Призрак с улицы Калинина

Учитывая, что некоторое голосование все же случилось, Автор удаляет лишние главы: "Поклонникам Бориса" "проголосуете?" Глава 11. Не знаю, сколько прошло дней. Много. Я просто тупо сидел и сидел на одном месте. Несколько раз приходил домовенок, пытался меня растормошить. Напрасно. Появилась какая-то женщина, кажется, родственница мачехи, с мужем и еще каким-то парнем. Они собрали все оставшиеся вещи, и быстро ушли, нервно озираясь и крестясь. Потом появились люди из клининнговой компании, произвели уборку. Они тоже все время оглядывались, словно их преследовал чей-то взгляд. Закончили быстро и тоже поспешили уйти. Все это прошло мимо меня. В другом настроении я не упустил бы случая повеселиться, но не сейчас. Сейчас мне все было безразлично. Прошел месяц, а может и больше. Никто теперь не включал телевизор, молчало радио, и я не знаю, сколько прошло на самом деле. Будь я живым, я бы уже покончил с собой. Но как убить себя привидению? Сейчас я дико, отчаянно, до тоскливого воя жалел, что прогнал шамана. А что, если бы он помог мне перебраться в тот мир, до которого я не дошёл? Уйти туда, куда уходят все умершие? Что они там обретают? Не знаю. И, наверное, не узнаю никогда. Зачем я, безмозглый идиот, прогнал шамана? Я так хотел отвоевать свою квартиру, и вот она моя. И что теперь? Что мне в ней делать? Сколько я так здесь проживу? Сто, двести, четыреста лет? Глядя, как меняется вокруг недоступный больше мир. Тоже мне, Кентервильское привидение… Где вот только та девочка, что сможет провести меня на ту сторону? В конце концов, я сам включил телек. Устроился на кресле, тупо глядя на экран. Звук становился то громче, то тише. Иногда я бродил по квартире, находил в баре бутылку, забытую мачехой. Я без труда мог налить из бутылки в стакан, но почувствовать ни запах, ни вкус коньяка все равно не мог, и тогда бутылка с грохотом разбивалась о стену. А уже через минуту все пятна без следа исчезали. Все эти звуки, производимые в квартире, или внезапно вспыхивающий и гаснущий свет, убедили уже весь дом, что в этой квартирке живет призрак. Однажды, я выбрался на лестничную площадку, и стал спускаться вниз, пересчитывая призрачными ногами ступени, и пытаясь убедить себя, что действительно иду. И так, незаметно, оказался на улице у подъезда. На верхней ступеньке лестницы, ведущей к подъезду, стояла бабка Люська, создавшая алиби моим сестрицам. Невольно уловив своё имя, я прислушался: - А я вам говорю, что и хорошо, что он сдох, пидорас поганый. То я не знаю, что он мужиков к себе таскал. Так козлыкали, что ажно стены тряслись. Живет же, мразь всякая, и всё ему дадено, а Светочка бедная с доченьками всё маялась. Муженёк-то всё своё наследство этому пидору малолетнему оставил. А тот и рад, ирод, бездельник пакостный. Только и рад, что деньги на мужиков тратить… Меня заколотило. И не надо мне говорить, что у меня нет тела, которое могла бы бить дрожь. Меня трясло, зуб на зуб не попадал. - Заткнулась бы ты, Петровна, - мрачно пробурчала другая бабушка. - Вот-вот, - поддержала третья, - рот у тебя, что яма помойная. Мальчик он хороший был, а что не без греха, так кто из нас свят? - А ты это чего? – подбоченилась бабка Люська, - Пидора паршивого защищаешь?! Сколько он крови Светке попил? Над девчонками измывался, поганец пакостный! Меня рвануло, словно бомбу. Я не думал, что творю. Я просто бросился на эту ведьму, в диком желании заткнуть ей глотку, как угодно!!! Старуху отшвырнуло к стене, сумка с покупками вылетела из ее рук, превратившись в истекающий жидкостью комок. Тело бабки, хрипящей и брыкающей ногами, поползло вверх по стене, оставляя на штукатурке розоватый след и ошметки одежды, пока она головой не уперлась в козырек подъезда. Я продолжал давить вверх. Башка тетки свернулась на бок, глаза вылезли из орбит, она дико хрипела, суча ногами, по которым потекли струйки мочи. Из носа потекли кровавые струйки. А я все накручивал и накручивал силу, стискивая пальцы. Будь я живым, у меня никогда бы не хватило сил на такое. И не только сил, но и духа. Но сейчас мне было все равно. Ад, рай, не по хер ли?! Я навсегда застрял здесь, мне не грозят серные котлы! Так почему бы ни уничтожить эту тварь, которая помогла оставить безнаказанной мою смерть?! А теперь ещё и грязью поливаешь?! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ГАДИНА! СДОХНИ!!! И вдруг, сквозь кровавый угар до меня донеслось едва слышное: - Остановись! Остановись, мальчик! Христом богом молю, остановись, прости. Прости убогую, не бери грех на душу. Не стоит она того. Прости, жалких. Тебе ли не знать? Прости, а я буду до дней последних за тебя молить, хоть и не много мне их осталось. Я обернулся. Старушка Зоя Михайловна. Я знал, что ей очень не сладко жилось в её семье. Очень. Её, человека добрейшей души, гнобили по-черному. Старушка существовала в своем персональном аду на земле, но продолжала любить и родных, и весь мир. Мне стало стыдно. Очень. Я отпустил бабку Люську. Она кулём повалилась на бетонный пол. - Дай Бог тебе покоя, - зашептала Зоя Михайловна. – Пусть успокоит он твою душу, простит прегрешения твои. А я помолюсь за тебя. Эх, бабушка Зоя! Не верю я! Не верю! Но, может быть, Вселенная все же услышит тебя? Никому я не был нужен при жизни, кроме Борьки, а уж после смерти и подавно. Но я послушался. Послушался, и ушёл. Но не оставил бабушку одну. О, я постарался прополоскать мозги её родне, и преуспел. Очень быстро эти твари запомнили, что как только они обижают старушку, приходит расплата. Это было непросто, но зато я вздохнул с облегчением, узнав, что её, с позволения сказать, сын, купил матери отдельную хорошую квартирку в другом доме. Я проследил. Теперь бабушка жила вполне себе комфортно. Но это было потом. А в тот день я наблюдал, как у нашего подъезда собрались все, кому не лень. Менты, скорая, телевизионщики, какие-то хлыщи из администрации. Репортаж о жутком происшествии транслировали дня три. Я, блин, совсем не учёл, что у подъезда ведь видеокамеры, и моя расправа с бабкой заинтересовала очень многих. Да мне было не до того. Ну, её к черту, ведьму проклятую. Она, кстати, выжила. После этого тоже съехала, сделалась очень набожной, и посвятила себя делам богоугодным. Аллилуйя! Мне же стало совсем тошно. В голове осталась только одна мысль – как уйти за грань? Где искать выход? Как? Херня в том, что поговорить мне об этом было реально не с кем. Вообще. Я перебрался на ПМЖ в больницу, где умер. Это была не единственная больница в нашем городе, но самая большая. И здесь я частенько наблюдал картину, как умирающий человек вставал… Эммм, в смысле, я видел, как его душа отделяется от тела. Потом человек оглядывался, увидев нечто, удовлетворенно кивал и уходил. Куда?! Я не видел. Не мог. Сколько раз я бросался за такими, но тщетно. Как вырваться из этого круга? Я хотел хотя бы поговорить с уходящим, чтобы мне хотя бы рассказали, что они видят, но не выходило. Ничего не выходило. Вообще ничего. И это было ужасно. Однажды, когда я бродил по коридорам клиники в мрачной задумчивости, входные двери с грохотом распахнулись. В тихий коридор ворвался вой медицинских сирен, и парамедики начали вкатывать в коридор каталки с пострадавшими. Огромная автомобильная авария, множество жертв. Перевернувшаяся на полной скорости двадцатитонная фура снесла пассажирский автобус и несколько легковых машин. Больница превратилась в сцену фильма ужасов. Пострадавших привозили одного за другим. Врачи метались, как скаженные. Кровь, крики, стоны, и… умирающие. Вот женщина лет пятидесяти. Настал её час. Она «встала», огляделась, и, удовлетворенно кивнув, решительно направилась куда-то, растворившись в тенях. Я, словно безумный, метался от одного умирающего к другому, в надежде, что мне хоть кто-то расскажет, что они видят, куда идут. Вот, очередные носилки. Реаниматологи вовсю шуршат, не понимая, что уже поздно. Да, тело ещё дрожит, но душа ушла. Это женщина лет 60-ти, я бросился к ней, но она, увидев меня, отчаянно замахала руками, отгоняя меня. А потом погрозила пальцем. Сурово взглянула на меня, и решительно пошла прочь, чтобы исчезнуть. В тот день погибло много людей. Молодых, старых, юных, были даже дети… Но никто не помог мне ни в чём. По большей части я просто не успевал. А если успевал, они, как и та женщина, отталкивали меня и уходили. И вот, все закончилось. А я так и остался болтаться в коридорах клиники. Никто даже говорить со мной не захотел. Но я ведь видел, что все они знали, куда идти. И не было никаких лучей сверху, и прочего. Ну, вы поняли… Ну, почему же так? Ну, почему? Что я такого сделал? Как вырваться из этого круга?! КАК?! Ну, помогите, хоть кто-нибудь! Ну, почему я совсем один?! День за днём я в отчаянии блукал по больнице. Что делать? Где искать выход? Как? В один из дней, блуждая по коридорам клиники, я вдруг увидел сцену. Из палаты вышла компания. Врач, я знал его по больнице. Пара медсестёр, которые тут же испарились. И женщина. Было ей лет 55. Она была стройна, ухожена. Светлые короткие волосы уложены в элегантную прическу. Каждая деталь в ней выдавала финансовое благополучие. Но ничто не казалось важным, ибо красивое лицо её было искажено неподдельным горем. Глаза покраснели, и от слёз, и от платка, которым она постоянно вытирала стекающие капли. - Алексей Петрович… - прошептала она. Врач нахмурился. Потом крепко взял её за локоть: - Алла Андревна, миленькая… Я понимаю, как это тяжело и страшно… Но выбора нет. Он уже не вернется. Мальчик умер. Женщина задрожала, прижала платок к лицу. - Но ведь он дышит, - прошептала она. Врач стиснул зубы, перевел дух, и продолжил: - Это уже не он дышит. Это лишь аппараты, которые заставляют функционировать тело. Алла Андревна, поймите, моя хорошая, нет смысла. Это лишь тело. Его мозг мертв. Я знаю, как это горько, но мальчик умер. Поймите, родная моя, уже ничего не изменишь. Женщина замерла, теребя платок. - Но ведь вам всё равно, сколько держать его в том состоянии, в котором есть? – твердо произнесла она, выдавая жесткий характер. - Это да, - покорно согласился врач. - Тогда я прошу вас, - с той же твердостью продолжала женщина, - подождем. Пусть будет ещё неделя. Врач тяжело вздохнул. И смиренно кивнул: - Хорошо. На то ваша воля, Алла Андревна. Кивнув, женщина вскинула голову, и решительно пошла по коридору. Проводив её глазами, я шагнул к той палате, откуда они вышли. Очень дорогая палата. Тихо пикали приборы. На специальной медицинской кровати - тело парня. Он весь опутан проводами. Мне стоило лишь взглянуть, чтобы понять – да, он мёртв. Это лишь тело, в котором больше нет, и не будет жизни. Тело, которое остаётся живым, только благодаря дорогущим приборам. То, что делало этот набор органов человеком – ушло. И только аппаратура еще заставляет существовать оболочку. Здесь, в этой комнате, было пусто. Врач был прав на все сто. Это труп. Который остается лишь закопать. Я пригляделся. Молодой парень. Сколько лет, не угадаешь, но ему ещё очень далеко до тридцати. Я посмотрел на планшет с его историей болезни, висевший на изножье постели. Евгений Анненков. Надо же… Как декабрист… Возраст - 24. Докопаться до истории болезни не составило труда. Да и разговоры медсестёр помогали. Парень ехал к своей девушке. Вышел из супермаркета с покупками, и получил дубинкой по башке, открывая дверь машины. Машину нашли. Потом, через двое суток. Кто напал, почему, зачем, так и не выяснили. Парня нашли, валяющимся на парковке у супермаркета. Без машины, без мобильного, без бумажника. Удар, как сказали врачи, был нанесен тяжелым и плотным предметом. И этот предмет превратил живого человека в куклу, которая теперь жила только за счёт приборов. Я долго торчал у его постели, разглядывая. Высокий, стройный. Черные волосы. Это такая редкость, особенно в сочетании с белой кожей. Наверное, парень был красив, но кислородная маска, качавшая воздух, не давала подробно разглядеть лицо. Я сидел над ним и думал. И мысли мои были безумны. Итак, что мы имеем? Есть живое тело, в котором больше нет души. Есть я – душа без тела. А что, если их совместить? Что будет? Ведь души могут вселяться в тела? Если это правда? Что, если я воспользуюсь этим телом? А с другой стороны, ведь он умер! Что, если его мозг безвозвратно повреждён? Что, если я, вселившись, превращусь в разлагающегося зомби? Окажусь пленником расползающегося трупа? Будь у меня волосы, они стояли бы дыбом от бродивших в голове мыслей. А с другой стороны, что, если это мой единственный шанс найти дорогу ТУДА? Я снова осмотрел парня, лежавшего на постели. Молодой. Высокий. Длинные ноги. Даже под кислородной маской видно – красив. Лица подробно не разглядеть, но все равно понятно – хорош. Я застыл перед ним на стуле. Решиться? Или нет? Что я получу? Получится ли? А если это и, правда, единственный шанс? Я знал, наступающее утро – утро того дня, когда парня отключат от приборов, и он станет тем, что есть – мертвой, пустой оболочкой. Солнце вставало, в палате становилось все светлей. И вот в коридоре – шаги врачей. Я слышу, как они идут, словно спецназ, печатая шаг. Еще несколько секунд, и чья-то рука отключит рубильник. Они знают – нет смысла бороться за эту жизнь. Потому что жизни нет. Их пятеро. Впереди главврач. Рядом по правую руку – Алексей Петрович, тот самый, с которым разговаривала та женщина, который отвечал за этого парня. Серый больничный коридор. Пятеро мужчин в белоснежных халатах. Спецназ смерти. Шаг в ногу. Они точно знают, зачем идут. Это тяжелый выбор. Но он необходим. И они принимают на себя эту ответственность. Тяжелый, неподъемный груз. Твердой рукой оборвать жизнь, глядя в глаза человека, который все равно надеется, что воскрешение еще возможно. Я слышу их шаги. Они всё ближе. Приборы пикают, отсчитывая последние секунды этого парня, который все равно мертв. Я смотрю на его лицо, тонкое, словно выписанное акварельной кистью. А что если? А что если?! Шаги. Пиканье. Щелчок секундной стрелки. Ну, же! На что решиться?! Шаги. Пикают приборы. Шаги. В утренней тишине они слышны, как стук хронометра. Что же делать?! Что?! Секунды становятся длинней вечности. Шорох белых халатов. Твердый шаг. Поступь рока. Шаги судьбы. Ну, же! Ну! Сделай это! Мне страшно! Шаги в коридоре становятся тяжелей свинца. На что я пытаюсь решиться?! Безумец! Шаг, ещё! Совсем близко. Они бьют по мозгам. Ну, же! Времени уже нет! Ну, же! Я СОШЕЛ С УМА! Чья-то рука ложиться на ручку двери, и в тот момент, когда она поворачивается, я бросаюсь вперед к этому парню, ныряя в его тело, как в бездну моря, где сгинула Атлантида. Дверь распахнулась, врачи вошли в палату, и ту же секунду приборы вокруг меня взбесились! Пять человек застыли в шоке. На их лицах проступает непонимание и ужас. А я борюсь, сам не понимая, с чем. Ниагарским водопадом накатывает мрак, меня рвет в клочья. Где-то слышен дикий крик. Чей?.. Не знаю, мне все равно, я изо всех сил борюсь с запредельной болью. Я тону, вместе с гребанным «Титаником», и рвусь наверх, я кричу, но не слышу звуков. Я изо всех сил рвусь наверх, к свету. Огромная, немыслимая, неподъемная масса обрушивается на меня, тащит вниз, вглубь, я реально понимаю – тону. И прокусывая в кровь губы, рвусь наверх. Это больно! Дико, отчаянно! Страшно! Я пытаюсь кричать, но губы, язык не повинуются. Они вроде мои, и в то же время, бесконечно чужие. Но я борюсь. Гигантский корабль тонет, но я дико кричу: «НЕТ!». Я рвусь вверх из непроницаемой страшной бездны. «ПУСТИ! Хочу жить! ПУСТИ, ТВАРЬ!» Кому я кричу? Кто это?! Чей-то жуткий туманный лик тает в глубине океана, где тонет огромный, неподъемный корабль. «ПУСТИ-И-И-И-И!» И вдруг разрывается свинцовая пленка. Медицинские приборы успокаиваются. Их пиканье становится ровным, правильным. Веки тяжелы, словно забрало рыцарского шлема, но я поднимаю их. Поднимаю. Я открываю глаза. И вижу перед собой полные непонимания и страха глаза врачей. И изо всех сил, едва шевеля под маской синюшными губами, твердо произношу: «Нет! Я буду жить! Не смейте! Я жить хочу! Я буду жить!»