Ледяная душа

Теперь — все. Точно. Я ничего не боюсь, я никогда не покажу слабость в бою. Я — шиноби Листа.Я — член клана Учиха, чёрт его дери! Я — далёкий и не прямой, но всё же потомок великого Учихи Мадары, бабушкиного кумира. Я — одна из лучших учениц Академии… И я ни черта не понимаю в этом идиотском задании. — Действительно, — ворчала Миюки, размеренно награждая тренировочное полено пинками, — какой в этом смысл? Как будто в реальном бою противник будет смиренно стоять и ждать, пока ему врежут по морде… Причина её нервозности крылась ещё и в том, что по соседству с ней пинал своё полено самый противный, самый надоедливый и, скорее всего, самый тупой ученик Академии, которого звали просто и так же тупо: Майто Гай. Как это часто бывает, в комплекте с идиотизмом и длинным языком у Гая шли невероятная сила и ловкость. Он награждал полено такими пинками, что от того отлетали щепки, а само полено жалобно стонало, как будто спрашивая, в чем оно провинилось, раз его отдали на растерзание этому извергу. Миюки было стыдно и противно отставать в чем-либо от Гая, но, как она ни старалась за ним угнаться, у неё ничего, совсем ничего не выходило. Она проигрывала какому-то жизнерадостному придурку. Куда хуже было то, что сам Гай, очевидно, не понимал, что Миюки лучше сейчас не трогать. Он считал своим долгом поднять ей настроение: так как они тренировались по соседству друг с другом, Гай полагал, что подобная степень близости делает их отношения дружественными. Нахмурив неимоверной толщины брови, что придавали его лицу смешное выражение даже тогда, когда обладатель вышеозначенного лица был сердит, Гай постарался пробудить в Миюки огонек заинтересованности к своей персоне. — Знаешь, — сказал он, усердно пнув полено ещё разок, — я думаю, ты немного неправильно бьёшь. Ты расходуешь попусту…очень много силы. Миюки взглянула на него с истинно учиховским презрительным равнодушием. — Надо же, — иронично сказала она, — с чего ты решил мне помочь? — У нас много общего, — невинным тоном пояснил Гай. Миюки стрельнула в его сторону угрюмым взглядом и против собственной воли спросила: — Да ну? И что же у нас, по-твоему, общее? — Мы часто тренируемся рядом друг с другом, — жизнелюбивым тоном сказал Гай, не прекращая усиленно мутузить полено ногами с такой частотой, что Миюки не успевала отслеживать его движения, — и у нас даже внешность немного…совпадает. — Что?!.. — Миюки потрясенно вытаращила глаза. — Как ты сказал?! Любой услышал бы в этом вопросе гнев. Любой догадался бы, что этот гнев скрывает в себе угрозу для жизни вызвавшего его. Любой — но не Майто Гай. — У тебя так же вдохновенно горят глаза, — начал он перечислять в творческом запале, — у тебя тоже темные волосы… И такие же выразительные брови, как и у меня. Миюки резко остановилась, опустив ногу, и медленно, плавно повернулась в сторону своего соседа. Тот же продолжал как ни в чём не бывало избивать беззащитное бревно и посверкивать белозубой улыбкой. Бедняга Гай даже не подозревал, что мгновением раньше нажил себе смертельного врага. Миюки стояла напротив него, обжигая его яростным взглядом и сжимая кулаки. — Брови такие же, значит… — прошипела она, трясясь от злости. — Ага, — беззаботно согласился Гай, не подозревая, что этими словами он подписывает себе смертный приговор, — точь-в-точь, я это сразу заметил. — Выразительные, — убийственным тоном добавила Миюки. — Безумно, — снова подтвердил Гай. Мгновением позже он тоже остановился и с искренним недоумением в темных глазах взглянул на красную от ярости Миюки, что стояла прямо перед ним со сжатыми, трясущимися кулаками. — Миюки, — слегка удивленно спросил Гай, — а чего ты не тренируешься? Устала уже? Выглядишь ты неважно, может, солнце напекло тебе голову? Лицо Миюки передёрнулось и приобрело ярко-алый оттенок. Занеся оба кулака над головой, она яростно закричала: — Сейчас я на тебе потренируюсь, ты, Майто-идиот! А ну живо иди сюда! Гай отклонился от её выброшенного вперед кулака и, полный невинного недоумения, спросил: — Миюки, что это с тобой творится? Тебе точно напекло голову, ложись и отдыхай… Ты переутомилась и уже не можешь… — Ещё как могу! — гневно перебила его Миюки, сделав яростный выпад ногой. — Я тебя побью, как это дурацкое бревно! Гай понял её слова по-своему. Не прекращая ловко уворачиваться от атак Миюки, он радостно, с энтузиазмом воскликнул: — Так, всё ясно! Ну что ж, Миюки, хочешь потренироваться в полную силу — я тебе уступать не буду!

***

Полчаса спустя Миюки сидела возле того же самого полена, избитого так, что, будь оно человеком, то непременно скончалось бы от болевого шока, и мрачно изучала все синяки, что остались на её руках и ногах после стычки с Майто Гаем. Как и следовало ожидать, в сражении победил он. Мастер тайдзюцу среди учеников Академии, он наверняка измолотил бы Миюки похуже, чем пресловутое тренировочное бревно, но остановили его врождённые рыцарские чувства. Когда она уже в четвёртый раз упала и не смогла встать самостоятельно, Гай кинулся поднимать её, при этом он, естественно, вовсю болтал, расписывая ей в красках, как она ошиблась, не послушавшись советов, которые он давал ей во время боя. — Да заткнись ты уже! — взвыла Миюки, прикрывая уши руками. — Вот увидишь, когда я пробужу шаринган, от тебя и мокрого места не останется!.. — Когда-то это будет, — остановил ее Гай, — сейчас ты очень слаба в тайдзюцу… И как ты будешь сдавать выпускной экзамен, интересно? — Как все, — огрызнулась Миюки, — вот увидишь, я пробужу шаринган до экзаменов и научусь им пользоваться не хуже любого члена клана! Твои клоунские приёмы тебе ничем тогда не помогут. — Поучись-ка лучше этим клоунским приемам, — фыркнул Гай, — нет никакой гарантии, что ты пробудишь шаринган до начала экзаменов, так что тебе придется тренировать свое тело. Я могу тебе помочь. — И-и! — Миюки сердито замахала на него руками, сожалея, что ей при всем большом желании не удастся врезать ему по серьёзной физиономии. — Ты уже помог! Более чем достаточно помог, кстати!.. — Я сейчас сбегаю за пластырями, — немедленно вызвался Гай, хотя его никто об этом не просил, — через пять минут вернусь! Миюки устало вздохнула и, опёршись менее пострадавшей правой рукой о своё тренировочное бревно, стала медленно подниматься. Пальцы ее предательски скользили по гладкому дереву, поэтому встать ей удалось не сразу. — Очнись, гений, — язвительно бросила она, — аптека на другом конце деревни. — Я же сказал, что вернусь через пять минут! — перебил ее Гай. — А если нет, тогда мне придётся отжаться на кулаках сто раз. — Ками милосердный… — пробормотала Миюки, отворачиваясь, — ну, делай как знаешь, Гай. Мне и впрямь не помешает пара пластырей, так что спасибо тебе. И да, — эти ее слова остановили Майто, когда он уже готовился вспрыгнуть на ветку дерева и, перемахнув через нее, исчезнуть на крыше близлежащего строения, — кстати…ты прав, я не знаю, когда шаринган проснётся, поэтому…потренируй меня. Если тебя не затруднит, разумеется. Обернувшись, Майто продемонстрировал ей высоко поднятый большой палец и весело согласился: — Конечно, я тебе помогу! Завтра после уроков встречаемся на этом же месте! Гай умчался, оставив Миюки молча размышлять над тем, во что она сама себя втянула. Подумать только, она самостоятельно, безо всякого внешнего воздействия, подписалась на совместные тренировки с тем, кто раздражал её до одури. Миюки радовалась, что учится с Майто в разных классах, поскольку его постоянного присутствия она точно не выдержала бы и сошла бы с ума. Сумасшествие её выразилось бы примерно так: она стала бы проводить с Гаем много времени, научилась бы улыбаться его улыбкой, поигрывать бровями, которые обязательно потом стали бы такими же густыми и нелепо изогнутыми… Согласилась бы на тренировки? Ну вот, первая ступень обращения в некое подобие Майто была триумфально оставлена позади. Ну, а что еще, интересно, она могла сделать, чтобы улучшить свои навыки тайдзюцу? В связи с тем, что последняя война немало потрепала Коноху, не только её, Миюки, родственники, но и вообще все взрослые шиноби, включая учителей в Академии, слишком часто убегали на задания, оставляя молодёжь одинокой. Собственно, вот почему Миюки и Гай оказались на тренировочной площадке вместе, да ещё и с глазу на глаз. Остальные либо разбрелись по домам, как только устали упражняться без учителя, либо убежали метать сюрикены и кунаи в прохладный спортзал. Они двое остались потому, что Гай был искренним фанатом тайдзюцу и готов был отрабатывать удары хоть до следующего утра, а Миюки — потому, что чувствовала необходимость в более тщательном развитии этого навыка. Правда, как оказалось, в течение всего этого времени на площадке присутствовал ещё один человек, который героически прятался в кустах на противоположной стороне поля, пока Гай не ускакал за пластырями и лечебной мазью для Миюки. Миюки услышала производимое им шуршание, как только осталась в одиночестве, и тут же, не сходя с места, прощупала чакрой ближайшие окрестности. Человек, который оказался маленьким мальчиком примерно её возраста, сидел меж колючих, усеянных шипами ветвей и дёргался, так как колючки неприятно щекотали ему шею. Спрятался он отвратительно: Миюки сразу заметила бы его, если бы не отвлеклась на потасовку с Гаем. Устало вздохнув, она снова обрушилась на землю, вытянула перед собой ноги и сказала: — Эй, там! Я тебя вижу, выходи! Из кустов раздался безумный треск, пересыпанный охами и ойканьем, и тёмная фигура, распрямившись, неуклюже выбралась на волю. Переступая через бордюр, мальчишка запнулся и упал. Миюки только закатила глаза, презрительно фыркая: этого парня она тут же узнала, да и как ей было его не узнать, если их объединяла принадлежность к одному клану? Правда, Миюки не видела особой чести в том, чтобы считаться родственницей, пусть и далёкой, Обито Учихи — а именно так и звали растрепанного, увешанного топорщащимися колючками неудачника в порванной на плече рубашке и мешковатых штанах, который лежал напротив неё на траве и безуспешно пытался подняться. Локти у него были стёрты до крови; возможно, этим и объяснялись издаваемые им вполголоса жалобные вздохи. — Обито? — с оттенком усталого недовольства спросила Миюки. — Ты-то что тут делаешь? — Я…Я тут тренировался неподалёку, — бестолково улыбнулся Обито, — и услышал вас с Гаем. Ну, я решил посмотреть… Ты великолепно сражалась. — Да уж, великолепно, — сумрачно промолвила Миюки, — не надо врать, я же проиграла. — Ну и что, — широко улыбнулся ей Обито, — я точно не продержался бы столько времени. Вы дрались целых восемь минут! Восемь минут… Юхи Куренай, тоже ученица Академии, противостояла Гаю дольше, хотя и была младше, чем Миюки. Стараясь не показать своё расстройство, она щегольнула непроницаемым учиховским лицом и промолчала. Обито тем временем все-таки поднялся и сосредоточенно принялся выпутывать колючки из своей одежды. Миюки смерила мальчика усталым взглядом. Он был, пожалуй, самым незаметным и самым странным членом клана Учиха. Сирота Обито был, однако, более вменяем, чем его родственники, в частности из-за того, что не умел делать наследственное лицо камнем и не особо стремился этим умением овладеть. Также Обито был единственным из ровесников Миюки, кроме неё самой, кто еще не пробудил шаринган. В Академию они поступили вместе и обучались в одном классе, но Миюки не очень стремилась завязать с Обито дружбу. Она была бы рада записать в число своих приятелей тех Учих, что были сильнее неё и многому могли научить, но эти Учихи почему-то не обращали на нее внимания. Если Обито был странным представителем клана, то она на фоне мальчика практически соответствовала общим стандартам: наверное, поэтому она и не могла наладить контакт с собственным далеким родственником. Миюки заметила Обито в день посвящения в студенты Академии, когда тот опоздал на торжественную церемонию и снес её с ног, мчась к машущей ему рукой девочке по имени Рин, тоже их однокласснице, у которой, как Миюки вскоре заметила, были неплохие способности. Но куда больше Рин Миюки заинтересовал другой человек: Хатаке Какаши, — самый юный ученик в классе, которого уже сейчас считали гением. Он обладал одинаковыми талантами в ниндзюцу, гендзюцу, тайдзюцу, сюрикендзюцу…да вообще во всём; неудивительно, что ему прочили великое будущее. Он был сыном Сакумо Хатаке, одного из сильнейших джоунинов Конохи, чьё могущество практически приравнивали к могуществу троицы саннинов: Цунаде Сенджу, Принцессы Слизней и внучки легендарного Первого Хокаге Хаширамы Сенджу, Джирайи, Жабьего мудреца, и Орочимару, Повелителя змей. Все трое в свое время были учениками Третьего и совершили немало подвигов во время войны; например, Цунаде сформировала отряды медиков-шиноби, и эта мера помогла существенно снизить смертность на полях сражений. Джирайя прославился ещё и как писатель, правда, его книги, над которыми так многозначительно похихикивали мужчины, детям читать не дозволялось. Бабушка Ай приходила в ярость, когда при ней Джирайю называли потрясающим литератором; как-то раз, обнаружив его произведение у Мамору в сумке, она поклялась выгнать того из дома, если он прочтет хоть страничку. Книга после сего инцидента бесславно полетела в топку, а Миюки, Мэзэо и Тоши пришлось торжественно пообещать, что они в жизни не станут вкушать от плодов литературного творчества Джирайи. Этот саннин благодаря вышеописанному происшествию стал для Миюки чем-то вроде члена семьи, хотя они никогда в жизни не виделись. А вот Орочимару она побаивалась. Впрочем, Орочимару в этой деревне боялись все. Он умудрялся внушать ужас, не делая ничего ужасного (явно; Миюки была уверена, что Орочимару все-таки промышляет чем-то нехорошим, пока его никто не видит). Среди всех шиноби Конохи он был самым бледным, так как проводил большую часть времени под землёй, где оттачивал мощные техники и без устали учился чему-то новому, а его подведённые фиолетовой краской змеиные глаза всегда смотрели бесстрастно, холодно и чуть отстранённо. От него словно исходил липкий, пробирающий до костей холод, и если Миюки во время прогулок по Конохе доводилось столкнуться с саннином, она старалась перейти на другую сторону улицы. Миюки считала Орочимару сильнейшим из трёх мудрецов, поэтому ей было даже немножко страшно думать о способностях Сакумо, которые наверняка передались его сыну. Короче говоря, куда сильнее Миюки желала вместо надоедливого Майто Гая или неуклюжего дурака Обито увидеть на этой площадке Хатаке Какаши. Но Какаши, очевидно, не имел склонности общаться с бездарями: за всё время совместного обучения он ни разу не соизволил хотя бы поздороваться с Миюки, ему словно было глубоко наплевать на ее существование. Обито без разрешения уселся рядом и стал смотреть в небо. Взгляд у него был мечтательно-отстранённый, а солнечные лучики игриво скакали на его исцарапанных щеках. — Знаешь, — сказал он, — я давно за тобой наблюдаю. — Почему? — удивленно спросила Миюки, наклонившись вперед. — Мы из одного клана, правильно? — Обито сложил пальцы «домиком», не глядя на нее и краснея, — и у тебя все лучше получается, чем у меня. Я думал, ты согласишься со мной позаниматься, чтобы мой шаринган, наконец, проснулся, как и у тебя, — он сжал ладони вместе и крепко стиснул побелевшие губы. — Ты выглядишь дружелюбно, я давно хотел с тобой пообщаться. — Э…шаринган? — Миюки озадаченно протёрла глаза. — О чём ты, Обито? Я его тоже… — отвернувшись, она сурово буркнула: — Я его тоже не пробудила. Пока, — сердито уточнила она, чувствуя, что краснеет. Обито выпрямился так резко, будто кто-то ударил его палкой по спине, и повернулся к Миюки со странным выражением удивления и облегчения на лице. — Как…это? Ты же такая сильная…по сравнению со мной, я думал, у тебя он точно проснулся… — В том и дело, что сильная я только по сравнению с тобой, Обито, — вздохнула Миюки, — да и то не думаю, что ты впрямь слабее меня. Если ты хочешь, давай и вправду позанимаемся; может, так нам скорее удастся понять, как пробуждают шаринган. Я тебя понимаю, мне тоже надоело быть белой вороной. Как говорится, одна голова — хорошо, а две — лучше, вместе мы точно что-нибудь надумаем! И если вначале ею руководило только чувство строгого расчёта, то затем, когда ее взгляд пересёкся со взглядом Обито, она почувствовала странное тепло, разлившееся в груди, и ей захотелось впрямь потренироваться с ним вместе. Даже больше: ей показалось, они сумеют стать более близки, чем товарищи, вероятно…вероятно, со временем сумеют подружиться. Обито склонился к ней ближе, и они пожали друг другу руки: этот жест был чем-то инстинктивным, но он вселил в обоих теплоту и взаимопонимание. А вот потом… — Майто Гай прибыл! Быстроногий бегун, раскрасневшийся и счастливый, приземлился рядом с ними. В правой руке у Гая болтался полупрозрачный пакетик с пластырями и тюбиком заживляющей мази. Миюки и Обито торопливо отстранились друг от друга, их пальцы разжались. Гай со свойственной ему непрошибаемостью шлёпнулся на тёплую землю между ними, заложил руки за голову и сощурился, глядя на солнце. Грудь его тяжело и часто вздымалась. — Сколько времени прошло, Миюки? — игнорируя Обито, бравым тоном осведомился Гай. — Понятия не имею, — она сокрушённо пожала плечами, — но ты так торопился уложиться в срок, что кое-кого не заметил, — и она кивнула в сторону своего знакомого. — А, Учиха, — Гай коротко взглянул на молчащего Обито, — мы уже сегодня виделись. Так сколько времени там прошло, Миюки, не напомнишь? — Вроде пять минут, — неуверенно ответила она. Гай протестующе замотал головой, его толстые чёрные брови лихо изогнулись, и он тут же вскочил. Обвиняюще вытянутым пальцем он указывал на наручные часы Миюки, по циферблату которых после стычки протянулась глубокая трещина. — Увы, нет! — воскликнул он. — Прошло шесть минут! Шесть! Так что, — он смиренно вздохнул, опуская голову, — я должен буду отжаться на кулаках. Держи пакет, — с видом героя, отправляющегося на войну, он всунул Миюки в руки свою покупку и развернулся лицом к кустам, в которых недавно прятался Обито. — Не стоит благодарить меня, я должен был помочь тебе, чтобы завтра ты уже снова пришла в форму! — Ага, — задумчиво согласилась Миюки. Гай отошел от них на несколько десятков метров и, остановившись точно напротив кустов, опёрся на собственные кулаки, приготовился к отжиманиям. Вскоре до Миюки и Обито донеслись его пыхтение и негромкие сосредоточенные замечания: «Один…два…три…» Гай отжимался легко и проворно, его тело, казалось, было отлито из упругих мышц, которые заметно выступали под майкой, что прилипла к его вспотевшей спине и потемнела. — А здорово он это делает, однако, — с лёгкой завистью сказала Миюки, обращаясь к Обито. — Мне кажется, ему и сто таких отжиманий будет так же легко выполнить, как нам, например, зубы утром почистить. Обито не сразу ей ответил: он заворожённо наблюдал за тренирующимся Гаем, и на лице у него яркими красками, рельефно и понятно была написана тоска. — Обито! Обито? — она дотронулась до его руки, и он, встрепенувшись, запоздало поддакнул: — Да, конечно… Он просто гений в тайдзюцу. Давай…давай не будем ему мешать? И Миюки, хотя знала, что Обито всего лишь старается скрыть сожаление и зависть, все-таки не стала уличать его в этих чувствах, потому как сама испытывала нечто подобное. Она понимала Обито, хотя тот не говорил ей прямо о том, что испытывает, и оттого её уверенность в том, что они обязательно подружатся, неукротимо росла.

***

— Ну вот, уроки закончились, тренировки тоже, — Миюки оглядывалась, приставив ладонь ко лбу козырьком, — куда пойдём, чем займёмся? Обито тоже побродил взором по ярко освещенным солнечными лучами окрестностям, подумал немного и объявил довольным голосом: — В квартале точно делать нечего! Так что давай лучше…ммм…давай к башне Хокаге сходим! — К башне? — Миюки непонимающе протерла глаза. — А это еще зачем? Обито взглянул на нее с неискренней улыбкой, несколько застенчивой и выжидающей, а затем поправил на голове повязку, которую носили ученики Академии, и задумчиво протянул: — Если сядешь на большой валун неподалёку от башни, то сможешь очень хорошо рассмотреть лица предыдущих Хокаге и вообще все важные деревенские здания. А ещё там тихо и спокойно, никто не мешает думать, делать домашнее задание… — Это твое тайное место, да? — догадалась Миюки и вдохновенно вцепилась Обито в рукав. — Я права? — Ну, в принципе, да, — и он улыбнулся ей шире, — права. Там меня никто не трогает и не видит. А еще об этом месте не знает никто, кроме меня. Конечно, люди могут замечать его по дороге, но они ведь не в курсе, что я там прячусь. — Понимаю, — сказала она, — у меня тоже есть тайное место…это, скорее, что-то вроде домика на дереве, я там иногда даже живу, — в голосе Миюки послышалось хвастовство, — недолго, правда, но уж сутки я там однажды точно просидела! Иногда мне хочется навсегда забраться на эти деревья, не слезать оттуда, но если я посмею так поступить, бабушка меня точно убьет. — А у меня другая причина, — промолвил Обито с полуулыбкой, — почему я не остаюсь в своём тайном месте надолго. — И… — заинтересованно протянула Миюки. Обито рассеянно вздохнул и, заложив руки за спину, поднял голову к сияющему, чистому светлому небу. Глаза его были крепко зажмурены, а губы улыбались лёгкой, задумчивой и самоуглублённой улыбкой. — Так… — пробормотала Миюки выжидательно, — что за причина? Поведя плечами, он распахнул глаза и опустил голову. Преобразившая его лицо улыбка исчезла с его губ. — Там, конечно, хорошо, но если я задерживаюсь в своём тайнике и притворяюсь, что я не Учиха, я начинаю чувствовать себя ещё более заброшенным, чем всегда, — он постарался усмехнуться, — ты не думай, я не жалуюсь! Меня всё устраивает, абсолютно всё. Мир, по-моему, очень хорошая штука, а если у кого-то и случаются неприятности, что ж…с кем этого не бывает, правильно? Миюки уловила из всей этой тирады только одну, самую главную для себя, вещь. Она поняла, что жизнерадостный, туповатый Обито Учиха на самом деле глубоко несчастен, и сердце её больно защемило от жалости. — Обито, — решительно сказала она, — со всеми это случается, тут ты прав. Но вот в чём ты ошибаешься — так это в том, что ты всеми позаброшен и никому не нужен. Ты же знаешь наш клан: они скорее все умрут, с места не сдвигаясь, чем дадут своей маске треснуть. Ну не умеют они выражать свои чувства, — она пожала плечами и хихикнула, — глупые такие… Обито нечленораздельно хмыкнул и придержал её за руку, останавливая. Они застыли на оживленной деревенской улице поблизости от аптеки, куда совсем недавно бегал за лекарствами Майто Гай, а справа от них виднелась витрина газетной лавочки. Миюки не очень хорошо понимала, зачем в Конохе выпускают газеты, когда существовал куда более быстрый и экономный способ распространения сплетен: языки болтливых куноичи и обычных жительниц, которые с удовольствием собирали, передавали, плодили и приукрашивали местные слухи, причем все это они проделывали с невероятной оперативностью и неугасимым энтузиазмом. Не существовало такой вещи, что могла бы укрыться от их всевидящих глаз, не существовало слова, которое не разобрали бы их всеслышащие уши. Житейские слухи по скорости своего распространения обогнали бы их печатное переложение, потому газета и не зацикливалась на внутренних делах Конохи. Нет, пресса рассказывала о состоянии дел в большой политике, о войнах, опасных нукенинах, договорах между Каге и прочих серьёзных, но скучных вещах, так что газету читали в основном одни мужчины. Сейчас лавочка была открыта и вовсю торговала толстыми, высокими, белыми стопками хрустящих листов с напечатанными на них длинными и ровными полосками текста. Башня Хокаге, как всегда, отличалась хмурой и грозной молчаливостью, в окнах ее весело играл рассыпчатый жёлтый свет солнца. — Красиво, — сказал Обито, — но ты не туда смотришь. Видишь во-он тот камень возле ворот? — и он указал в сторону огромного, укрытого серым плащом тени валуна, над которым тихо покачивало зелеными ветвями одинокое дерево. Миюки звучно хлопнула себя по лбу, и на щеках её появился розоватый румянец. — Извини, — сказала она, — я что-то сглупила. — Да ладно, — небрежно отмахнулся Обито, — странно было бы просить от тебя, чтобы ты смотрела на мой валун, когда напротив тебя — башня Хокаге. — Твой валун тоже очень красивый, — горячо, хотя и лживо, заверила его Миюки. — Да будет тебе врать! Я прекрасно знаю, что на вид он неказистый, но меня это и не волнует. Хорошо, что никто не обращает внимания на моё тайное место, в противном случае мне негде было бы прятаться. Я так привык к своему валуну, что и на целый дворец его не променяю, наверное… В сени дерева было прохладно и уютно, казалось, что, вступив под нее, Миюки и Обито сразу отрезали себя от внешнего мира. Люди могли проходить совсем близко от них, но они, надёжно скрывшись за гигантским серым камнем, чувствовали себя так, словно забрались в неприступную крепость, и потому не волновались, что на них обратят внимание. Кустарники, весьма удачно окаймлявшие валун сзади, были для них точно защитный ров, а трепещущие над ними древесные листки были их своеобразным флагом. — Возьми, — Обито извлек из своей сумки свернутый в рулон коврик, — я его купил ещё перед школой. Садись на него, а я пока достану нам чаю и запас данго, — наклонившись, он запустил руку в провал между древесными корнями и начал там сосредоточенно рыться, приговаривая: — У меня всё оно тут, рядом, вот только…только найду, где именно я это спрятал… Миюки повертела головой, обводя убежище одноклассника взглядом, а затем чуть удивленно поинтересовалась: — А где же ты сидишь, когда наступают холода? Ведь даже подстилка не защитит от мороза через несколько месяцев. — Я все продумал, — тоном уверенного в себе полководца перед решающей битвой промолвил Обито, спуская руку ещё ниже в провал меж изброждённых морщинами древесных корней, — когда наступают холода, я прячусь на самом дереве, там есть место, где три ветви срастаются: можно хоть сидеть, хоть колбаской лежать — не свалишься. Еще зимой у меня там были одеяла и пара подушек, но потом пришлось все вернуть домой, потому что ветки обледенели, и я падал, как ни старался бы удержаться. Говорят, — тут он прекратил шарить в провале и подался ближе к дереву, — что, когда мы станем генинами, наш сенсей научит нас спокойно стоять хоть вниз головой на любых гладких поверхностях с помощью чакры. Я уже пробовал сам этому научиться, но у меня пока ничего не получается, — он вздохнул и медленно пополз назад, что-то крепко сжимая в руке, — зато пакетик…вот он, мой пакетик, тут и термос, и данго — всё целёхонькое, видишь? — он радостно потряс у неё перед носом небольшим полупрозрачным кульком. Стоило Миюки увидеть соблазнительно просвечивающие шарики данго, как её желудок тут же громко заурчал, раздражённо напоминая, что он, вообще-то, голоден. — Да-анго! — восторженно пропела Миюки, придвигаясь к однокласснику на собственном заду. — Держи, — Обито великодушно отдал ей четыре палочки из шести, — я не думал, что приведу тебя сюда, поэтому чашка у меня всего одна. Бери, я попью из термоса! Миюки ела, давясь: она забыла о трапезах еще вечером того дня, когда бабушка Ай и Мамору ушли на миссию, Обито же никуда не торопился, прихлёбывая чай из крышки термоса, так что ей даже пришлось подождать его. Когда вся провизия была подчистую уничтожена, дети раскрыли сумки и вытащили свои тетради с домашними заданиями. Вначале было решено приступить к тесту по истории деревни. Миюки привалилась к стволу дерева, а Обито вскарабкался на валун и сел, скрестив ноги, лицом к каменным головам трёх великих Хокаге. — Итак, — Миюки сосредоточенно прикусила карандаш, — назовите имя и фамилию Хокаге, основавшего Академию, а также очередность его правления. — Это просто, — тут же сказал Обито и что-то торопливо записал в своей тетради, — Тобирама Сенджу, Второй Хокаге. Вон он, сразу после Хаширамы Сенджу, — и Обито показал кончиком карандаша на хмурую, величественную физиономию с незрячими глазами, что поднималась несколько выше головы Первого Хокаге. — Ладно, — Миюки тоже сделала в своей тетради пометку и зачитала второй вопрос: — Кто такие АНБУ? — Особый отряд, который занимается охраной деревни и выполняет чрезвычайно важные миссии, — оттарабанил Обито, — теперь моя очередь, я читаю… Итак…«Назовите четвёртое правило шиноби»… — Что?! — возмутилась Миюки. — Мы же тест по истории делаем! — Тут сказано назвать — и все вам, — вздохнул Обито и начал судорожно скрести карандашом подбородок, — но я, если честно…если честно, мне нужно посмотреть, где оно там у меня… — Не нужно, — остановила его Миюки, — я помню. «Шиноби должен ставить миссию в первейший приоритет»: это бабушка Ай всегда так говорит, когда уходит на задание, а Тоши просит ее остаться, — приложив ладонь к губам, Миюки беззвучно хихикнула. — Ладно, — Обито прошелся карандашом по тетрадной странице, — едем дальше. Ну, это совсем лёгкий вопрос: назвать легендарного основателя Конохи… — Я тоже знаю! — Миюки радостно подалась вперед, опираясь на собственные колени и локти. Два восторженных выкрика прозвучали одновременно. — Сенджу Хаширама! — воскликнул Обито, указывая на суровую каменную голову Первого Хокаге. — Учиха Мадара! — одновременно с ним выпалила Миюки. Обито медленно развернулся к ней лицом, и она увидела в его широко раскрытых глазах непонимание. Собственная поза показалась ей нелепой, и она быстро поменяла положение, усевшись напротив него. С удивлением и непониманием оба пристально глядели друг на друга. Наконец, Обито медленно спросил: — Почему… Мадара? Деревню основал Сенджу Хаширама, он же и стал Первым Хокаге…это во всех учебниках написано, между прочим! — Глупости твои учебники! — с жаром перебила его Миюки. — Бабушка говорит, что Коноху построил он, Мадара-сама, а эти глупые Сенджу просто присвоили его славу! Они всегда нам завидовали и ненавидели нас, всегда! Ты ведь наверняка спрашивал себя, почему мы одни живём в отдельном квартале, как звери какие-то? Это всё они, Сенджу, виноваты! Мадара-сама больше всех трудился во имя деревни — это говорит бабушка, а бабушка такая древняя, что, считай, она сама как учебник. Хаширама и Тобирама просто завидовали, и поэтому они решили от Мадары-самы избавиться. Когда он ушёл, они назвали себя героями, напечатали лживых книжек, вот им все и поверили! — Миюки ожесточённо стукнула кулаком по земле и упрямо процедила: — Мадара-сама, Мадара основатель, и всё тут! Обито поглядел на неё с лёгким осуждением, блеклая неверная тень заиграла в его всклокоченных волосах. — По-моему, — сказал он, — ты неправа, Миюки. — Это еще почему? — сердито спросила она, упрямо записывая имя бабушкиного кумира в качестве ответа. — Все, кто строил эту деревню, одинаково трудились, я уверен, — сказал Обито, — потому что любили ее. А Мадара-сама ушёл, бросил Коноху… — Потому что Сенджу его вынудили! — закричала Миюки. — Что ему было, терпеть их, что ли?! — Ты ошибаешься, — упрямо перебил её Обито, — Первый и Второй Хокаге всеми силами защищали Коноху, они вели себя как настоящие герои. Я хочу быть таким же, как они, хочу тоже однажды стать Хокаге и принести Конохе очень много пользы, — он оглянулся себе за плечо, на три величественных каменных лица, и негромко промолвил: — Люди, которые жили так, как Хаширама и Тобирама, плохими быть не могут. Да и вообще плохих людей не бывает, я думаю. Её боевой пыл как-то неожиданно и нелепо иссяк. Она вяло кивнула, выпуская тетрадку из рук, и вскарабкалась на валун рядом с Обито. Сидя бок о бок, они смотрели на башню, над которой высились головы Хокаге, и молчали, а стена ледяной настороженности между ними потихоньку таяла. Она неловко пробежалась пальцами по теплому гладкому камню между ними и сказала, запрокинув голову: — Знаешь…а мне кажется, из тебя выйдет отличный Хокаге. Уж получше обоих Сенджу, это точно. Обито взглянул на нее с искренней признательностью и воскликнул: — А ты была бы отличной главой нашего клана, по-моему! — Вместе, — вдохновенно сказала Миюки, — мы вывели бы Учих из квартала, и отменили бы табу на смешивание кеккёй-генкай, и новые, правдивые, учебники написали бы, и… — И всё тогда стало бы даже лучше, чем сейчас, — закончил её мысль Обито. Они еще долго сидели рядом, глядя в бесстрастные лица каменных Хокаге, и их руки были соединены, словно они так безмолвно делились общими мечтами. Теперь, найдя единомышленника, они верили еще сильнее в то, что Обито обязательно станет первым Хокаге из клана Учиха, а Миюки поведет этот клан за собой, хоть власть в нем и не матриархальная. Они верили…и им хватало даже одного понимающего человека рядом — всего одного друга — чтобы их глупая детская мечта переросла в великую цель.