тебе скажу.  А если они позвонят и скажут, что… всё? Он ведь прощался со мной тогда, у штаба сопротивления. С таким счастливым лицом… Я вдруг почувствовала, что тоже в каком-то смысле всё. По щекам стекает горячая соль, и как бы я не хотела плакать перед Анейс, я не могу сдержаться, мне остаётся только стирать кулаком мокрые дорожки. Сестра пару секунд смотрела на меня ошарашенно, как будто ей казалось, что я вообще не умею плакать, потом привлекла к себе, позволив положить голову ей на плечо. Перебирая волосы, Эни шептала мне на ухо короткие успокаивающие фразы. – Всё хорошо. Ты сделала всё, что могла. Всё уже позади. Она ошибалась в каждом своём слове.  *** Друг за другом потянулись дни мучительного ожидания. Я редко выходила из комнаты. Даже самые простые дела валились из рук, хорошо получалось только часами лежать на кровати и смотреть в потолок. Иногда ко мне приходила Анейс. Порой она без умолку болтала, порой ограничивалась лишь парой фраз и тогда мы часами сидели в комнате, пока по подоконнику скользил предзакатный луч, а потом спальня медленно погружалась во мрак.  Один из этих безликих солнечных дней скользнул в моё сознание назойливой тревожной трелью, вырывающей из сонного забыться. Я не сразу узнала звонок собственного телефона. Едва разлепив глаза, взглянула на светящийся экран и тут же отпрянула. Это был вызов от Алисии. Лопатки окатило холодной волной мурашек. Мы с ней так ни разу и не виделись с тех пор. У меня не было сил даже номер её набрать, у неё, наверное, тоже забот хватало. И вот теперь, когда её имя отражается на экране, и я не знаю, чего ждать от этого разговора – тяну время, прежде чем ответить и обрубить себе пути к отступлению. Секунды идут мучительно медленно и в каждую из них я умираю. Наконец, в секундном порыве пытку удаётся прекратить, палец касается кнопки «принять вызов», я почти не гляжу на экран:  – Алло? – собственный голос донёсся словно издалека, я едва его узнала. Надломленный и тихий, словно меня разбудили посреди ночи.  – Привет, Роуз. Не буду спрашивать, как ты. Представляю примерно. Не хочешь увидеться? Я у ворот стою, выйдешь ко мне?  – У ворот? – рассеянно переспросила я. – А почему не зайдёшь?  – Я… – Алисия как-то замялась, медля с ответом, – не очень люблю это поместье, – наконец проговорила она на выдохе.  Я тотчас спохватилась. Выпалила в трубку: – Точно. Прости!  Она ведь именно здесь провела долгие годы своей жизни в качестве невольницы у Амалии, прежде чем Кэри вернул её в семью. Ничего удивительного, что она предпочитает без лишней необходимости не переступать порог. Я Ланкмиллерского поместья старалась избегать даже в мыслях. – Я сейчас спущусь, – проговорила в трубку, прежде чем отключиться.  Она ждала меня на тротуаре возле своей машины. На улице было тихо, в прозрачном воздухе чувствовалась медленно подступающая осень, хотя было уже тепло. Дорожку от порога до калитки выстлало ковром из подрумяненных сентябрём листьев. Все эти дни я ни разу не покидала поместье. Не покидала даже своей комнаты. Видеть, что жизнь продолжается, что она не замерла, не покрылась чёрной ледяной коркой, как всё во мне, было странно.  – Рада тебя видеть! – не дав даже толком рассмотреть себя, Алисия сразу заключила меня в объятия, и это вдруг как-то сразу выбило меня из заторможенного состояния последних дней, хотя подсознательно я сама за это состояние цеплялась. Чувствовать пустоту было легче, чем бесконечный ужас.  Но что-то в её голосе было такое – она ещё не сказала толком ничего, а я уже знала: мне придётся проснуться. Алисия понимала меня как никто: для нас обеих это был уже _второй_ раз, и ощущения сделались хуже во сто крат. К этому нельзя привыкнуть, поэтому ты только глубже в бездну соскальзываешь, и у тебя не остаётся сил, даже просто чтобы хвататься за край. Лис отстранила меня, окинула придирчивым взглядом, кажется, осталась не очень довольна увиденным.  – Н-да, надо было раньше тебя забрать отсюда, – заключила Ланкмиллерская сестра, и губа её непроизвольно дёрнулась, когда она мельком коснулась взглядам поместья. Выражение презрительной неприязни появилось и тут же исчезло с её лица.  – Всё так плохо? – с безжизненной усмешкой уточнила я. Надо, наверное, уточнить, что виной этому не Аваланши. Но ответить Лис не успела, нас прервал голос, донёсшийся со стороны поместья.  – Алисия! – по дорожке от терассы к нам шла Эни. – Давно мы не виделись. Может, заглянешь на чай чай? Анейс Аваланш выглядела так, будто она была искренне рада такому визиту. Я вопросительно взглянула на Лис. Было видно, что она колеблется. В последний раз она переступила порог этого дома будучи ещё на той, обратной стороне, в своей другой жизни.  И это было давно. – Мама была бы рада тебя увидеть, – тихо добавила Эни, глядя куда-то в сторону.  – Хорошо, – Лис вздёрнула подбородок, и рыжие кудри разметались по её плечам.  В этом движении было что-то на грани вызовы, но голос прозвучал странно, будто Ланкмиллерскую сестрёнку что-то очень сильно смутило.  Йошико Аваланш встретила нас в гостиной.  – Алисия, ну надо же! Что ж ты не предупредила, что заедешь?  Вопрос был странный. На какой приём могла рассчитывать бывшая невольница? Да и сами визиты такого толка были… не приняты. Если обе стороны и расходились, то далее предпочитали делать вид, что в жизни друг друга никогда не существовали.  Алисия вдруг отступила на шаг и поклонилась.  – Спасибо за всё, что вы для меня сделали.  Её тотчас обняли, ласково потрепали по волосам.  – Рыжик такой всё ещё, – с улыбкой вздохнула госпожа Йошико. – Буду рада, если станешь заглядывать почаще.  Я отвела взгляд. Эта сцена казалась не предназначенной для чужих глаз, в ней сквозило что-то слишком личное, слишком… уязвимое. Йошико Аваланш по праву была впечатляющей женщиной:  выжить в гареме, встать на вершине его иерархии, добиться официального статуса и удержать его – оставалось только гадать, скольких усилий ей это стоило, сколько самообладания и хитрости. По части интриг она вряд ли уступала маменьке. Но гораздо чаще использовала свой талант во благо.  Возможно именно она делала жизнь Алисии в этом поместье… выносимой.  – Есть новости? – непринуждённо спросила Эни.  – На днях я была у Ричарда. Он сказал, что сегодня можно будет зайти, – Алисия тоже продолжила как ни в чём не бывало, и из-за резкой смены тональности смысл её слов не сразу дошёл до меня. Я поняла, только когда увидела, как меняется лицо Эни. – Могу отвезти вас прямо сейчас. Я ведь на машине.  – Отлично! Я буду готова через минуту!  Двоюродная сестра вихрем исчезла на втором этаже и в наступившей тишине я осторожно переспросила:  – К нему… можно будет зайти? – Да, он идёт на поправку, – Лис парой плавных движений пригладила мои взлохмаченные волосы. – Ричард жалуется, что уже достал всех медсестёр. Посещения разрешены, правда, пока недолгие.  Я зажала рот ладонью и медленно опустилась на стул.  – Ну ты чего? – Алисия взяла меня за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. Её голос звучал мягко и участливо, хотя и с явной ноткой серьёзного беспокойство. В ответ получилось только помотать головой.  Я была не готова к тому, что почувствую сразу так много. *** Серое здание больницы наводило ужас уже одним своим существованием. Стекло и бетон – безжизненный и бесстрастный монолит, в стенах которого заключено то, что для меня так важно. На входе Алисия чуть сжала мою руку, и если бы не это, я бы, наверное, так и не осмелилась переступить порог.  – Визит должен пройти в спокойной ровной обстановке. Никаких эмоциональных всплесков, лишних новостей, – грозная медсестра проводила инструктаж, закрывая спиной дверь палаты, словно стражник, охраняющий вход. – Постарайтесь обеспечить дружественную обстановку, темы выбирайте нейтральные, – она уже долго говорила, но моё сознание в состоянии было лишь цепляться за отдельные слова. Интересно, как мне выбрать нейтральную тему, если наше общение с ним – один большой надрыв. Как обойтись без эмоциональных всплесков, если я чувствую себя как обнажённый нерв. Медсестра отступила, освобождая наконец проход и снабжая нас своим последним категоричным напутствием. – Недолго. Не больше пяти минут.  Н-да, наверное, только женщины с таким нравом в состоянии сладить с Ланкмиллером. Под нажатием Анейс щёлкнула дверная ручка, и сестра уверенно шагнула вперёд, пропуская перед собой Алисию.  Я осталась стоять в коридора, вжимаясь лопатками в холод его стены.  – Пойдёшь? – на пороге Лис обернулась.  – Я… потом.  Они не стали возражать. Полоска света из палаты прочертила линию на тёмном полу коридора и снова растворилась, погружая его в полумрак.  Я осталась снаружи, наедине со своей внутренней бездной.  За все те дни, что я провела в поместье Аваланшей, я ни разу не представляла себе этой встречи. Она и теперь казалась мне невозможной, когда он был совсем рядом, всего-то за этой дверью. Воздух казался таким тягучим и плотным, что его почти невозможно было вдохнуть. Я медленно сползла вниз по стене и устроилась прямо на полу, обняв колени, упершись взглядом в закрытую дверь палаты из-за которой доносились приглушённые голоса. Может, мне и не надо туда? Переступать порог, будоражить прошлое? Он молодец, он выкарабкался даже после всего, что было. Хотя учитывая то, какая он заноза, его живучесть удивления не вызывает. Но ведь это из-за меня мы так крупно влипли с Сопротивлением. И пусть сейчас всё позади, но… Может, сейчас подходящий момент, чтобы просто исчезнуть уже наконец, и больше не мучать его своим присутствием.  Словно в ответ на мои мысли до слуха донеслось откуда-то, словно издалека:  – Давай, Роуз, иди, он всех про тебя спрашивает.  Подняв глаза, я увидела Алисию. Кивнула рассеянно, встала на ноги, постаралась ответить на её ободряющую улыбку.  – Я буду ждать внизу, – Лис сделала неопределённый жест рукой.  – Да, хорошо, – почти не слышно, одними губами.  Она всё поняла, не стала ждать, пока я наконец соберусь с силами. Развернулась и, не оборачиваясь больше, пошла вдоль длинного ряда дверей – к лифтам.  По-настоящему я решилась, только когда её удаляющиеся шаги стихли в конце коридора. Кто бы мог подумать, что бесконечность страхов обнажит себя именно сейчас, когда мне осталось только переступить порог.  Палата встретила меня тишиной, нарушаемой только шумом больничных приборов. Почти не чувствуя собственных шагов, я приблизилась к койке. Будто не верила всё ещё, что наконец увижу его. Но я увидела, и сердце замерло, не выдержав этой пытки, потом глухо ударилось о рёбра, словно вот-вот выскочит, и я невольно подняла руку к груди.  То же, хорошо знакомое мне лицо. Глубокие тени под глазами, небритые щёки. Подзажившая рана на рассечённой брови, видно было, что на неё накладывали шов.  Он спал. Я с облегчением выдохнула. Теперь можно не беспокоиться о том, что я что-то не так скажу. Пальцы сами потянулись к его лицу, и я позволила им опуститься ему на скулу, медленно скользнуть вниз по щеке, едва касаясь волос.  – Я думала что никогда не смогу тебя простить. По-правде сказать, мне кажется, я до сих пор злюсь на тебя за… некоторые вещи, которые ты со мной делал. Хотя все они остались в далёком прошлом, будто бы в другой жизни. Чувствую себя виноватой за это. Очень сильно запуталась и, кажется, ничего уже больше не понимаю, кроме одной вещи. Я не хочу, чтобы ты уходил вот так, – горло сдавило спазмом, и пришлось взять паузу, чтобы перевести дыхание. – Я знаю, что никогда тебе этого не говорила, но, в общем… я люблю тебя. И хочу быть с тобой. Хотя и не уверена, что это здорóво, – закончила с грустной усмешкой, руки от волнения дрожали.  – Не верю, что я это услышал. Теперь и помирать не страшно, – глубокомысленно изрёк Ланкмиллер, приоткрыв один глаз.  – Так, ну-ка отставить помирать, – я сгребла его за грудки, едва удержавшись от того, чтоб злобно встряхнуть. – Ещё и притворяется тут мне!  – Роуз, отпусти. Больно, – Кэри болезненно поморщился, пытаясь сохранить на губах улыбку.   – Точно, прости, – испуганно пробормотала я, тотчас отпрянув. Опустилась на жёсткий стул рядом с кушеткой. Шумно выдохнула. – Ты знаешь, на нас наорала медсестра. Сказала, чтоб мы тебя никаким образом не волновали.  – Констанция-то? Она может, – Ланкмиллер хехекнул, жмурясь, как кот.  – Её опасения не напрасны. С моим-то талантом выводить тебя из равновесия.  – Больше не выведешь. У меня теперь, можно сказать, титановое сердце, – он указал глазами себе на грудь, туда, где под бинтами был спрятан шрам от недавней операции. Одна только мысль о нём заставила меня порывисто вздохнуть, обняв себя руками. Какое-то время мы сидели молча, потом Кэри проговорил задумчиво, глядя в потолок. – И тебе не надо чувствовать себя виноватой за то, что ты злишься. Я знаю, что заслужил.  В этих словах не было вызова, не было той болезненной, ранящей в самое сердце вымученности, с которой люди так часто говорят «прости». Ланкмиллер смотрел на меня открыто и спокойно, чуть устало. Он говорил искренне.  Я вдруг поняла, что люблю его даже больше, чем прежде. Больше, чем в тот вечер, когда осознала это впервые. Больше, чем в застенках сопротивления. Больше, чем когда переступала порог.  Судорожно сглотнув, я потянулась к нему, чувствуя, как голова тонет в тумане, и я не до конца понимаю, что творю. Он инстинктивно подался навстречу. Наши губы соприкоснулись, по лопаткам скользнуло приятное тепло, и я едва не застонала от осознания того, как мне этого не хватало. Подластилась, подставляясь под его прохладную ладонь и волосы тёмным водопадом соскользнули на его подушку, скрывая нас от внешнего мира.  – Моя девочка… – прошептал Кэри, прежде чем снова прижаться к моим губам.  Где-то краешком растопленного сознания я отметила, что к нашему поцелую примешивается какой-то чужеродный звук.  Один из приборов, бесчисленные провода которых тянулись к Ланкмиллеру, казалось, вдруг сошёл с ума, сорвавшись на отрывистый и частый писк.  Я оторвалась от хозяина вскинула голову. Это был тот, что измеряет пульс. Чертыхнулась с закрытыми глазами. Бежать уже было поздно, за моей спиной хлопнула дверь.  – Так, что вы тут ещё устроили? – тяжёлые пальцы легли на плечо, заставив оцепенеть от неожиданности и страха. – Никаких милований до конца процесса реабилитации, ну-ка каш отсюда, – злобно приговаривала неукротимая медсестра Констанция, чуть ли не взашей выталкивая меня из палаты.  За спиной послышались сдавленные Ланкмиллерские смешки.  С этого момента я бывала у него почти каждый день. Посещения разрешали только вечером – днём Ланкмиллер был на процедурах. Слушала его жалобы на то, что доктора ничего не разрешают, читала книги вслух, иногда засыпала в кресле рядом с больничной койкой. В такие дни Констанция выставляла меня почти затемно, сопровождая эту и без того неприятную процедуру неустанным ворчанием, помноженным на навязчивые нравоучения. Слушая их, я начинала отчётливо понимать, чего это вдруг Ланкмиллер помирать вдруг раздумал. У такой помрёшь. Она с того света вытащит.