Призрак с улицы Калинина

На следующий день, приехав с Борькой в клуб, я с удивлением узрел среди присутствующих Виктора. Однако я не собирался задавать вопросов. Я мальчик понятливый. Не хочешь общаться со мной, не надо. Навязываться, как уже говорилось, никто не собирается. Поэтому я коротко бросил ему: «Привет», пожимая руку, и уселся на свое излюбленное место. Коктейль я прихватил заранее и теперь цедил через соломинку ледяной напиток, наслаждаясь расслабленностью, которую он дарил. Лещинский же ничем скован не был, а потому немедля озвучил и мой вопрос: - Ты, почему это здесь, Ажаров? Тебе разве не полагается лежать в больничке? У тебя же сотрясение? - У врачей было подозрение на сотрясение, - ответил Витька с той степенью раздражения, которая выдавала, что этот вопрос ему задают не в первый раз. – Оно не подтвердилось. Я свободен. Ажаров помахал в воздухе загипсованной рукой. - Да ла-а-адно, - протянул Борис, - Хочешь сказать и перелом пустяковый? - А тебя это огорчает, друг мой? – сварливо отозвался шатен. – Трещина, в гипсе всего месяц. - Ну, на-а-адо же! Ты меня утешил, - со сладкой улыбкой отозвался Борис. - Не похоже! - Ну, если бы от крепости твоих пальцев зависел мой стояк, - изрек ариец, - я бы ещё волновался. А так… - Вот сволочь, а? Что сказать? Я злорадствовал. Что еще остается обиженной душе? Видеть, как твой возлюбленный, который тебя отверг, проигрывает в схватке с твоим любовником. Да, злорадствовал. Но одновременно, я точно знал, как сейчас урезал бы Бориса, по самое не могу, будь мне дано такое право. Но Лещинский - мой мужчина. И его честь, и достоинство я намерен блюсти неукоснительно. Поэтому я промолчал, и вообще, сделал вид, что меня больше интересует трепотня с Олегом, чем их пикировка. Борька уселся рядом с Виктором, они принялись обсуждать деловые вопросы. Какая-то сделка, проценты… О, блин, котировки какие-то… Бизнесмены, однако, ёшкин кот. Мишка, чья загипсованная рука напоминала богатырскую палицу, извлек из кармана пару таблеток, и из-за спины Олега показал глазами на мой стакан с джин-тоником. Я едва заметно кивнул. Парень тут же цапнул напиток, запив таблетки. Я его понимал. Когда что-то болит, я тоже запиваю анальгетики алкоголем. Но строгий Повелитель огня такого безобразия не допустит. А, судя по Михиному лицу, болело не слабо. Я вновь перевел глаза на Лещинского с Ажаровым, в который раз невольно сравнивая их. У Витьки черты лица намного мягче, глядя на него, не заподозришь, в отличие от Бориса, что этот парень имеет весьма непростой характер. Пожалуй, с ним было бы куда сложней, чем с Борькой. Со своей теплой улыбкой, спокойным взглядом из-под девичьих ресниц он выглядел милым и добрым. Но впечатление было очень и очень обманчивым. У Ажарова была своя фирма, а точнее эдакий небольшой холдинг, ворочавший немалыми средствами. Вначале фирмой владел отец Виктора. Но в один прекрасный день выяснилось, что мать изменяет отцу, как это водится, с одним из лучших друзей, и деловым партнером. На троих друзей у них было три фирмы, так называемые, аффилированные лица. Узнав об измене жены и предательстве друзей, один из которых усердно покрывал другого, Витькин отец напился, и пьяный разбился на машине. Авария была такой, что хоронили его в закрытом гробу. Виктор унаследовал фирму отца, и его доли в двух других фирмах. Смерти отца ни Виктор, ни его старшая сестра матери не простили. Не простил Виктор и бывших отцовских друзей. И вот с этой своей мягкой улыбкой и нежным взглядом сгноил обоих предателей, подмяв под себя все три фирмы. От барной стойки прискакали Серж и Андре, увалились на соседний диванчик, обмениваясь страстными поцелуями. Все ясно, очередное примирение достигло своей самой сладкой стадии. Серёгины родители жили, - внимание! – в Голландии. У них там свой бизнес, и уже давно. Можно ли представить себе более либерально настроенных людей? Причем изначально, Серж жил с ними. Минутку, да он вообще, кажется, гражданин Голландии, поскольку там и родился. Но потом они приехали в Россию на свадьбу каких-то родственников, и там Серж узрел мечту своей жизни – кудрявого рыжего парня по имени Андрей. И, о чудо! Любовь к России возгорелась в душе истинного голландца. Парень забил на жизнь в этой стране свобод, и поселился в нашем Чертанске-на-Куличах, прожигая дивиденды, которые приносил ему какой-то там голландский бизнес, записанный на его имя. Родители его жизнью интересовались чисто на уровне «жив, и, слава богу». Сержа такой расклад устраивал более чем. У Андрюхи ситуация была почти анекдотична. Этот обладатель темно-рыжей роскошной гривы ни в чем не знал отказа. Его мать была суровой бизнес-леди. Мать одиночка с тремя детьми, одолевшая все мыслимые невзгоды, и сколотившая нехилый капитал. Но! В свои сорок три года эта дама была чокнутой яойщицей. Представляете себе? В итоге, на сыночка-гея, как из рога изобилия, изливалась большая часть всевозможных благ, как материальных, так и духовных. Обожаемый, обласканный, избалованный сын. Мишка – талантливый программист. В отличие от большинства представителей своего племени, человек адекватный, общительный, прекрасно образованный и остроумный. Большой знаток истории и религии. Он был обладателем нескольких патентов, которые позволяли ему вести совершенно безбедный образ жизни. Ну, про Олега и про меня вы уже знаете, про Борьку тоже, я рассказывал. Вот такие мы все тут, и умные, млять, и красивые! Хоть разорвись! *** Всю неделю нас занимали разговоры о той разборке, в которой пострадала наша компания. Как выяснилось, хуже всего пришлось Мишке. От молодецкого удара в чью-то каменную челюсть, кисть его левой руки (Михаил левша) треснула, как китайская фарфоровая ваза. Теперь его рука превратилась в конструктор Лего. К счастью, большие деньги способны творить чудеса даже в нашем захолустье, и к его услугам оказался лучший травматолог, которого можно было найти. Но от болей Мишку никто не избавлял. В итоге, Олег отказался от всех шоу на ближайший месяц, и согласился их провести только после суровой беседы с руководством клуба, и скандала с Мишкой. А ведь они только начали ремонт в совсем новом доме… Легче всего отделался Борис. Его лицо было расписано эдакой художественной росписью a la команчи. Андре и Серж получили синяки на ребрах, которые их тревожили, но не более. Так что, действительно пострадавших было двое – Мишка и Витька. *** Время шло. Синяки сходили, переломы заживали. Молодость делала свое дело, и наши мачо быстро поправлялись. Мы встречались в клубе почти каждый день. Я не общался с Виктором. Совсем. Старался делать вид, что его нет рядом, хотя это было безумно трудно. Но я умел держаться. Отвечал на вопросы, только обращенные прямо ко мне. И сия политика неожиданно преподнесла сюрприз. Илья Васильев старался не пересекаться с господином Ажаровым вообще, никак. Очень старался. Извините, но напрашиваться на еще один удар, не в моих правилах. Это слишком больно. Однако Витьке, похоже, общения нашего не доставало так же, как и мне. Однажды, прошло дней десять после нашей… гм, размолвки, и я, усевшись в клубе на диван, вдруг обнаружил Витьку рядом с собой. - Илюш… - Что? – я вцепился в стакан с джин-тоником. - Мы с тобой совсем не разговаривали за все это время, - Виктор крутил в руках соломинку. – Я тебя обидел? Я знаю, обидел. Прости, я был не в себе, злился на всех. Наговорил тебе того, о чем жалею. Илюш, мне плохо без наших разговоров. Плохо? Тебе плохо без разговоров? А ты хоть раз задался вопросом, скотина, как мне плохо без нашего с тобой секса? Как мне вообще плохо? Я стиснул стакан. Господи, только бы удержаться… - Все в порядке, Вить, - бесполезно, на губах против воли расплывается ласковая улыбка, а в душе снова распускается убогий цветочек моего счастья, – я понимаю. Но мне надо немножко… забыть. - Я буду ждать. Он уходит. Ждать? Чего?! Чего ты собираешься ждать?! А ты, Илюша? Ты-то чего ждешь?! Я рывком поднимаюсь, и ухожу к стойке. Умом я понимаю, я все понимаю. Но ничего не могу с этим сделать. Ничего… Сижу, тиская в руках новый, запотевший ото льда бокал. На глазах закипают слезы. Я душу их, изо всех сил прикусывая губы. Изнутри, чтобы Борис ничего не увидел, не почувствовал, когда будет меня целовать. Я грызу собственный язык, чтобы не дать вырваться наружу рыданиям. Я жалок. Жалок сам себе. Я ненавижу эту безмозглую, безвольную тварь, которой являюсь. Я плачу от боли и унижения, но я продолжаю радоваться тому, что он снова хочет, чтобы я был рядом. Возле меня такой потрясающий парень, живи, да радуйся, дубина. Но нет, я, как сраный мазохист, ищу наслаждение в том, что человек, который меня не любит, для которого я просто удобная жилетка, говорит мне, что я ему нужен! О, Господи! Если ты есть, вразуми! Но херня в том, что нет никаких богов! Вся наша судьба в наших руках… А мы глупцы. - Илюшка, с тобой все нормально? - Да! - Илюш?... - Боря! Иди, потанцуй, а? Вон, тебя Олег зовет! - Как скажешь… *** Черт знает, какой коктейль по счету исчезает в моем горле, и я иду в WC. И ведь попёрся в кабинку. На кой ляд?! Я ведь говорил вам о своей дурацкой особенности? Говорил. Я просто пришел поссать. Мне не нужны были ничьи разговоры! На хрен не нужны! Но едва я застегнул джинсы, как в туалете возник шум. Не просто шум. ШУМ, с грохотом, матами, и... знакомыми голосами. Я замер в своей кабинке, как загнанный зверь, борясь с желанием залезть с ногами на унитаз, чтобы меня никто не засек. - Что ты ему сказал?! – раздался полный ярости голос Бориса. - Да ничего! Охренел, что ли?! – не менее разъяренный голос Виктора. - Оставь Илью в покое! – зарычал Лещинский. – Оставь, или клянусь, я башку тебе сверну! Отъебись от него! - Какого хера ты привязался?! – бешеный рык Виктора. – Он мне на хер не нужен! - Так и оставь его! Ты же сам его послал. Какого хера ты теперь пытаешься мосты наводить?! Оставь парня в покое! Не рви ему душу, ты, сволочь! - Отлезь, сука, не вмешивайся! – грохот и звон бьющихся зеркал. Я схватился за голову, без сил опускаясь на унитаз. Одна часть моей души радовалась, что у меня есть такой защитник. Другая требовала выскочить из кабинки, и вцепиться в морду Лещинскому, дико визжа: «Не лезь! Не лезь! Не лезь, сука! Мы сами разберемся!» В туалете началась драка, а я сидел на унитазе, обхватив голову руками, и мысленно крича: «Нет! Нет! Нет! Остановитесь!» Они словно услышали меня. Все затихло. Шорох. Ледяной голос Бориса: - Оставь его. Отстань, добром прошу. Если уж послал, дай ему жить без тебя. Не помню, что они потом говорили. Они ушли. А я сидел в кабинке, и плакал. Просто плакал, почти навзрыд. Пока меня не нашел Олег, и не отвез меня домой. *** Горячий душ не растопил комок боли. И забравшись в постель, я плакал. Отчаянно плакал, стараясь подушкой задушить свои же стоны, и найти хоть один повод, чтобы радоваться этой жизни. А когда не находил, снова начинал реветь. Ну, вот вам и Илюшин срыв во всей красе. В такие моменты, весь накопленный негатив, который оседает где-то в черном ящике в глубине души, прёт наружу, словно поток из прорвавшейся канализации. Редко меня такое накрывает. Обычно я хорошо держу себя в руках. Редко, млять, но метко. Я не люблю киснуть. Не люблю, ненавижу. Да и у меня никогда не было такой возможности. И все же каждый раз, когда случается срыв, нахожу в себе силы, чтобы оправдать свои слезы, иначе они были бы полны боли, словно скальпель, вонзающийся под ребра, который ты не можешь вытолкнуть, как ни пытайся. Господи, как все глупо и жалко. И вся моя жизнь – глупо и жалко. Ужраться бы в усмерть. Ужраться и сдохнуть. Как жалко все это… Я задыхаюсь от презрения к самому себе… Жалко, гадко, низко… Горло перехватывает от закипающих слез. От этого спазма мне больно. Но я лишь хватаюсь рукой за шею, и тихо хриплю, ожидая, пока станет легче. А ведь мне даже некому рассказать об этом, пожаловаться… К черту! Я всегда был один! Справлюсь и сейчас. Всех на хер! Но черт, как больно… Скорчившись на кровати, я жду, пока пройдет спазм. Вокруг тихо и темно. В квартире нет никого. Я один. Как всегда. Я знаю, я дурак. Горло всё ещё сжато болезненным спазмом. По лицу текут слезы. Я один. Я сам виноват. Как же горько… В конце концов, я засыпаю.