Призрак с улицы Калинина

Все когда-то кончается, и отпуск тоже. Самолет добросовестно довез нас до родного города. Еще немного отпускной суеты, но вот паспортный контроль пройден, багаж получен, и мы с сумками идем к платным стоянкам, где нас ждут наши машины. Борис подвез меня до дому, крепко поцеловал. Хлопнула дверца, прошуршали шины отъезжавшего БМВ, и я шагнул в подъезд своего дома. Все, сказка кончилась. Дома меня никто особо не встречал. Мачехи не было, а сестрицы только выглянули из своего будуарчика, и со словами: - О, ты вернулся, - снова исчезли. Покидав вещи, я смыл с себя дорожную пыль, переоделся, и пошел на кухню, в надежде найти хоть немного чисто русской еды. Увы, в холодильнике стояли только миски с какими-то идиотскими салатиками, которые ели сестрицы с мачехой, чтобы не дай Бог на костях не наросло чуть-чуть мяса. Какие-то йогурты, обезжиренный творожок и прочий гастрономический кошмар, знакомый каждому, кто живет в одном доме с бабами, считающими, что торчащие коленные, тазовые и локтевые суставы - это красиво. Я выругался. Но настроение, как ни странно, было не плохое. Наоборот, меня посетило вдохновение. Засунув в рот кусок сырокопченой колбасы, я полез в морозилку. Так, что тут у нас? Я ведь говорил, что умею готовить? Кажется, говорил. А вот и то, что я искал. Говяжья грудинка отправилась на разморозку, а я взялся чистить овощи. Когда грудинка разморозилась, я поставил ее варить, а в микроволновку погрузились свиные ребрышки. Овощи почищены, можно замариновать ребра. Дальше зажарка для борща. Обожаю борщ. Могу сожрать пару тарелок за раз, да еще если с салом... Ммммм… А кстати, где у нас сало? Ага, здесь же в морозилке. Его не размораживаем, его строгаем тончайшими лепестками. Я настолько увлекся процессом, что не замечал ничего вокруг. А поскольку в ушах у меня были наушники, телефон выдавал мой любимый сборник, я был почти на другой планете. И мачеху, нарисовавшуюся на кухне, заметил только тогда, когда почти столкнулся с ней. - Привет, - я стянул наушники. - Здравствуй, Илюша, - она поставила на стол пакеты. Угу, в магазине были. Еще одна порция йогуртов? Хе-хе… - Как прошел отпуск? - Отлично. Я продолжал сноровисто нарезать лук, чтобы замариновать его в яблочном уксусе, к ребрышкам, которым совсем скоро предстояло отправиться на сковороду. - Понравился отель?- мачеха все еще пыталась вести светскую беседу. - Супер, - у меня не было желания ни о чем говорить. Да и зачем? Можно подумать, ее и в самом деле интересуют мои дела. Мачеха разбирала свои пакеты, и вдруг, отставив их, уселась за стол. - Илюш, давай поговорим. Опа, чё за новости? - И о чем же? – я отодвинул мисочку с луком, и высыпал в борщ картошку. - Я долго думала об этом. Может быть, мы все же попробуем быть одной семьей? Мы всё же не чужие друг другу. Чего-чего, а такого ваш покорный слуга точно не ждал. Положив ложку, я повернулся к ней. - Одной семьей? А не поздно ли? - Никогда не поздно, - решительно произнесла она, подумав, что я готов к диалогу. - Светлана, у нас ничего не выйдет. - Но почему же? Разве обязательно жить в конфронтации? - Причем тут конфронтация? – я оперся о стол. – Семья – это когда заботятся друг о друге. А я что-то не вижу заботы, приехав домой, и не найдя ничего, чем можно пообедать. Я ведь позвонил, и предупредил, когда и во сколько буду дома. Неужели трудно было? - Но в холодильнике все есть! – возмутилась мачеха. - Я не буду жрать эту кроличью еду, - отрезал я. – Мне худеть, знаешь ли, без надобности. Я пробыл в другой стране две недели, и просто мечтал, чтобы дома меня ждала нормальная еда. Я не против семьи, но может быть, пора перестать противопоставлять мне своих дочек, коль скоро хочешь, чтобы я звал их сестрами? Мачеха набрала в грудь воздуха, но так и не нашлась, что сказать. А потому просто вылетела из кухни. Я присел на стул. Честно? Когда отец привел Светлану в дом, я надеялся, робко так, где-то, на самой грани, что она все же сможет заменить мать, которую я так рано потерял. Я так хотел тепла… Но нет. Мне сразу отвели роль Золушки. А когда поняли, что я здесь не Золушка, а принцесса, все стало еще печальней. Я пытался, честно. Я пытался найти в этой женщине мать, а в девочках сестер. Но, увы. Видимо, не дано. А все эти попытки… Я помню, как мачеха орала на нотариуса, когда огласили завещание, и помню, какими словами она не раз меня крыла. Не забыли? У меня дар слышать чужие разговоры. И слышал я достаточно. Все эти разглагольствования о семье не более чем попытка получить желаемое наследство, на которое она рассчитывала, но которое отец оставил мне. Ложь, зависть, неприязнь. А может, и ненависть. Бульон зашипел, выкипая, и я вернулся к плите, отбросив неудобные мысли. Когда борщ уже был выключен, а я принялся жарить ребрышки, на запах мяса принесло Кристи. - Ой, а что ты готовишь? Ой, а можно мне?.. Она уже протянула руку к аппетитным кускам, лежавшим на тарелке, когда я стукнул ее по пальцам: - Куда?! Сдурела? Тебе нельзя. - Почему это? – прелестная дочурка надула губы. - Потому что, - изрек я, - тебе только петрушка с йогуртом. Посмотри, вон, и так целлюлит из-под юбки торчит. - Что?! Да ты… Да как ты… А что, правда? Синие бездонные глаза наполнились слезами, и сестрица понеслась прочь, на ходу задирая юбочку и пытаясь разглядеть свою попу. Ну, не дура? Гад? Ну, да, гад. Знаю. Но извините! Как без меня, так они травку едят. А как Илюша мяско пожарил, так они тут как тут. Не фиг на фиг! Кстати, понятия не имею, что такое целлюлит, и где он живет. Из телека теоретически знаю, что на попе и бедрах. Ошибаюсь, нет? Из чистой любезности предложил семейству борща, и вот ведь стервы, не отказались. Метелили так, что за ушами трещало. А как же диета? Зашибись, родственницы… Ребрышки я, правда, заханырил. Сам съел. Не поделился. *** Остаток летнего месяца июля прошел никак. В безделье. Телек, комп, тусовки, секс. Что можно рассказать? Да ничего. Совсем. Первое августа встретило нас тяжелым свинцовым небом и моросящим нудным дождем. Все размокло. На улице была давящая сырая духота, столь присущая нашему климату. Но когда смотришь на погоду из окна, казалось, что на улице промозгло и холодно. И в доме, тоже, кстати, было не жарко. Дни проходили в сером унынии. Ничего не хотелось. Вообще. Я отрывался от онлайна только тогда, когда звонили друзья. Но чтобы вытащить меня куда-то, парням приходилось являться лично, и тащить меня за шиворот в машину. Правда, потом, все шло как-то легко, и настроение улучшалось. Но бывали дни полного «ничего-нигде-никак». Не трогайте амебу, она думает о размножении… Блин, ну и глупость… А, ладно. Витька, как я и предсказывал, расстался с Владом, едва они вернулись домой. Серж и Андре успели поругаться, теперь опять мирились. У Олега с Мишкой случилось радостное событие – они, наконец, купили на двоих частный дом, и мы с шумом отметили новоселье. У обоих на пальцах поблескивали кольца, которых там раньше не было. Но они промолчали, а мы, как истинные друзья, сделали вид, что не видим. Просто приняли, как данность, и тихо порадовались. Дождь, видать, решил смыть с лица земли наш несчастный регион, каким-то изощренно жестоким медленным способом. Моросил, моросил и моросил. Уже вторую неделю, не прекращая. Не знаю, у кого как, но у меня в душе тоже моросил дождь. Не люблю я такую погодку. Сразу впадаю в депрессняк. Делать не хотелось ничего. Наверное, если бы я задумывался над дыханием, то и дышать тоже перестал бы. И тут случилось нечто, что меня здорово встряхнуло. Я валялся на кровати. По телеку напевал что-то музыкальный канал. Заиграл мобильник. Повелитель огня. - Олег? - Привет, Илюха, - голос блондина был непривычно серьезен. – Ты знаешь? - О чем? - Ты не знаешь, - констатировал парень. - Что случилось? – я сел на кровати. - Вчера драка была. Большая. Очень. У «Замка». Какие-то придурки явились гомиков бить. А тут подъехали наши, на тусовку собирались. Свалка была та еще. Менты понаехали. Наших от ментовки Борька отмазал каким-то образом. - Все живы? – спросил я, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги. - Все, - ответил Олег. – У Мишки сломана кисть руки. У Сереги ребро. Борька цел, но лицо разбито в хлам. - Виктор? – прошептал я, берясь рукой за сердце. - В больнице. Перелом руки и сотрясение. - В какой? Выслушав ответ, я швырнул мобильник, и бросился одеваться. Через две минуты я уже мчался на машине. Время – четыре дня. Как раз время посещения больных. Я ничего с собой не брал, никаких там апельсинчиков. Знал, Витька этого не терпит. Поулыбавшись хорошенькой медсестре на посту, я выяснил, где лежит господин Ажаров, и поспешил на второй этаж. Виктор выглядел неважнецки. И дело было даже не в синяках. Он вообще был какой-то помятый. Между бровей складка, на скулах играют желваки, глаза мрачные. У него отобрали все, что могло хоть как-то навредить, и в первую очередь, мобильник. И теперь крутой мачо, крупный бизнесмен, вынужден был лежать, прикованный к постели, дабы собрать в кучу сотрясенные мозги, пострадавшие из-за каких-то мудаков. Что ж, я его понимал. В ответ на мое приветствие, он мрачно буркнул: - Здоров. Я взял стул, и уселся верхом. - Ну, и расскажи, как это произошло? Я ничего еще не знаю. - Олег сказал, где я? – вместо ответа спросил он. - Ну, да. Я вообще не знал, что произошло. - Ну, вот и не знал бы. Я посмотрел на него внимательней. - Вить? Он шумно выдохнул и уставился на меня своими янтарными глазами в черных ресницах. - Слушай, Илья. Может, хватит? Хватит бегать за мной, ладно? Я уже говорил тебе и повторяю, между нами ничего нет, и не будет. Все, точка! Не надо за мной бегать, понимаешь? Не надо! Оставь меня в покое! Ты мне не нужен. Всё?! Ясно?! Секунду его голос еще звенел в наступившей тишине. Потом я встал, вернул на место взятый стул. - Что ж, ты прав. Ты говорил это, - тихо, но твердо ответил я. – Извини, я больше не буду навязываться тебе. До двери было всего пара шагов. - Черт… Илья! Стой! – раздалось сзади, но я уже закрыл дверь, и решительно пошел вниз. Вернул халат медсестричке, и вышел на улицу. Прислонился спиной к сырой стене, рядом с большой входной дверью. У него нет телефона, он не сможет набрать мой номер. И это хорошо. С козырька над входом тяжело падали большие капли дождя. Черт, как больно… Как же больно… На негнущихся ногах я добрался до своей Хонды, уселся в салон, включил зажигание и сплит-систему. Мне было холодно. Очень. Плевать, что за бортом жаркий и душный август. Мне холодно. Я ведь ни о чем не просил. Я принял с уважением твое решение. Я ничего не требовал. Я помнил твое «нет», и прятал свою боль. Я молчал. Я никогда и ничего у тебя не просил. Я даже не мечтал, не надеялся. За что же ты так? Видимо, даже просто быть рядом, беспокоиться о тебе, слишком много для меня. Я уронил голову, уткнувшись лбом в рулевое колесо. Меня трясло. Я не курил, но сейчас отчаянно хотелось ощутить в легких пьянящий дым. Обыскал бардачок, полочки на дверцах, в надежде, что Борька когда-то забыл пачку сигарет. Ничего. Нашлась металлическая фляжка с коньяком, но пить нельзя… Пока, во всяком случае. В салоне уже стояла жара, а мне все еще было холодно. Но, наконец, разум возобладал. В который раз я сложил боль в тайный ящичек, глубоко в душе. Есть еще один человек, которого надо навестить. Я завел мотор, выключил обогреватель, и выехал с больничной стоянки. До огромного торгового центра было недалеко. Здесь располагался дорогущий суши-бар. Дорогущий, потому что работал тут настоящий японец. Я заказал суши. Или роллы? Черт их знает… Эту модную фигню любил Борис, я эту ерунду не понимаю. Пока заказ готовили, себе я купил большущую пиццу. Еще взял курицу-гриль, и салатов. Подумав, прибавил еще коробку пирожных. Забрав японские изыски, красиво упакованные, погрузился в Хонду. Уже совсем стемнело. Низкое, набрякшее водой небо, превратило зеленый август в серый ноябрь. Даром, что деревья во всей красе. Дворники работали, не переставая. Под их мерный стук, глядя на размытые огни фар, растекающиеся по ветровому стеклу, я думал, что из-за низкого неба быстро темнеет. Листва становится черной, словно ее и впрямь сожгло морозом. И в душе у меня тоже мороз. Если уж быть честным, оттаивала моя душа хоть раз? Никогда. Но обычно я удачно делал вид. Перед самим собой. А другие верили. *** - Илья! – фиолетовое лицо Бориса расплывается искренней улыбкой. – Привет, проходи, котенок. Ну, хоть кто-то рад меня видеть. Вручаю ему пакеты. - Роскошно выглядишь, Борис Андреевич. Он хохотнул в ответ, ставя продукты на столик в прихожей. - Пытаюсь убедить себя, что шрамы дьявольски украшают мужчин. - Пусть они украшают мужиков, которые трахают баб. Бабам нравятся обезьяны. А мне ты нужен с гладким и красивым лицом, - я сбросил кроссовки. - Я все излечу. Рад, что ты приехал. Его глаза так сияли, что сомнений в правдивости его слов не оставалось. Господи, ну, почему я такой дурак? - Боря, как случилось, что вы влипли в это? И, да, налей мне. - Ты не за рулем? - За рулем. Но останусь у тебя. - Йес! – Борька щелкнул пальцами, и тут же поднес мне чарку. - Так как все произошло? - Тебе не рассказали? - Нет. Олег сказал только, что была огромная свалка, что народ сильно покоцали, и что ты отмазывал всех от ментов. - Было дело, - кивнул Борис. – Да, в общем, фигня. Подвалили какие-то, типа, националисты, решили, дескать, мир от скверны избавить. А мы на своей подъехали, никого не трогали, собирались тихо в клуб пройти. Пусть охрана бы разбиралась. Да эти козлы какого-то мальчишку случайно зацепили, из наших, из голубеньких. Кто-то вступился, те кастеты достали, ну, и понеслось. Ментов, кстати, я и успел вызвать. Мои ребята, знакомые. А те уроды давно на примете были, так что проблем не возникло. - Ну, да, не возникло, - я отхлебнул коньяк, - не считая поломанных рук и разбитых голов. - Не без этого, - хохотнул Борис. – Больше всего Витьку досталось. Ты был у него? Я поднялся с дивана, подошел к окну. - Был, - голос звучал ровно. Я умею, когда надо. – Поправится. Коньяк был вкусный. Один бархатный глоток ложился на язык за другим, и я не заметил, что времени прошло слишком много. Времени в тишине. - Что случилось? – сильные руки крепко взяли меня за плечи, разворачивая к Борису. - Ничего, Борь, все нормально. - Не лги. Я знаю выражение твоих глаз. Я молчал, но Боря не собирался меня отпускать. - Если бы я был умнее, этого бы не произошло, - наконец, ответил я. – Меня послали, открытым текстом. Вывернувшись из рук бойфренда, я пошел на кухню, принялся накрывать ужин. Лещинский пришел за мной, и принялся помогать. Молчание давило, душило, убивало своей двусмысленностью. Оно просто пригибало к земле. Еще немного, и я сорвусь, выпустив на волю то, что пряталось в черном ящике на дне моей души. Эту тишину надо было убивать, хоть как-то. Немедленно. Поставив чашки, я оперся о столешницу, опустив голову. - Боря, я знаю, это свинство – прийти к любовнику, и думать о другом. Если он меня сейчас вышвырнет, он будет прав. Очень, очень прав. На секунды в кухне повисла гробовая тишина. А потом Борькины руки сжали меня в объятиях, прижимая к нему, утыкая носом в его шею. Его запах, тепло сильного тела, ровный стук сердца… Я просто стоял, прижимаясь к нему, и дрожал. В глазах защипало. Нет, нет, нет! Ненавижу! Ненавижу плакать! Ненавижу… Дернув головой, словно норовистый конь, я рванулся из его рук. Он на мгновение выпустил, чтобы тут же снова прижать к себе, закрывая мне рот поцелуем. Нет! Не хочу! Не сейчас! Не с ним! Просто не хочу! Не хочу! Но губы не отпускали, а сильные руки уже срывали с меня одежду. Борясь с поцелуем, лишающим дыхания, я сам не заметил, как оказался голым, лежа спиной на диване. Ноги закинуты Борьке на плечи. Может, в душе я и сопротивлялся ему, но тело отвечало… Любовник с силой вошел в меня, посылая по телу волны боли, под которой мгновенно вспыхнуло удовольствие. Я со стоном закинул голову, закрывая глаза. Стальные пальцы тут же сжались на моем затылке. Борька встряхнул меня, словно щенка: - Смотри на меня! Это прозвучало таким приказом, что я не смог не подчиниться, и уставился в его голубые очи, сейчас потемневшие, то ли от гнева, то ли от страсти. - Смотри на меня! – повторил он, начиная двигаться внутри меня. О, господи, как же мне это было нужно! Его сила, его неукротимая страсть, его властные руки, в которых я был безвольным рабом. Его яростные движения, выбившие из меня все мысли о другом… Кончал я уже на четвереньках, уткнувшись в диванную подушку, и вцепившись в нее зубами, силился сдержать крики, которые рвались из груди в такт его мощным толчкам, рождающим в теле сумасшедшее наслаждение. Железные руки на бедрах не давали уйти ни на миллиметр, Борька насаживал меня, словно на кол, пользуясь моей добровольной покорностью, в глазах плыло, я задыхался… Наконец, я осознал себя, лежащим, уткнувшись лицом все в ту же подушечку. Тело потряхивало от пережитого оргазма. Крепкая ладонь лежала на спине, даря покой. Минута за минутой уходили в тишине, пока мы приходили в себя. Но вот Борис вытащил из-под моего лица подушку, заставив поднять голову. - Ты зачем подушку истязал? – ворчливо спросил он. – Я же говорил тебе, здесь можно кричать. Звукоизоляция отличная. Он недовольно разглядывал покусанный мной гобелен. - Моль несчастная… Где-то в глубине меня родился смех. Вскоре я уже смеялся открыто. - Борька, ты, маньяк! Признайся, ты сделал звукоизоляцию, чтобы трахать молоденьких мальчиков? - Нет, я сделал ее, чтобы слышать твои крики, а ты подушки грызешь! – обиженно изрек Борька. Вот теперь я ржал в голос. На душе резко полегчало. Нет, печаль и боль никуда не исчезли, но они вновь отошли вглубь, став привычным фоном, как театральная декорация, которая не меняется на протяжении всего акта… Лещинский с улыбкой наблюдал за моим весельем, потом рывком поднялся, и, натянув штаны, двинулся прочь из комнаты, со словами: - Ладно, я пошел греть нам ужин, а ты попку утри и топай на кухню. Что?! - Сволочь! – я швырнул в него многострадальной подушкой. Легко перехватив ее, Борька подмигнул: - Я возьму ее с собой. Она тебе пригодится. И смылся. Гад! Вот же гад! Гад, не могу просто!!! Убить хочу! Я потоптал, побил диван, и понял, что лежу на нем, и глупо лыблюсь в потолок. Придя, наконец, на кухню, я обнял любовника, прижимаясь щекой к широченной спине: - Боря… Спасибо. Он развернулся, обнял меня, взъерошил волосы: - Дурачок…