Ледяная душа

Время пролетело быстро, практически незаметно. Подкралась необычно холодная для этого сезона осень, листва облетела с деревьев. В Конохе почти закончились восстановительные работы, теперь молотки стучали уже куда реже, а многие строения, заново облицованные или вовсе воздвигнутые на пепелище, радовали глаз своей блестящей новизной. Прошедший, наконец, экзамен на чуунина подарил деревне трёх шиноби нового ранга, что вызвало счастливые вздохи в первую очередь у джоунинов и АНБУ, которых совсем измотали бесконечные задания внутри самого селения и за его пределами: на чуунинов теперь можно было сложить некоторую часть своей ответственности. Вновь открылось быстро отстроенное развлекательное заведение, где шиноби состязались в своей изворотливости и ловкости, безбашенные генины и ученики Академии стали носиться по улицам, путаясь под ногами и гармонично оживляя притихшую было жизнь Конохи. Расширив свою яму до устрашающих размеров, Мамору и ребята прекратили копошиться в ней, несколькими днями позже в эту яму был залит фундамент для будущей пристройки, и бабушка Ай начала свои надоедливые причитания по поводу того, что надо где-нибудь достать денег для оплаты труда рабочих — но вот беда, денег совсем нет, а с неба они не падают… Мамору на эти слова обычно никак не отвечал: свои деньги у него, конечно, были, но большую их часть он где-то прятал, утверждая, что они семье ещё пригодятся, а затея с пристройкой — полная ерунда. Бабушка Ай начинала энергично спорить, доказывая, что идея её вовсе не ерунда и что Мамору сам это поймёт, когда женится — а женится он очень скоро, поскольку уже практически взрослый, да вдобавок не из последних парней в своём клане. — И ты обязательно выберешь себе подходящую девушку из рода Учих, — заканчивала свои нравоучения бабушка, — ту, что будет равна тебе по силам и близка по духу. — Почему сразу Учиха? — всегда раздражался Мамору. — Неужели на соклановцах свет клином сошёлся? — Ты уже не маленький, пора бы знать, что жениться на членах своего клана — это традиция, — беззлобно парировала бабушка, — так мы сохраняем и передаём по наследству силу своих глаз. Как-то раз Миюки взбрело в голову встрять в невинную перепалку родственников. Результат из этого, как следовало ожидать, вышел не самый лучший. Когда бабушка уже в сотый раз стала упрекать Мамору в том, что тот не хочет давать денег на воздвижение пристройки, а Мамору — сердито бурчать о более важных делах, перечисляя среди них приобретение нового оружия и одежды для Миюки, а также для мальчиков, смену одряхлевших предметов мебели и тому подобное, беседа снова плавно повернула в сторону женитьбы. Миюки не слишком хорошо понимала, почему бабушка норовит упрекнуть Мамору в том, что он не чтит традиций, ведь ему пока слишком рано выбирать спутницу жизни: наверняка ещё передумает и примет сторону большинства соклановцев, если его не доставать, конечно. Смотреть на кузена, подвергающегося таким необоснованным нападкам, ей было неприятно, больно, вот она и решила вмешаться. Вмешалась она весьма оригинальным способом; все члены семейства надолго запомнили результаты её заступничества. — Пора бы понять, — в сотый раз повторяла Ай, — что владение мощной наследственной техникой тебя ко многому обязывает! И я не устану тебе твердить, что ты должен продолжить род с девушкой из своего клана. Ты пока ещё не дорос до того, чтобы понять всю важность брачных уз, поэтому я не стану объяснять тебе подробностей… — Вообще не понимаю, к чему эта болтовня, бабушка, — устало протянул Мамору, протирая не закрытый медицинской повязкой глаз, — наверное, ты просто хочешь перевести беседу в другое русло, чтобы я не спрашивал, почему ты своими деньгами не пожертвуешь. Морщины на лбу Ай сделались заметно глубже. — Какими это «своими»? — сварливо осведомилась она. — Ты не хуже меня знаешь, что я ни одного лишнего рю не трачу на себя… — Конечно, ты вообще их предпочитаешь не тратить, а всё копишь, и тоже наверняка на более важные вещи… — невозмутимо отпарировал Мамору. — Пристройка, — упрямо перебила его Ай, — всё равно необходима! Не пытайся противоречить, Мамору; все вы взрослеете, и тебе, как ты ни пытался бы увильнуть, личное пространство потребуется прежде, чем остальным! Заметив на невозмутимом лице брата тень нарождающегося волнения, Миюки неуверенно поднялась на ноги, вытянула над головой руку и громко, хотя и слегка застенчиво, объявила: — Послушайте меня, пожалуйста! — М-м? — Ай недоумённо уставилась на неё, в лице Мамору стали заметны признаки некой настороженности. — Не надо так донимать Мамору его выбором, бабушка, — наивно предложила Миюки, — в конце концов, может, ему уже нравится девочка из другого клана, и у неё наверняка очень сильные техники, потому что в слабачку Мамору не влюбится! Судя по виду Мамору, он жизнь отдал бы за владение страшной техникой Учих: Мангёку Шаринганом, что позволял погружать противника в иллюзию, — только бы Миюки замолчала и села на место, а все остальные сделали вид, будто ничего особенного не произошло. В глазах Ай появилось хитренькое выражение, мальчишки же, не обращая ни на кого внимания, продолжили увлечённо уминать содержимое своих тарелок. Миюки с вдохновенным видом стояла между младшими кузенами, выбросив руку в проповедническом жесте, взгляд её был тупо прикован к стене: очевидно, она уже и забыла, что первоначальной её целью была защита Мамору от надоедливых нотаций бабушки Ай, и несла откровенную чепуху. Видимо, девочке просто хотелось выговориться. — Да, я думаю, что не имеет никакого значения, что за техники свойственны нашим кланам! По-моему, было бы просто замечательно, если бы мы делились своими кеккёй-генкай, смешивали их… тогда мы стали бы сильнее, а потом превратились бы в одну огромную семью, без всякого деления на кланы…тогда мы смогли бы выйти из квартала Учих и спокойно зажить вместе со всеми остальными…довольно странно, что мы одни обитаем отдельно, по-моему, это несправедливо! Так что будет даже здорово, если Мамору, когда вырастет, женится на какой-нибудь девушке из другого клана или вообще ни из какого клана, и у них родятся дети, тогда они будут жить вместе со всеми! Замечательно ведь! Когда красноречие её иссякло, она обнаружила, что Мамору и бабушка Ай смотрят на неё с большим осуждением, а маленькие кузены так и ковыряются в своих тарелках, выскребая последние крошки. — Чем тебе не нравится жить в квартале Учих? — сурово вопросила Ай, нахмурившись. — Не болтай глупостей, Миюки, — холодно добавил Мамору. В этот день Миюки уяснила две важные вещи: во-первых, оказалось, что Учихи умеют уничтожать взглядом и без помощи шарингана. Во-вторых, она зареклась впредь влезать в дела старших и получать недовольные взгляды от тех, кому стремилась помочь. Свои мысли она решила держать при себе, ведь, кажется, и бабушке Ай, и Мамору нравилось жить в собственном квартале отдельно от прочих жителей Конохи. Больше она ни во что не вмешивалась и спокойно тренировалась в одиночестве, готовясь к поступлению в Академию. Всё успокаивалось, всё проходило, порастая быльём. Мамору с разрешения врачей снял повязку, теперь его лицо выглядело еще более мрачным из-за рассекающего щеку глубокого шрама. Миюки казалось, что он повзрослел на несколько лет: он ходил тише, говорил холоднее, сам он был намного отстранённее, чем раньше. В осиротевшем доме постепенно затягивалась рваная рана, нанесённая трагической гибелью его хозяев. Теперь Миюки было уже не так непривычно и страшно, спускаясь из своей спальни, не находить следов родителей. Эти следы постепенно выветривались, исчезая даже оттуда, где они должны были сохраняться дольше всего: из их комнаты. Та простояла в запустении почти полтора месяца, никем не тревожимая и тихая, страшная — единственное место в доме, где никто не убирался и куда никто не заходил, даже маленькие, чертовски любопытные сироты-кузены Миюки. Она слышала, как мальчики вполголоса рассказывают друг другу совершенно неправдоподобные страшилки об этой спальне и совсем натурально вздрагивают, прижимаясь друг к другу, точно бы и впрямь от испуга. Выдуманные ими истории не знали себе конца, они, казалось, должны были стать частью семейных анналов, и так оно наверняка и произошло бы, если бы бабушка Ай не решила, что с неё глупых сплетен достаточно. Старуха приняла сие мудрое решение после долгих колебаний, конец которым положила одна из самых бестолковых выходок ребят, надолго испортившая семье репутацию. Род, к которому принадлежала Миюки, и впрямь, не был особенно заметен, бесспорными талантами не блистал, а потому такие значительные фигуры, как старейшины или глава клана, редко удостаивали своих неприметных родичей вниманием. Они просто жили в квартале Учих, не выделяясь ничем плохим — и ничем хорошим также. Миюки была уверена, что, если вдруг случится невозможная трагедия и все Учихи погибнут в один день, об ее семье никто и не вспомнит. Осознание этого факта было тяжелым, поэтому Миюки не любила сталкиваться с важными родичами: их появление всегда её расстраивало. Когда на горизонте появлялись важные фигуры старейшин и бабушка Ай начинала суетливо носиться по комнатам, приводя детей и обстановку в порядок, Миюки умудрялась, вывернувшись, сбежать из дома. Вначале, когда важные лица клана часто приходили к ним, чтобы потолковать о родителях, Миюки просто бесцельно слонялась по улицам, рассматривая окрестности. Квартал Учих огораживали суровые каменные стены, украшенные эмблемой клана: разъединёнными друг с другом алым и белым полукружиями, причём белое покачивалось на чём-то тонком, весьма напоминающим грибную ножку. Миюки прекрасно знала, что эти дурацкие круги означают веер, раздувающий огонь, а огонь был присущей клану Учиха стихией. Хотя она знала, что символом своего семейства надлежит гордиться, собственный герб ей всё равно не нравился; Миюки не принимала его попросту на инстинктивном уровне. Ей казалось, что стены квартала — это тюремные стены, а они, обитатели отгороженных от внешнего мира домов — жалкие пленники, преступники, которые даже не знают, за что их здесь заточили. Миюки часто ловила себя на том, что завидует Кушине Узумаки, Минато Намикадзе и даже куче холодно сверкающих бьякуганом Хьюг: они-то чувствовали себя частью Конохи, а вот Учихи сидели у себя в квартале, как зверь за решеткой зоопарка — вроде бы и обращение неплохое, да только видно по глазам прохожих, что они и узник друг другу не ровня. Учих боялись и избегали, среди жителей Конохи бытовало мнение, что члены этого клана все сплошь психи с мозгами набекрень, и, действительно, нормальных Учих Миюки практически не знала. С её точки зрения, адекватными можно было считать только тех, у кого шаринган ещё не проснулся, у пробудивших же его крыша съезжала тем увереннее, чем больше томоэ они раскрывали. Видимо, эти факты все-таки были друг с другом связаны… Она терпеть не могла эту замкнутую коробку, где родилась и где ей предстояло прожить всю свою жизнь. Почему судьба сложилась именно так? На этот вопрос никто не желал давать ответ. — Опять! — взволнованно сказала бабушка Ай, отпрянув от окна. — Они идут, Мамору! Скорее, нужно всё подготовить!.. Миюки молча закатила глаза: и без более подробных разъяснений она поняла, что бабушка Ай углядела приближающихся к ним старейшин. — Миюки, мы должны подготовиться… Миюки! «Черта с два, — сердито думала девочка, проворно вылетая из дома, — охота мне видеть эти кислые надменные рожи! И без них дел навалом, надо своим домом заняться…» Тайное место, принадлежащее только ей, Миюки обнаружила во время своих бесцельных прогулок по кварталу. Это оказалась купа невысоких молоденьких деревьев, растущая почти вплотную к стене, в её тени можно было лежать, глядя в небо, и не бояться быть никем замеченным. Миюки, однако, страшилась полагаться только на тень; если бы соклановцам вздумалось её разыскивать, они легко обнаружили бы это примитивнейшее укрытие. Хотя Миюки отлично знала, что искать ее никто не намеревается, всё же она хотела замаскироваться получше. Так она и пришла к выводу, что деревья надо покорить. Покорение далось ей тяжело, она несколько раз падала и ушибалась, но, не сдаваясь, упрямо лезла снова и снова. На второй день штурма деревья сдались, и Миюки, наконец, уютно устроилась за ласковым зеленым занавесом, не волнуясь, что ее отыщут. Кроны почти соприкасались, а ветви росли так близко друг к другу, что девочка могла перебираться с одного дерева на другое без особенных усилий. При некоторой ловкости можно было даже улечься меж соприкасающихся друг с другом трех ветвей разных деревьев, как в гамаке, и удерживать равновесие, упираясь ногами в ближайший ствол. Правда, грубая кора больно натирала кожу, поэтому долго валяться в такой позе не получалось; впрочем, Миюки быстро нашла выход из положения. Отправляясь на тренировку, она прятала под одеждой верёвки, тонкие одеяла; однажды даже ухитрилась протащить с собой подушку. Бабушка Ай удивлялась её упорству: ведь Миюки уходила тренироваться с рассветом, а возвращалась поздним вечером, вся потрепанная, с расцарапанными коленями… Откуда же старухе было знать, что Миюки посвящала большую часть времени обустройству своего тайного места! Правда, однажды она все-таки сказала: — Миюки, не пытайся повторять за Мамору: чтобы удержаться на дереве без помощи рук, нужно уметь хорошо концентрировать чакру, а ты её пока даже пробудить не всегда можешь. Займись лучше Катоном. — Да, бабушка, — особенно не вслушиваясь, ответила Миюки. За неделю всё было готово. Скрытая от мира за плотной стеной зеленых листьев, Миюки сидела в своем укрытии и чувствовала себя необычайно уютно. Слева от неё покачивалась связка кунаев, справа лежали свитки с описанием различных техник: эти свитки ей дала бабушка, чтобы Миюки могла тренироваться, пока старшие так заняты. Над головой у нее висела, привязанная к верхнему сучку, корзинка с завтраком. Её никто не видел, но она при определённой ловкости могла наблюдать за жизнью квартала, ничем не выдавая себя. Впрочем, Учихи её мало интересовали: она и так достаточно их видела, каждый день по множеству раз. Нет, куда больше Миюки нравилось другое: то, что деревья, хоть они и были не очень высоки, поднимали ее над стеной квартала, позволяя видеть крыши других коноховских строений и крошечные, похожие на суетливых муравейчиков, фигурки жителей, снующие туда-сюда по улицам. Это невинное и прекрасное зрелище так завораживало Миюки, привыкшую к военной тревоге, что у нее даже перехватывало дыхание. Ей нравилось следить за течением деревенской жизни из укрытия, поэтому она даже хотела навсегда переселиться на дерево. В конце концов, тут она могла забыть, что она Учиха и должна жить вместе с остальными соклановцами в этой каменной коробке. А еще тут она забывала, сколь мало она может и сколь многому должна научиться ради исполнения своей мечты. Чтобы приносить пользу…чтобы никого не разочаровывать больше… Я должна стать сильнее. Деревья эти и стали любимым прибежищем Миюки. Среди них она тренировалась, пробуждая чакру и прогоняя её по каналам, как ей однажды показал Мамору, читала свитки и училась складывать печати. Жаль было, что шаринганом она пока не обладала, а без шарингана Миюки не чувствовала себя полноценной Учихой. Здесь она могла торчать до заката — и даже дольше того. Временами Миюки ловила себя на мечтах — а мечтать для шиноби было опасно и вредно. Правда, даже осознавая это, Миюки не прекращала думать о том, чего не могло случиться — никогда. Когда тренировки вытягивали из неё все её силы, она с трудом переворачивалась на живот, подползала к зелёной лиственной границе, что отделяла её от внешнего мира, опиралась на локоть и, раздвинув упругие ветви, до рези в глазах всматривалась в небо. Эта его хрустальная голубизна завораживала ее, заставляя позабыть обо всем, что когда-либо имело для нее значение. Когда-нибудь, когда я стану достаточно взрослой и сильной, я смогу покинуть этот квартал. Я уйду отсюда и буду жить вместе с остальными коноховцами, вот так! И мне совершенно наплевать, что это считается невозможным, я своего добьюсь! Обязательно! На Учих все смотрят с опаской? А я сделаю так, чтобы нас полюбили, чтобы нас перестали, наконец, бояться и тихо ненавидеть! Да, я не стану такой крутой, как Хокаге, например, но я и не хочу этого. С меня будет вполне достаточно, если я займу место главы клана…интересно, а можно ли этого вообще добиться?.. По-моему, если я стану самой главной в клане, то у меня обязательно получится наладить отношения с Хокаге и уговорить его выпустить Учих из квартала. Да-а, Третий уже будет совсем дряхлым дедушкой, когда я стану главой клана, а старики сговорчивые, им лень спорить и хитрить. Именно так всё и произойдёт: я его достану, он согласится, и моя мечта исполнится. Здорово было бы уговорить Хьюг не кичиться своим бьякуганом, но будет странно, если я сейчас начну донимать их такими предложениями. А еще круче было бы, если бы Хокаге стал кто-то из Учих…я постаралась бы с ним подружиться, и он назначил бы меня…главой подразделения АНБУ. Вот здорово было бы! Правда, чтобы всё это осуществилось, мне придётся не жалеть себя…и никогда не расслабляться.

***

Итак, происшествие, заставившее бабушку Ай вторгнуться в навек умолкшую комнату сына и невестки, произошло как раз в один из таких безоблачных теплых дней конца августа, когда Миюки, исчерпав всю свою чакру в попытках создать Катон приличных размеров, не обнаружила в корзинке никакой еды и в полуголодном состоянии потащилась домой. Старейшины, по всей видимости, уже ушли, а дома произошло нечто плохое, поскольку из передней слышались отголоски бешеного крика бабушки. Ай — волевая и спокойная Ай — кричала. Видимо, случившаяся неприятность и впрямь была неприлично огромных размеров. Подойдя к окну, Миюки заметила и причину скандала: разбитую расписную чашку, которой бабушка Ай дорожила даже больше, чем своим неприкосновенным запасом рю. Возле чаши с опущенными головами стояли мальчики и молча, не пытаясь оправдываться, выслушивали в свой адрес длинную, переполненную праведным гневом нотацию. Бабушка Ай раскраснелась, волосы её были растрепаны, а глаза бешено горели. Казалось, что она готова испепелить ребят взором: да Миюки легко в это верилось… Она уже не испытывала такого сильного и благородного желания броситься на защиту младших кузенов, даже если бы оказалось, что в гибели чаши виноваты вовсе не они. А именно так оно и было. — Я ещё могу понять ваши глупые сплетни о призраках, — сердито шипела Ай, — могу понять, что вам и впрямь страшно ходить в ту комнату одним, но любопытство пересиливает… Я не могу понять одного: к чему вы двое стали пичкать этими сплетнями Микото? Она жена главы клана, и вы обязаны относиться к ней с не меньшим почтением, чем к Фугаку! — Бабушка, прости нас… — пробормотал Мэзэо. Как старший из двух непоседливых ребятишек, он всегда брал вину за их с братом шалости на себя, даже если его собственный вклад в проказу фактически равнялся нулю. Мэзэо был немногим выше, держался увереннее и больше походил на члена клана Учиха, чем его брат, так как уже умел делать фирменное лицо кирпичом, хотя и был пока еще мал. — Она вовсе не испугалась! — поддержал брата Тоши. У Тоши всегда были всклокочены волосы, а челка так отросла, что закрывала ему обзор. Тем не менее, расставаться со своей шикарной шевелюрой Тоши не спешил: она была предметом его особенной гордости. В отличие от Мэзэо, Тоши пока не умел удерживать на лице непроницаемую маску и усердно тренировал это умение перед зеркалом, когда думал, что его никто не видит. Когда Миюки случайно раскрыла его маленький секрет, Тоши долго валялся у нее в ногах, поливая их слезами и обещая закормить конфетами, только бы она ничего не рассказывала Мэзэо и Мамору, на которого оба брата чуть ли не молились, точно на бога. В течение месяца после этого происшествия Миюки радостно объедалась вкуснейшими сладостями, не спрашивая себя о том, где Тоши их достал и каким образом. Стыдно ей тоже не было — ни чуточки. Но вернёмся к нашему происшествию. — Она храбрая женщина! — уверенно заступался за Микото средний брат. — У неё даже лицо не дрогнуло! — Конечно! — сердито фыркнула Ай. — А кого могут напугать ваши с братом детские бредни?.. — И вовсе они не бредни, — проворчал Мэзэо, — ей начало даже понравилось… — Ага! — энергично подхватил Тоши, тряхнув длинной тёмной чёлкой. — Особенно начало!.. Некоторое время царствовала пугающая тишина. В продолжение этого гнетущего молчания Миюки успела подкрасться к стене дома и вжаться в неё спиной, чтобы не оказаться замеченной, но все-таки иметь возможность все отлично слышать. Вначале она благородно собиралась пропустить сцену расправы над кузенами, ведь наблюдать за наказанием было низко, недостойно куноичи… И все-таки любопытство одержало верх. Поскольку видеть Ай и ребят Миюки теперь не могла, она закрыла глаза, позволяя воображению дорисовывать нужные картины самостоятельно. — Начало, значит, — с убийственным спокойствием промолвила Ай, — да, я его тоже слышала. Очень хорошо слышала. — Она обещала назвать так своего первенца! — похвастался Мэзэо. — Колонком, — прошипела Ай зловеще, — ну да, конечно… Для вас двоих, может, это и смешно, но для всего клана будет позором, если станет известно о вашей выходке! Что это за призрачные колонки, которые носятся ночью по комнате моего сына?! — Звук очень похожий, бабушка, — извиняющимся шепотом промолвил Тоши. Вот на этом моменте Миюки и сообразила, что подслушивать дальше будет не очень разумно, так как настороживший мальчишек шум, напоминающий возню колонков, производила она. Когда её никто не видел, она воровато проникала в комнату родителей и сидела там, чувствуя себя крепко, почти неразрывно, связанной с ними. Она могла перебирать их вещи, читать оставленные ими книги или просто валяться на сером от пыли ковре, крепко зажмурившись и не обращая внимания на реальную жизнь. Свои странности Миюки упорно оправдывала, утверждая про себя, что все Учихи с приветом, стало быть, не им её осуждать, даже если её когда-нибудь и застигнут за исследованием замолкшей родительской спальни. Поэтому она не противилась искушению; со временем она даже прекратила соблюдать элементарные меры предосторожности — и вот, пожалуйста, мальчишки приняли её возню за шебуршание…колонков?! Ей пришлось прижать ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться. Тем временем Ай продолжала отчитывать братьев: — Какие колонки, Мэзэо, Тоши? Да ещё и призрачные?! Ну хорошо, я не стала бы ставить это вам в вину, если бы вы всего лишь хотели повеселить Микото своими бреднями! Но вот то, что вы устроили потом, перешло всяческие границы… — Она совсем не ис… — Она наверняка была разочарована в ваших умственных способностях! — гневно выкрикнула Ай, и Мэзэо прекратил нелепо извиняться чуть слышным голосом. — Бабушка… — робко пролепетал Тоши. — И не надо пытаться надавить мне на жалость! — сердито оборвала его непреклонная старуха. — Я не считаю ваши шутки чем-то достойным членов клана Учиха… Я никогда не забуду, как вы двое, изображая этих ваших «призрачных колонков», — эти слова Ай выделила с особенным оттенком сарказма в голосе, — осмелились толкнуть супругу главы клана! — Бабушка, мы её не толкали! — живо возмутился Мэзэо. — Да! — чуть испуганным голосом подхватил Тоши. — Просто обступили, а она неловко подвинулась, и чаша… — Да наплевать мне на чашу, глупые вы дети, — упрямо не желала их слушать Ай, — куда больше меня волнует репутация нашего рода…которую вы безвозвратно загубили! Именно в этот патетический момент, наполненный трагизмом и болью по бесславно погибшей чести рода, Миюки угораздило потерять самообладание и громко рассмеяться. Нет, не рассмеяться — заржать. Заржать, как спаривающаяся кобыла на конеферме. Или как та же кобыла, которую зачем-то понесло на заледеневшую реку и где эта кобыла, поскользнувшись, растянулась во весь рост. Лучше бы она всё же призвала на помощь врожденное хладнокровие Учих и промолчала: по морозцу, которым вмиг потянуло из окна, Миюки сообразила, что изданные ею звуки наверняка были последними в её жизни. Когда страшные последствия этого смеха стали ей ясны, она тут же закрыла рот и проворно повернулась, готовая к бегству. И, конечно же, она не сумела пробежать больше десятка метров: не успела она завернуть за угол дома, как перед нею, словно из-под земли, выросла бабушка Ай. Глаза ее холодно и зло блестели шаринганом — шаринганом с тремя пробуждёнными томоэ. Миюки застыла, как будто бы её заковали в кандалы, и причиной этому было не ее изумление и даже не совсем ужас. Нет. Бабушка Ай всего лишь использовала на ней какую-то непонятную технику, которую Миюки раньше не видела ни в действии, ни в свитках, которые сейчас спокойно покачивались на ветру в глубине зелёной лиственной одежды её дома на дереве, совсем не зная, что свою хозяйку они вряд ли когда-нибудь дождутся. — Миюки, — обращающийся к ней голос был холоден в такой же степени, в какой и ледяные обручи, что обвивали лодыжки девочки, стремительно набирая в толщине. — Что ты мне можешь сказать? Миюки в немом ужасе косилась на свои парализованные ноги. Не требовалось обладать выдающимся интеллектом, дабы сообразить, что сама она из этой ловушки не выберется. Поэтому Миюки решила ответить честно: быстрая гибель от бабушкиных рук была лучше пытки холодом. Если добавить к этому, что кольцо медленно сжималось, сдавливая кости, это решение не вызовет сильного недоумения. — Э-э…простите, что подслушивала, бабушка, — прошептала Миюки. — Ты отвратительно прячешься, — сурово оборвала Ай, — топаешь и ужасно пыхтишь. Не знаю, почему тебя считают лучшей в клане по маскировке. — Бабуш… — По-моему, мы с тобой говорили насчет твоих слабостей, Миюки. Ты сама обнаружила их на нашей первой тренировке и предложила путь избавления от них, — монотонно говорила бабушка Ай, и каждое её слово вонзалось Миюки в сердце, точно ледяная игла. — Но я не замечаю за тобой особенных успехов. Ты знаешь, что для шиноби непростительна слабость, слабость любого рода, и ты сама же потакаешь тому, что может тебя убить в будущем. Я считала тебя более взрослой, но, как мне кажется, я ошиблась. Теперь я не удивляюсь, что ты так медленно учишься. Ты ещё ребёнок. Никогда ещё Миюки так сильно не хотелось сгинуть под землей, каким-то чудодейственным способом прихватив с собой и ледяные кандалы бабушки Ай. — Вовсе нет, — негромко сказала она, сглатывая слюну, — я уже овладела Катоном, я взрослый член клана! — Член, который готов уничтожить не только своё будущее, но и будущее целого рода? — чуть изогнув седые брови, тихо спросила бабушка Ай, и Миюки замерла на месте. Она даже прекратила непроизвольно дёргать ногами, уже по колени закованными в ледяные кольца. — Простите меня, бабушка… Ай вздорно фыркнула и покачала головой. Шаринган в её глазах угас, и радужки снова стали привычного блёклого цвета, среднего между чёрным и грязно-серым. Миюки с трудом выдохнула, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не привлечь ненужного внимания старухи. Миюки и без лишнего обмена взглядами чувствовала себя кругом виноватой: в том цирке, что младшие кузены бесплатно устроили для Микото, в том, что бабушка Ай не может увидеть в ней, Миюки, достойную наследницу своего сына, ведь Миюки постыдно слаба. Да, она так слаба и глупа рядом со своими могучими, грозными родственниками… Бабушка Ай быстро сложила нужные печати, и Миюки бессильно рухнула на землю, подминая редкие тонкие травинки. Смотреть куда-либо, кроме своих вонзившихся ногтями в землю рук или впечатавшихся в неё же исцарапанных, стёртых коленей у неё не находилось ни желания, ни сил. Прошуршав рядом полами кимоно, Ай присела напротив. Миюки вздрогнула, когда твёрдая, мозолистая ладонь старухи накрыла её ладонь, вселяя своё сухое, спокойное тепло в кожу. Девочка невольно вскинула голову. — Миюки, — тихо сказала Ай, — я временами многого требую от тебя. Это несоизмеримо с твоими возможностями, но ты должна пересилить себя, подняться на тот уровень, на котором я хочу тебя видеть. Я помогу тебе. Тебе нужно избавиться от искушений…что ж, Миюки, мы уничтожим эту комнату. Все ненужные вещи будут вынесены, а двери я запечатаю. Так ты сможешь двигаться дальше. Миюки силилась найти в непроницаемом лице старухи намеки на какие-либо эмоции, но Ай смотрела совершенно бесчувственно. — Почему же?.. — прошептала Миюки, наконец. — Почему сразу такие радикальные меры? — Эта комната — не только твой источник слабостей, — сказала старуха. Спустив свою ладонь с ладони Миюки, она вдруг с хитрецой в глазах и иронией — в голосе — добавила: — Заодно ты сможешь искупить свою вину за наш позор. Пойми, что ты провинилась очень и очень серьезно. Учихи должны всегда держаться вместе, должны всегда быть сильными. Нельзя выставлять один род клоунами перед другим родом, когда мы так одиноки. — Бабушка… — потерянно пробормотала Миюки. — Бабушка, почему же снова ты поступаешь так…так жестоко? — А как ещё мне поступать, Миюки? — осведомилась старуха крайне холодным голосом и начала подниматься. — Вся эта деревня втайне точит на нас зубы, спит и видит, как бы совсем прижать нас к стене, и за этими доброжелательными улыбками на самом деле кроется ненависть. У нас здесь нет союзников. — Поэтому ты так разозлилась, когда я заговорила о делении на кланы, о кеккёй-генкай… — краснея от стыда, спросила Миюки. — И поэтому тоже, — Ай сурово сжала губы. — Великий Мадара-сама убивался на строительстве этой деревни, он не жалел своих сил… Он сделал явно больше, чем Хаширама Сенджу, — в голосе старухи прозвучало перемешанное с ненавистью презрение, — однако его заслуги, заслуги нашего клана ни во что не ставятся. Я не могу сохранять спокойствие, когда ты говоришь такие глупые вещи и своим поведением разобщаешь наш клан. Учихам не нужны глупцы и слабаки, запомни это. Мы не блещем талантами, поэтому, чтобы остаться среди всех, мы обязаны не щеголять тупостью… Миюки молча смотрела на кончики своих сандалий. От стыда у неё полыхало всё лицо и даже кончики ушей. — Я поняла, бабушка. — Теперь, думаю, ты не станешь открещиваться от своего наказания, — сурово сказала Ай, и Миюки чуть слышно пробормотала покорное: — Нет, бабушка.

***

Вечером того же дня Мэзэо, Тоши и Миюки принялись за вынос вещей из заброшенной спальни. Чихая от набивающейся в нос пыли, они вытаскивали стулья, тумбы, листы бумаги и книги, канцелярские принадлежности, оружие и сваливали всё это у ног бабушки Ай, которая раскладывала предметы по степени их полезности на две кучи. Левая куча предназначалась для утилизации, правая — для размещения в разных частях дома. Мамору помогал перетаскивать особо тяжелые вещи, которые трое провинившихся не могли поднять даже объединенными усилиями. После забавной истории с Микото Мамору косился на Миюки с убийственной мрачностью, и хотя он ничем не выражал своего недовольства, Миюки была уверена, что он рад был бы придушить её за первым же углом дома. Судя по тому, как Мэзэо и Тоши сторонились старшего брата, им и от него немало досталось. Впрочем, тихими и смирными они были только на глазах у взрослых, в комнате же с Миюки они немедленно выпускали на лицо сдерживаемые улыбки и, посверкивая чёрными провалами от выпавших молочных зубов, весело начинали болтать всякие глупости. — Вот уж не знал, что колонки были не колонками, а тобой, — доверительным шёпотом сказал Мэзэо старшей кузине, когда они вместе стали скатывать укрытый пылью ковёр. — Ну и что тут такого? Миюки не хотелось веселиться. Если для мальчиков уборка была лишь обязанностью, полученной в наказание, то её мучила острая душевная боль, ведь она собственными руками уничтожала последние следы родителей. И хотя она понимала, что бабушка в любом случае запечатала бы эту спальню, она не могла избавиться от чувства вины. — Да вовсе это не она, братец, — вернулся в комнату раскрасневшийся от работы Тоши, — точно тебе говорю, это были призраки. Бабушка просто ничего не понимает… Повернувшись к Тоши, Мэзэо гордо сделал лицо кирпичом. — Поспорим на ведро конфет, что я прав? — Поспорим! — тут же откликнулся Тоши. Мэзэо насмешливо изогнул бровь. — А не боишься продуть? — Если продую, мне не будет жалко! — самоотверженно изрек Тоши — известный любитель сладкого, растягивая губы в улыбке и демонстрируя отсутствие двух недавно выпавших молочных зубов…