Чтоб грани страха перейти...

      Рубцы, шрамы — еще отвратительней в солнечном свете. Глубокие. Красные.       Не пялиться на него!       Но и совсем отвернуться нельзя.       Вот разве…       Да. Единственное, от чего не противно. Нормальное, живое. Человеческое. Волосы — длинные, волнистые. Светло-рыжие. А с левой стороны — седые. Как и левая бровь. Над тем, магическим глазом.       — Ну и что это было? — резко и грубо.       Даже дыханье перехватило.       — Я… Я не знаю, сэр.       — Не знаешь?       Клацанье железной ноги. Ближе.       — А если б тебе пришлось сражаться с Пожирателем смерти? Ты бы тоже стояла и хлопала ресничками? И ждала, пока он оставит от тебя мокрое место?       Не дай Мерлин, покраснела…       — Ты что, язык проглотила? Я задал вопрос!       — Сэр… Мне надо идти, у меня урок…       — Да наплевать на твой урок! Никуда ты не пойдешь, пока я не услышу внятного объяснения, почему толковая волшебница, которая три дня назад справилась с кельпи, на дуэли застывает, как тупорылый тролль!       Кулаки сжала невольно. Чуть не до хруста.       — Я не струсила!       — Я не говорил, что ты струсила.       И вдруг, без всякого перехода:       — Ты любишь этого парня?       — Что? Нет, сэр!       — Тогда какого дементора?! Если память мне не изменяет, ты начала в этой школе с того, что разбила губу какой-то девице.       Не забыл…       — Это другое.        — Почему?       — Она меня оскорбила.        — Ясно.       Конец палки подцепил стул, с грохотом выдвинул из-за парты.        — Ну-ка сядь. Послушай меня, девочка. Времена сейчас нелегкие. И надо быть готовым ко всему. В том числе к тому, что тебе придется сражаться с человеком, который не сделал тебе никакого зла, которого ты видишь впервые, или которого знала прежде иным… Пусть даже он был твоим другом, братом, отцом, любовником, нельзя раскисать. Нельзя поддаваться чувствам! Чувства — это слабость, и твой противник сумеет ею воспользоваться, уж можешь мне поверить. Ты боишься причинить вред невинному — и поэтому ты уязвима. Старая добрая традиция, когда воины перед битвой оскорбляли друг друга, давно забыта. А жаль, верно? Так было намного проще.       И сама не поняла, как это вышло. Взглянула в светло-голубой глаз, улыбнулась в ответ.       Пришло откуда-то издалека, из глубин памяти. Разбитые в кровь коленки, испуганное дедушкино лицо, трясущаяся рука, заклятьем вернувшая на место сломанный нос. «Не лезь на метлу, раз не умеешь! Ну… Ну, не реви, научу.»       — Доставай палку.       — Сэр?       — Давай! У меня не такой невинный вид, как у мистера Диггори.       — Но, сэр, я не…       Стул вылетел — шлепнулась на пол. Палочка — прямо в лицо.       — Вставай! Инкарцеро! Обскура! Петрификус Тоталус! Встань немедленно, черти б меня взяли!       Мысли не собрать. Какие уж тут заклятья, увернуться бы.       — Где твоя палка, дери гиппогриф?!       Дернула из внутреннего кармана — не тем концом.       Мерлин…       — Инфлатус! Остолбеней! Сосредоточься уже! Эверто статум!       — Ре… Рефлекто!        — Инвикто! Уже лучше! Импедимента!        — Протего! Ой…       Испуганно звякнули стекла книжного шкафа.       — Ой… Простите, сэр, я не хотела…       — Ну вот, это было хоть на что-то похоже.       Грузная фигура в другом конце класса отлепилась от прозрачной дверцы, скрывающей книги. Выпрямилась, тряхнула рыжими космами, неторопливо убрала палочку в карман.       — Голова у тебя варит. И кое-чего ты умеешь. Но тебе надо научиться нападать. А еще — перестать сомневаться. Могу научить. Но учти: никаких скидок на то, что ты устала, или в плохом настроении, или сломала каблук, или тебя бросил парень… Это ясно?       — Да, сэр.       — Отлично. Я скажу МакГонагалл, чтобы разрешила тебе оставаться после урока по понедельникам. Что там у тебя?       — История магии.       — А-а, Биннс. Он и не заметит. А теперь иди. У меня через десять минут куча оболтусов-первоклашек. Которых надо научить хотя бы простейшей защите.       Нога заклацала к столу.       — Эм… Спасибо, сэр.       — И палку не прячь так далеко. Ты должна уметь быстро ее достать.