Изумрудный Взор Порицания

      Несмотря на ее изначальную решимость сразу последовать за маркизом, Констанция сначала вернулась в свою комнату, отведенную ей в цитадели, куда она переехала сегодня после своего спасения на улице. Ей не хватало смелости предстать перед Филиппом, ибо она предполагала, что ее ожидает серия насмешек с его стороны о том, что она стала любовницей барона де Сербало и побежала за ним на войну, как ручная собачонка за хозяином. Графине было одинаково тяжело выносить и равнодушие Филиппа, и его издевательства, хотя его безразличие к ней было хуже всего остального.       В своих покоях, она уселась на уже расстеленную, широкую кровать из орехового дерева, обтянутую черным бархатом, и вдруг почувствовала, как усталость накатила на нее. Ее веки отяжелели и сами собой сомкнулись, и графиня растянулась на кровати, погрузившись в сновидения об объекте ее страсти — Филиппе. В то время как внизу веселье углублялось все больше в винный туман, а прием подходил к концу, Констанция грезила о том, что она и маркиз, обнаженные и занимающиеся любовью, стонали от наслаждения. В этом сне Филипп признавался ей в любви впервые в жизни и просил ее выйти за него замуж.       Когда Констанция проснулась, в комнате царила темнота, и она догадалась, что прошло несколько часов. Она встала с постели, подошла к столу со столешницей из цветного мрамора, и зажгла свечи в серебряном канделябре. Затем она открыла окно и выглянула наружу, вглядываясь в темноту чудесной летней ночи и созерцая яркую, серебристую, полную луну. В саду, куда выходило окно, благоухали цветы, и она глубоко вдохнула свежий ночной воздух, наслаждаясь его свежестью и ароматом. Небо было испещрено светящимися звездами и казалось сшитым из блестящей черной парчи, наводняя душу графини романтичными веяниями.       Филипп… Она собиралась пойти к нему, но вернулась к себе, так как боялась посмотреть в его ухмыляющееся лицо. Ну почему этот красивейший мужчина, словно бог Аполлон, все усложнял и был невыносим? Почему он пренебрежительно к ней относился? Она помнила, как он называл ее шлюхой в их две последние встречи и бил ее, и она так и не поняла, что в те разы его агрессию спровоцировало то, что она плохо отзывалась об Анжелике и говорила ему о его красоте, которая так вскружила ей голову, что она не могла его забыть годы.       Графиня де Вингеро села и откинулась в кресле около окна, глядя на темное небо. Она вздохнула так, словно вес всего мира лежал на ее плечах. «Что же мне делать? — вопрошала про себя Констанция. — Филипп сейчас рядом, его покои на этом же этаже, но он не хочет видеть меня. Если я пойду к нему, он кинет меня в ледяную реку презрения, и я утону в ней. Он может опять изнасиловать или избить меня, как в наши предыдущие две встречи, а этого я не смогу простить ему в третий раз. — На миг лик маркиза промелькнул перед ее очами, и сердце застучало с перебоями, а дыхание перехватило. — Нет, я не могу не навестить Филиппа. Ведь больше на свете я хочу вновь оказаться в его объятиях».       Она набрала в легкие побольше воздуха, словно это могло помочь ей успокоиться. Не теряя ни минуты, она вскочила и метнулась к большому венецианскому зеркалу в лепной позолоченной раме, единственной броской вещи среди темного интерьера. Посмотрев на свое отражение, она лишь покачала головой: она была бледна от пережитого стресса, и сон не улучшил цвет лица, но ее взгляд вновь обрел уверенность, да и являла она собой миловидное зрелище. Чтобы придать своему образу соблазнительности, графиня выдернула шпильки и распустила волосы, которые упали огненными волнами на плечи и вдоль спины.       Констанция была красива и желанна, и в парижском свете было мало мужчин, кто мог устоять перед ней. Только Филипп дю Плесси не был подчинен ее желаниям и не попался в путы сладострастия, которыми она привязывала к себе других любовников. Отчасти поэтому она не смогла его забыть, хотя больше всего ее привлекала его потрясающая красота. Но сегодня она вновь попробует очаровать маркиза, ибо она верила, что именно судьба свела их в этом Богом забытом месте на австрийской земле, да еще сделала его ее спасителем.       «Я получу Филиппа, — дала себе слово графиня, созерцая свое привлекательное отражение. — Раз мы столкнулись в Норжене, этого хотело Провидение, которое дает мне знак. Борьба возобновляется, и я принимаю ее. Я не хочу проводить эту ночь одна, и сегодня он будет со мной. Ведь я самая великолепная дама на этом приеме, а маркиз самый несравненный кавалер. Сама судьба вновь сводит нас вместе. Пусть будет так, как решит Бог!»       Констанция уверенной походкой вышла из комнаты в коридор, освещенный факелами, прикрепленными к стенам. Ей не нравился этот средневековый замок, в котором не было хрустальных люстр, как при дворе и в домах французской знати. Направляясь в покои маршала, графиня думала о том, как сильно она хочет вернуться во Францию и окунуться в водоворот светской жизни, которую она обожала. Но некое необъяснимое ощущение чего-то непоправимого, что имело шанс произойти при свидании с Филиппом, предостерегло ее, и она остановилась, глядя на дверь в его спальню в конце коридора.       Она развернулась и зашагала назад, а затем свернула в другой коридор и спустилась вниз по винтовой лестнице, ведущей в гостиную, прилегающую к парадной зале. Какой-то непонятный грохот заставил графиню замереть на лестничном пролете, а сердце ее забилось чаще. Послышались гул голосов, жеманное женское хихиканье, и раскатистый мужской смех, в которых проступали ноты нетрезвости. Затем последовал шум, словно внизу бросили в стену что-то тяжелое, и громогласный пьяный смех разорвал тишину. Что же сейчас происходило в главной зале? Неужели начался пьяный дебош на официальном приеме?       Со свойственными ей бесстрашием и безрассудством принимать вызовы, Констанция преодолела еще несколько ступенек и через момент оказалась в гостиной. Вновь послышался грохот, гогочущий смех солдат долетел до ее ушей, и защебетали девушки на немецком языке, которые хихикали над действиями мужчин, но это не испугало графиню. Она смело ступила вперед и хотела войти в залу, но незнакомый немецкий голос остановил ее.       — Мадам, не ходите туда. Вы такая красивая, что с вами может случиться все, что угодно.       Констанция повернулась и посмотрела на молодого слугу австрийца, стоящего около нее и нервно переминающегося с ноги на ногу. За время пребывания в Норжене ей удалось немного выучить немецкий. — Ты имеешь в виду, что вся местная имперская знать и воины перепили так, что начали развлекаться с дамами в главном зале? Как такое возможно?       Юноша неопределенно кивнул. — Там… Там… Там… — У него заплетался язык. Он был застенчивым, а также никогда не видел пьяных забав.       — Ну же, говори, — приободрила она.       Он описал ситуацию, немного заикаясь: — Официальная часть банкета… закончилась уже час назад, и почти все гости… разошлись. Однако, графиня фон Меттенстальф… она… уговорила часть вельмож оставить своих незамужних дочерей под ее ответственность в компании французских и имперских офицеров, чтобы… они смогли привлечь внимание…       Она сообразила, что к чему. — Понятно.       — Но зачем мадам Бенедикта это сделала? Ведь эти люди пьяны и опасны!       Обычно Констанция не считала нужным разъяснять что-то слугам, но ей стало жаль этого юношу, беспокоящегося о дворянках, оставшихся наедине с пьяными мужчинами. — Бывшая губернаторша всегда казалась мне ушлой дамой. Видимо, она решила, что в компании бравых офицеров эти девушки смогут найти себе мужа побогаче и выше статусом, чем провинциальная знать из Норжена. Родители, скорее всего, отпустили девушек по этой же причине, подумав о том, что ничего страшного не произойдет, ибо девушки находятся в компании графини фон Меттенстальф и героев, освободивших их.       Юноша покраснел, а в глазах его отобразился ужас. — Но ведь там… Они смеются так громко и разбрасывают кубки и блюда… Они потребовали еще вина…       — Мы не можем вторгаться, — твердо заявила она. — Где маршал Франции? Он вместе с ними там? Ты видел его? Это неотразимый мужчина в светлом парике и бежевом костюме.       — Месье дю Плесси удалился к себе несколько часов назад и больше не выходил.       Констанция взмахнула рукой, отсылая слугу. Она поднялась по лестнице и оказалась на первом этаже цитадели, где столкнулась с легкомысленным бароном де Сербало. Он целовался с какой-то немецкой дамой, а его руки шарили у нее под платьем, и оба случайных любовника стонали и покачивались, выдавая их нетрезвость. Графиня чуть было не плюнула в их сторону от неприязни, но сдержалась. А ведь только сегодня вечером Сербало клялся ей в любви, а сейчас уже имел интимный контакт с другой женщиной.       С быстро бьющимся сердцем, она летела по коридору к покоям маршала дю Плесси. Именно там она найдет приют и спасение от возможной опасности, которая подстерегала ее в каждом уголке замка. Хотя путь был близким, ей казалось, что дойти до заветного места заняло у нее очень много времени, как будто она искала что-то в кромешной темноте. И когда она, наконец, притормозила около двери, сердце в груди застучало набатом, а в голове строились мечты о сладости единения с Филиппом.       Графиня открыла дверь и вошла в хорошо освещенную комнату. Она замерла на пороге и осмотрелась. Взгляд Констанции остановился на Филиппе, который сидел в позолоченном кресле и смотрел в пустоту отсутствующим взором. Его совершенный профиль, с высокими скулами, изящной линией носа, и с мягко очерченным подбородком, был словно нарисован кистью гениального художника. Дыхание графини стало прерывистым, а сердце в груди побежало аллюром и все усиливало свой ритм, будто вот-вот выскочит из груди. Она была счастлива, что он не сразу заметил ее, потому что могла созерцать профиль своего идола.       Через минуту маркиз повернулся в кресле, и его взор наткнулся на полные обожания очи графини. Рассеянный, он покачал головой, словно сначала не узнал ее, и в этот момент она заметила, что его взор был полустеклянным. Констанция увидела на столе графин и все поняла: все эти часы после ухода с приема маркиз пробыл у себя и поглощал вино. Кто знает, на что он был способен в таком состоянии, и у нее под ложечкой тревожно засосало.       Поняв, кто посетил его в этот поздний час, Филипп выругался такой отборной бранью, что Констанция отшатнулась. Но уже через несколько мгновений она уняла боязнь, закрыла дверь, прошла к письменному столу, и села на стул, устремив на него пристальный взгляд.       Кровь маршала забурлила гневом и побежала по его венам кипящей злостью. — Зачем вы пришли, мадам де Вингеро? Я не приглашал вас к себе.       Его голос, похожий на шипение змеи, не напугал графиню. Она объяснила: — Мессир дю Плесси, я мечтала увидеть вас с того момента, как вы спасли меня на улице. Мы с вами так давно не встречались, ибо в последние три года я избегала общения с вами, исполняя вашу волю. С того момента, как я осознала, что вы спасли и город, и меня, я переполнена восторгом.       Филипп крикнул: — Вы поблагодарили меня, а теперь убирайтесь.       — Я не хочу уходить, — смело заявила она, смотря на него без страха.       Он стиснул зубы, и желваки задергались на его лице. — Как вы посмели проникнуть ко мне? Как вам не стыдно все время навязываться мне? Вы постоянно преследуете меня, хотя я много раз вас извещал, что между нами все кончено и что вы должны оставить меня в покое.        Низким голосом, которому волнение придало бархатистость, Констанция поведала ему то, что было у нее на сердце: — Филипп, я не могу вас забыть! Я клянусь, что пыталась выбросить вас из головы, но у меня ничего не получается. Я пыталась не встречаться с вами при дворе и в свете, а когда мы виделись, я старалась не замечать вас. После вашего отвратительного поступка тогда в Версале, я поклялась себе, что забуду вас, но не смогла. Я последовала на войну за бароном де Сербало только потому, что стремилась убежать из Парижа, где могла пересечься с вами.       Его губы сложились в надменную усмешку. — И чем же я вас так привлекаю, мадам?       — О, Филипп! — выдохнула она. — Вы так совершенны, так доблестны, и так героически, что просто не можете не привлекать живых существ! Весь высший свет Франции, а, может, и всей Европы, вожделеет вас, включая мужчин и женщин, потому что такого человека, как вы, больше нет. Вы уникальны, и никто не может с вами сравниться, и потому все они даже готовы простить вам вашу грубость на любовном ложе, лишь бы только вы посмотрели в их сторону.       К ее удивлению, он запрокинул голову и громко расхохотался злоехидным смехом. — Прошу прощения, что я забыл о том, что вы известная салонная штучка, которая трещит своим языком направо и налево, как каждая кокетка обмахивается веером. Вы постоянно бываете у Нинон де Ланкло, Мари Мадлен де Лафайет, и других милейших подруг. У них вы цепляете своих любовников и воздыхателей, хотя их у вас хватает и при дворе.       — К чему вы ведете, месье?       — Мадам, у меня нет иллюзий касательно вас. Вы говорили мне, что ненавидите меня. Я подозреваю, что вы рассказали всему дворянскому кругу о том, как я обращаюсь с дамами. Наверняка, вам хотелось отомстить мне, а это было бы отличным способом.       — Вы натуральный негодяй! — возмутилась она, и ее руки сжались в кулаки. — Если бы я желала вам отомстить, то нашла бы более изощренный способ. Холодная месть приятнее всего на вкус, а глупое распускание слухов не доставило бы мне удовольствия.       Его светлая бровь приподнялась. — Неужели вы никому ничего не рассказали?       Обиженная Констанция направила на него порицающий взор. — Филипп, я смогла вам все простить несмотря на то зло, что вы мне причинили. Не сразу, но я смогла, потому что… вы мне не безразличны… — Она запнулась и покраснела, словно девушка на выданье, и потом, посмотрев на него с томностью дамы, влюбленной в одну из своих безделушек, порывисто воскликнула: — Если женщина чувствует что-то к мужчине, она способна простить ему все.       Филипп раскрыл суть этого взора, ибо многие женщины глядели на него точно также из-за его красоты. Она рассматривала его так, как богатый человек созерцает любую изящную и редкую вещь, за которую он заплатил целое состояние. Он уже привык и смирился с тем, что он никогда не будет нужен ни одной женщине не за форму, а за содержание — за то, каким он был на самом деле под маской холодного царедворца и жестокого воина. Это смирение далось ему нелегко и озлобило его против всей женской расы, которую он презирал всеми фибрами души. Филипп с детства не верил в любовь, а его мир был уже давно укутан саваном для покойника, ибо все его мечты были разломаны лиходейкой жизнью.       Терпкая горечь захлестнула молодого человека с ног до головы, как штормовая волна, и выплеснулась наружу в потоке язвительных реплик. — Женщины вроде вас не знают, что такое любовь и верность. Вы все дали мне множество шансов убедиться в этом. Чем у шлюхи сердце просторнее, тем больше в него вмещается так называемой «любви», которая достойна только того, чтобы быть растоптанной ногой, а еще лучше разрушенной, как взятая крепость. — Он показал на нее пальцем. — Вы, мадам, лишь одна из сонма бабочек, имеющая в себе лишь одно эгоистическое пристрастие к удовольствиям и не отличающаяся благоразумием.       — Не отличается благоразумием? — переспросила она.       — Именно так. — Он нагнулся и налил себе вина. Сделав несколько небольших глотков, он сыронизировал: — Разве не вы пришли в логово волка несмотря на то, что знаете, что я могу сделать с женщиной в алькове? Из всего сонма мотыльков, которые меня окружают, вы самая бесшабашная и наиболее готовая обжечься еще раз.       Его речи нервировали графиню, и она попробовала разрядить обстановку. — Месье, я должна вас поправить. Есть одна нелогичность: волки не едят мотыльков.       Филипп ухмыльнулся, но она не добилась своей цели. — Мадам, ваш язычок так остер, бесстрашен, и болтлив, что он стал легендой многих салонных стихоплетов.       Она сдвинула брови в недоумении. — О чем это вы, Филипп?       Маркиз продолжал язвить. — А, впрочем, ваш язычок более искусен в делах плоти. Я говорил вам раньше, что вы — амурный демон в алькове. После смерти вашего супруга, графа де Вингеро, вы быстро заработали себе репутацию путаны дворянского происхождения, язык которой лижет того, кто слывет более опытным в разврате.       — Да как вы смеете, мессир! — воскликнула оторопевшая женщина. — Вы стали даже более грубым, чем необразованный крестьянин! Вы хуже последнего неотесанного варвара!       Очи Филиппа потемнели и сузились, став узкими щелочками, в которых Констанция увидела арктический лед. Его стальной взгляд, отливающий опасным светом клинков противника, говорил о том, что под личиной придворного и героя войны скрывался опытный и беспощадный солдат, для которого кровопролитие давным-давно стало нормой. Сталь его взора также свидетельствовала о его нелегкой жизни, сделавшей его немилосердным и одновременно закаленным. Она невольно отшатнулась от него, а в ее очах застыл страх.       Он насмешливо промолвил: — Моя милая, я варвар на войне. Ведь не без причины у меня нет ни одного поражения, и я стал маршалом в мои молодые годы.       Только сейчас графиня начала доходить умом до того, что в Филиппе жило два человека — придворный и воин. Она чаще всего видела в нем придворного, когда он носил маску, но ей были знакомы и его темные стороны. Ей было страшно узнавать его вторую личность, потому что она подсознательно боялась его агрессии, которую уже испытала на себе. Тем не менее, она не могла вообразить, как Филипп, охваченный жаждой крови, убивает на поле боя всех, кто пересекает его путь. Она оправдывала его тем, что он служил королю.       Чтобы успокоиться, Констанция пробежалась взглядом по просторным апартаментам, которые, по всей видимости, были лучшими в замке. Везде чувствовалось влияние вкуса Габсбургов, предпочитавших строгий испанский стиль, и потому даже в этих покоях, которые ранее занимал умерший губернатор, убранство было неброским. Глядя на все это, невольно вспоминалось великолепие дворцовых интерьеров королевских резиденций Франции, выполненных в колоритном стиле барокко, шик которого подчеркивался богатой обработкой деталей помещения, видами и художественным оформлением мебели, яркой гаммой цветов убранства, а также несравненными росписью и живописью в пышных обрамлениях.       В спальне было не очень много мебели. Доминировала огромная позолоченная кровать с балдахином из темно-коричневой парчи, изготовленная из эбенового дерева и покрытая белоснежным шелком. Около камина стояли два позолоченных кресла и между ними низкий резной стол из ореха с кубками и графином. В самом дальнем углу находился письменный стол из черного мрамора, покрытый скатертью из серого бархата, на котором лежали книги и пергамент. Рядом были расставлены несколько стульев, обитые коричневым бархатом. Около кровати был помещен вместительный кассоне, украшенный инкрустацией белым мрамором и плоской резьбой. Три стены были обтянуты ткаными обоями из черно-коричневого бархата, а одна была покрыта скромной фресковой росписью; пол был настелен из каменных плиток.       Констанция посмотрела на маркиза. — Война приводит к жестокости, Филипп. К тому же, как маршал и командир, вы не можете быть мягким, потому что иначе вы не просто не победите, а, возможно, и погибните вместе со своими людьми.       Филипп опустошил кубок и налил себе еще один. На этот раз, ее рассудительный тон смягчил его злость, и он перешел на созерцательные ноты. — Древние римляне были воинами по призванию, а их победоносная армия являлась основой мирового могущества Рима. Значительную часть своей истории они провели в сражениях с соседями в Италии, а затем и с другими государствами. Они были жестоки к варварам, нынешним германцам, и другим завоеванным народам, но ведь по-другому нельзя сделать государство великим. — Он хлебнул вина. — Когда они начали терять воинскую дисциплину, погрязнув в разврате и зрелищах, их империя развалилась сначала на две части, а потом была раздроблена. — Он поставил пустой кубок на стол. — Поэтому полководец, служащий своему сюзерену, должен быть жесток.       Сделав вывод, что он больше не гневается на нее, Констанция залюбовалась бывшим любовником. Однако, вместо того, чтобы продолжить разговор на отвлеченную тему, она вновь необдуманно перевела его на себя. — Филипп, вы герой! Вы служите Его Величеству верой и правдой. Но сегодня вы также служили и мне, потому что вы выручили меня из беды.       Между ними повисла тишина. Маршал смотрел на нее как на глупое создание низшей пробы, а потом объявил: — Мадам, не все в мире крутится вокруг вас, а уж моя жизнь тем более. Я остановил тех солдат, потому что должен был так поступить.       Графиня растерянно помотала головой. — Что я такого сказала?       Он приказал хрипловатым голосом: — Уходите, мадам. Я не желаю вас ни видеть, ни слышать. Перестаньте преследовать меня, или вы за это заплатите.       Констанция встала и шагнула к его креслу. — Внизу пьяные воины вместе с молодыми девушками. Мне нельзя выходить отсюда, потому что в любом месте замка я могу наткнуться на того, кто захочет причинить мне вред. — Она воззрилась на него, всем своим существом прося его защиты, а ее черты лица были искажены боязнью. — Филипп, будьте мужчиной и не прогоняйте меня. Если со мной что-то случится, это ляжет на вашу совесть.       Маршал вырос в полный рост и прогремел: — Я мужчиной? Следите за языком!       Она покачала головой и отступила на шаг назад. — Простите меня, Филипп. — Ее рот растянулся в улыбке, обнажив ровные белые зубы, и она сказала то, во что верила: — Вы героическая личность! Сегодня вы спасли меня, так разрешите мне остаться здесь и не подвергать себя риску.       Вздохнув, Филипп сел обратно в кресло. — Хорошо, мадам.       — Спасибо вам, месье. — Она вернулась на стул, где до этого сидела.       Он выдвинул ей условие: — Молчите, ибо я не желаю с вами общаться.       — Можно вопрос? Ее голос дрожал, словно умоляя: « Скажи мне что-нибудь, Филипп! Скажи хоть слово мне, твоей Констанции! Я хочу быть твоей и только твоей! »       Он издал сильный вздох, от которого, казалось, с письменного стола должны были слететь бумаги. — Только один вопрос. Иначе я могу пожалеть, что помог вам вчера днем.       От его слов, содержащих скрытую угрозу, Констанцию пробрала крупная дрожь, словно в комнате было холодно. — Вы не пойдете вниз, чтобы остановить потехи?       Филипп сидел не в церемонной позе, а расслабившись: вытянув ноги вперед и скрестив их на уровне лодыжек. — Там разыгрывается обычная история, — бесцветным тоном объявил он. — По моему приказу, массового грабежа и насилия в городе не было и не будет, ибо я не нарушу слово, данное генералиссимусу Монтекукколи. Но я не могу проконтролировать все, и я в курсе, что локальные проблемы возникают. Позже я накажу виновных для примера.       Она подчеркнула: — Там внизу нетрезвые имперские и французские офицеры с незамужними аристократками! Их родители отпустили их туда под присмотром бывшей губернаторши, у которой, видимо, помутился рассудок от вина или от радости освобождения. Может произойти все, что угодно, потому что пьяные люди способны на самые низкие вещи.       — Я знаю обо всем этом, — отозвался он. Некоторое время он молча пил, а она ждала с выражением шока на лице. Одарив ее уничижительным взглядом, он затем уткнулся в свой кубок. — Графиня фон Меттенстальф сегодня на приеме долго рассматривала меня, фантазируя, как я могу удовлетворить ее в постели. Я знаю этот бабий взгляд: вы оцениваете внешность и думаете о том, что у мужчины под камзолом и кюлотами, и о том, сколько удовольствия можно выжать из этого самца. — Вновь посмотрев на нее, он желчно улыбнулся. — Вот сейчас и офицеры, уставшие после боя, разглядывают этих легкомысленных бабочек, пока еще невинных, но желающих отхватить кусок побогаче и познатнее.       — Но там ведь может всякое случиться!       Он передразнил: — И что, вам их жалко? Вы же не похожи на сестру милосердия, моя дорогая. Такая проститутка, как вы, не может жалеть никого, кроме самой себя.       — Вы презираете всех женщин и не думаете, что мы можем чувствовать что-то хорошее.       — Верный вывод, — согласился он, проглатывая вино.       — Месье, вы не вмешаетесь?       Маркиз вздохнул, и на миг на его лике промелькнуло подобие жалости к девушкам, которые могли пострадать. Но затем его черты затвердели, как и его сердце. — А зачем? Эти юные мотыльки сами прибежали в парадный зал погреться теплом и золотом офицеров. Если они обожгутся и их принудят к чему-то, то это будет их вина. За это также будут ответственны их алчные родители, которые оказались на редкость непрозорливыми. — Его рот искривился в усмешке. — Это будет для них наказанием за жажду богатства и титулов.       Шокированная Констанция побледнела. — Филипп, вы…       Он прервал ее взмахом руки. — Молчите, мадам. Или я вытащу вас из этой комнаты за волосы и оттащу в главную залу; тогда никакие мольбы вам не помогут. Не играйте с огнем, я ведь вас уже много раз предупреждал, и мое терпение не бесконечно.       Графиня смиренно опустила голову. — Я повинуюсь вам.       — Ла-Виолетт! — позвал он. — Принеси мне еще вина!       Дверь комнаты, прилегающей к спальне, отворилась, и вбежал слуга. Констанция помнила его, потому что часто видела в комнатах Филиппа, когда они были любовниками. Слуга нес в руках серебряный графин, бросая изумленные взгляды на графиню, ибо она была последним человеком, которого он сегодня ожидал увидеть. Поклонившись своему хозяину и поставив графин на стол, он поспешно удалился, посмотрев с опаской на Констанцию.       Филипп наполнил свой кубок и немного отхлебнул. Он пробурчал: — Я сдержал свое слово: массовое насилие в Норжене было предотвращено только благодаря моему приказу. Монтекукколи, как старый вояка, понимает, что какие-то жертвы все равно будут.       Маркиз смолк, и наступила зловещая тишина. Время текло очень медленно, словно бог Хронос намеренно замедлял его ход. В этой удручающей тиши, графиня кусала губы, безуспешно пытаясь разгадать значение слишком отстраненного выражения Филиппа. Она алкала, чтобы томительная тишина исчезла, а сгустившийся от плохого настроения маркиза воздух завибрировал его признаниями в любви, такими обильными и громкими, словно все они были в саду, где все шумело бесчисленной листвой, колыхаемой ветром.       Носком атласной туфельки Констанция нервно постукивала по полу, мысленно отчитывая себя за то, что была мечтательницей, воображение которой без конца рисовало такие картины. Она не могла оторвать взгляда от Филиппа, медленно пьющего вино из кубка, украшенного рубинами. Он уже долго смотрел в пустоту и не говорил с ней ни о чем, и она недоумевала, что отправило его в мир грез.       Вдовствующая графиня де Вингеро не могла знать, что Филипп дю Плесси сегодня предавался воспоминаниям. При интимном соприкосновении с воскресшим прошлым он не мог, да и не хотел, разделить эти моменты с кем-то из офицеров или гостей и уж тем более с ней — той самой женщиной, которая много лет назад сообщила ему о свадьбе Анжелики с графом де Пейраком, и которая пришла к нему в тот вечер, когда он получил сведения об исчезновении или гибели Анжелики. Он не мог позволить, чтобы кто-нибудь находился между ним и милым призраком из его ранней юности, который посетил его вновь.       Попивая вино, маркиз думал об Анжелике. В тот вечер в Версале, когда он случайно подслушал разговор о казни графа де Пейрака, его старые мечты обратились в прах, и он запретил себе вспоминать о той, кто была мертва и не имела к нему отношения. Тогда мысли об Анжелике послушались и убежали, но иногда она все равно снилась или виделась ему вопреки его воле. А сегодня воспоминания о ней вновь захлестнули его и глубоко тронули его душу, и это случилось в тот момент, когда он увидел Констанцию на улице. Филипп злился, что многие важные упоминания об Анжелике или нечастые моменты, когда он мыслями возвращался к кузине, были связаны с графиней де Вингеро.       В голове молодого мужчины мелькали картинки: маленькая Анжелика, чумазая и одетая в забрызганную грязью одежду, которую Филипп увидел в полуразвалившемся замке Монтелу, затем Анжелика, одетая в скромное серое платье, на приеме в его родовом имении Плесси, а также еще несколько считанных раз, когда он видел кузину в провинции. За столько лет образ Анжелики уже начал немного тускнеть в его памяти, хотя вид ее изумрудных очей, сверкающих гневом, смешанным со смущением, был словно выгравирован на холсте его внутреннего мира. Волшебные изумрудные глаза кузины, напоминавшие зеленую листву или зеленый пруд! Филипп тайно восхищался ими в тот день, когда представил Анжелику как Баронессу Унылого Платья своим друзьям, и именно эти колдовские очи часто снились ему.       За прошедшие годы, когда он стал маршалом и поучаствовал во многих французских кампаниях, кузина грезилась Филиппу в самые тяжелые моменты. Во время войны, когда он спал у себя палатке в военном лагере, ему обычно не снилось ничего, ибо лица тех, кого он убил, быстро покидали границы его памяти. Его беспокоили кошмары только в самом начале военной карьеры, но они перестали терзать его, когда он привык к смерти. Но иногда, после особенно кровавых битв и смертоносных осад, после массовой гибели людей, зеленые глаза Анжелики посещали маркиза в сновидениях и смотрели на него с каким-то непонятным выражением, которое он не мог расшифровать — это была какая-то оригинальная смесь порицания и в то же время понимания того, что он выполнял свой долг к родине.        Несколько лет назад, в одну беззвездную ночь, Филипп был серьезно ранен во время патрулирования северных границ Франции вместе с главным маршалом, Анри де Тюрреном. Они раскаялись в том, что пошли в разведку, потому что длинные, непрозрачные космы тумана плыли по лесу, точно громадный сонм привидений, и было почти не видно, что происходило за деревьями. Поэтому их подкараулили недруги, и, чтобы спасти жизнь генерала де Тюррена, Филипп загородил его собой, а сам получил рану в бок от мушкетного выстрела. В тот момент, лежа на спине и глядя в темное небо, ощущая необъятность окружавшего их леса, Филиппу привиделись глаза Анжелики, полные слез, которые она проливала по нему, и ему казалось, что он слышал ее голос, молящий его не умирать. В ту ночь Тюррен волок раненого обратно в лагерь по земле целый час и слышал, как истекающий кровью Филипп звал Анжелику. Месье де Тюррен позже рассказал об этом выздоровевшему маркизу дю Плесси, что повергло его в страшное смущение.       Поставив пустой кубок на столик, Филипп напряг память, и теперь перед его взором стоял образ изысканной молодой девушки с совершенными, патрицианскими чертами лица, с тонкими, изящными губами, которые напоминали еще не раскрывшийся бутон розы в саду, и с изумрудными глазами, которые смотрели на него в полном восхищении в тот момент, когда она вложила ему в руку свою трепещущую ладонь. Боль в глубине сердца маркиза стала особенно острой: Анжелика была мертва, и, возможно, никто даже не молился о ее почившей душе и не приходил проведать ее заброшенную могилу.       В этот момент, Филипп сожалел о смерти своей кузины так, как никогда прежде. Вихрь муки набирал мощность и кружился в душе маркиза, словно лист с дерева, уносимый им прочь вместе с грозовыми воздушными массами, в которых скопилось его уныние. И вот они уже были над поверхностью моря, бурлящего его эмоциями, и бог Посейдон, который управлял водной стихией, вдруг усилил шторм, а вихрь, подхвативший Филиппа, отнес его на необитаемый остров. Маркиз был так одинок, будто был единственным человеком во всем мире, потому что не было души, которая могла попытаться его понять.       Филипп налил себе полный кубок и залпом осушил его. Терпкий вкус красного вина на языке показался ему вкусом крови, которой он пролил сегодня нескончаемые реки, а, может быть, это была воображаемая кровь Анжелики. Мысль о том, что, если бы она была жива, он стремился бы найти ее в этом враждебном мире, посетила маркиза, как непрошеная гостья. Если бы только кузина была жива… что, однако, было очень маловероятно.       «Зачем я думаю об Анжелике? Я просто дурак! — отругал себя маршал в мыслях, которые клубились и путались в его мозгу. Наполненный бокал был выпит за несколько глотков, и рассудок начал мутиться. — Что за ребячество! Зачем я думаю о той, чья смерть или исчезновение меня не касается и никогда не касалось? Какое мне дело до того, что случилось с вдовой мессира де Пейрака? Пусть Бог упокоит ее душу, а мне даст избавление от воспоминаний о ней. Или, может быть, я сошел с ума после сегодняшней битвы?»       Маркиз, ощущая пустоту в сердце, решил выпить еще вина, и вот уже полграфина было пустым. Ему вдруг стало ужасно холодно, и он отметил про себя, что так морозно бывает лишь в сырой земле, куда закапывают покойника. Его мысли вдруг метнулись к тому, где могли похоронить его кузину, впервые за все время с того момента, как герцог де Лозен поведал ему о ее предполагаемой участи. Тем не менее, предчувствие подсказывало ему, что могилы Анжелики по какой-то причине не было. Филипп перестал понимать себя, а вся его реальность слилась с призраком и голосом умершей дамы.       Голос Констанции проник в размышления маркиза. — Филипп, вам уже хватит пить.       «Зачем эта жалкая шлюха лезет ко мне? — огрызнулся про себя разозленный маршал. — Черт возьми, почему она не уйдет? Я не желаю, чтобы она была рядом, ибо она мне абсолютно отвратительна».       В мыслях Филиппа густел туман, затуманивая его сознание. Он чертыхнулся и налил себе еще вина, которое фактически влил себе в глотку, надеясь, что оно поможет ему перестать заниматься глупостями. Голова начала кружиться, словно он оказался в душном месте, и он крикнул:       — Ла-Виолетт, пойди сюда! Открой окно, чтобы пошел свежий воздух!       Из соседней комнаты тут же явился верный слуга и поспешил исполнить приказание. Открыв окно, он посмотрел на хозяина, сидящего в кресле и хлебающего из кубка. Когда Филипп повернулся к нему, Ла-Виолетт отметил, что он уже был достаточно пьян, так как его взор не был сфокусированным. Он поклонился Филиппу, который кивнул, разрешая уйти. Перед тем, как покинуть помещение, Ла-Виолетт бросил косой взгляд на Констанцию, неотступно наблюдавшую за маркизом, и в его сердце шевельнулось нехорошее предчувствие.       Филипп закрыл глаза, и в его сознании с такой четкостью появилось лицо юной кузины, что его дыхание участилось, словно его посетило видение древней богини. Вдруг ему привиделось, как Анжелика падает на землю, сраженная неведомым недугом, и его охватила дрожь. Он машинально поднял руку, как будто этим движением он мог поддержать кузину, и пустой кубок упал из его руки на пол с громким звоном. Но видение испарилось, словно растворилось в дымке его воображения, и взору Филиппа вновь предстал камин, в котором не горел огонь, так как на дворе было лето.       Наблюдая за ним, Констанция ощущала, как из самых глубин ее существа поднимается ярость, которая могла смести все на своем пути, как сильнейший ураганный ветер. После того, как он избил ее в его апартаментах в Версале, она желала изгнать его из памяти и сердца, ибо верила, что любила его за красоту. Она надеялась, что его образ сам по себе станет ей враждебным за годы, что она избегала его. Но она вспоминала о Филиппе слишком часто, ночами грезила о его сильном, стройном теле Аполлона, а ее сердечная рана всегда открывалась при упоминании о нем.       Графиня сжала кулаки, словно собиралась встать и ударить его, но вовремя одумалась. Она чуть не задохнулась от злости, когда ужасная догадка пронзила ее, наполнив ее сердце остервенением. Анжелика де Сансе де Монтелу! Филипп размышлял об этой дерзкой девчонке! Она списала бы странные действия и настроение маркиза на опьянение, если бы не его отстраненно-мечтательное выражение, окрашенное едва различимым отчаянием. Констанция видела подобное выражение на его лике в тот момент, когда она сообщала ему о свадьбе Анжелики де Сансе с Жоффреем де Пейраком; но оно было таким мимолетным, что его можно было не заметить, если бы она не была очень внимательной.       Констанция шумно вдохнула воздух, каждая частичка которого дышала ее гневом. Как же сильно она ненавидела эту мертвую вдову колдуна в данный момент! Она не сдержалась и бросила колючим тоном: — Филипп, вы опять думаете о вашей кузине, Анжелике?       Маркиз перевел на нее злой взгляд и сузил глаза, как у ястреба, атакующего дичь. — Мадам де Вингеро, не смейте произносить ее имя! Одно то, что вы своим мерзким языком осмелились его сказать, осквернило ее добрую память. Вы не стоите пряди ее волос, потому что вы убогая проститутка, утонувшая в похоти и грязи, а она была чистой и невинной.       Она ехидно рассмеялась. — Вы все еще живете юношескими грезами?       Филипп не ответил, и его молчание предупреждало о надвигающейся катастрофе. Он наклонился и поднял кубок, который выпал из его руки несколько минут назад. Наполнив его вином до краев, он поднес его к губам и отхлебнул один раз, затем другой, а затем осушил все, но сразу же налил себе новый. Сегодня вечером Филипп желал только одного: в одиночестве предаваться воспоминаниям об Анжелике, бывшим единственным светлым пятном в его отрочестве, и никто не должен был мешать ему. Но вторглась она, ненавистная графиня де Вингеро, опять навязавшая ему свое общество.