Ледяная душа

— Удар левым коленом! Удар правым коленом! И-и…блок! — так воодушевлённо вопил Майто Гай, когда он и Миюки тренировались на спортивной площадке. Публики поблизости практически не было, если не считать сонного Обито, который, позёвывая, протирал кулаками глаза и пытался складывать какие-то печати. Миюки удалось вытащить его из дому в несусветную рань только потому, что они дружили, а еще потому, что она одна не стыдилась забраться в его комнату через окно и нахальнейшим образом вылить Обито на голову кружку холодной воды, если он вдруг не просыпался от звука её шагов и забавных ругательств, которые она издавала всякий раз, как только натыкалась на препятствие — а препятствий у Обито в доме было более чем достаточно. Он не утруждал себя поддержанием порядка, а еженедельной уборке у него в расписании не находилось места. Вернее, у Обито вообще не было никакого расписания, он не знал, чем займётся, как только разделается со своими текущими делами. Редкостная небрежность в рассуждении собственного дома объединяла его и Миюки: оба они не могли привести в порядок своё обиталище, если только под ним не подразумевались укрытие на валуне и на дереве. И если девочку принуждала заняться уборкой бабушка, то Обито был совершенно свободен от чьего-либо надзора…ровно до тех пор, пока не подружился с Миюки. Он выбрался вместе с ней тренироваться, потому как не желал в противном случае взяться за тряпку и веник. А еще Обито, конечно, не хотел упускать случай выучиться чему-то новому. Он не терял надежды пробудить шаринган: тот упорно не желал раскрываться ни у него, ни у Миюки, как они ни ломали бы над этим головы. Наконец, после трёх или четырёх неудачных попыток друзья решили пока отступиться от своей мечты, поскольку на пороге у них сейчас стояли куда более страшные вещи: выпускные экзамены в Академии. — Удар плечом! — воинственно завопил Гай, и Миюки, пропустив выпад, отлетела на несколько метров от своего соперника. — Чёрт… — простонала она и, прижав ладонь к груди, хрипло закашлялась. — Майто, ты всё-таки великий боец… Гай присел напротив неё, внимательно изучая её исцарапанное и испачканное серой пылью лицо. Миюки тяжело дышала и пробовала подняться — это ей никак не удавалось. — Счёт: шесть-ноль, — вздохнула она, — и всё в твою, Гай, пользу. — Ну, — сурово взглянул на нее Майто, — как ты собираешься сдавать экзамен? У меня такое ощущение, что ты вообще не тренируешься! Где твой запал, Миюки? Где сила, которая привела бы тебя к победе? Нелепо приподнявшись на сбитом от постоянных падений локте, она закатила глаза. Небо едва начинало покрываться румяной розоватой корочкой, слабые лучи солнца прохаживались по грубым, шершавым стволам деревьев. Было ещё совсем рано, и она до сих пор не могла проснуться, хотя уже шесть раз успела получить по шее и позорно грохнуться носом в пыль, Обито едва удерживался на полусгнившем сером бревне в сидячем положении, а выражение его лица было таким же, как и у филина, которого застали вне дупла утром. Зато Майто Гай был единственным свежим, бодрым и неутомимым человеком в этой компании, казалось, что он отлично выспался. А между тем Миюки готова была поклясться, что она видела его отжимающимся на больших пальцах в два часа ночи, когда собственная бессонница выгнала её из дома и из квартала Учих вообще, приведя к памятному дереву-тайнику, а уж в том, что в четыре утра тот же самый Гай предстал перед нею, встряхивая за плечо и требуя отправиться на совместную тренировку, и вовсе не могло быть никаких сомнений. «Откуда ты черпаешь свои силы? — устало думала она, глядя в чёрные, весело сверкающие глаза Гая. — Где же прячется источник твоей энергии?» — Да, Миюки, — отстранившись, Гай в великой задумчивости почесал подбородок, — видно, что в тайдзюцу ты не талант. — Сто раз уже говорила, — мрачно промолвила Миюки, поджимая исцарапанные ноги под себя. — Это неважно, — сердито фыркнул Гай; его хватка на её плече сделалась железной, — скажи мне, Миюки, ты вообще что-нибудь делать умеешь? — И ты ещё спрашивать собираешься? — она яростно упёрлась дрожащим кулаком в грудь Майто. — Кто попался в мою ловушку на тренировочном бою в прошлом месяце, а? Я, если хочешь знать, лучше всех метаю сюрикены и кунаи!.. Майто Гай изогнул толстую нелепую бровь и фыркнул: — Подумаешь… Хатаке метает лучше. — Мои ловушки самые хитроумные, никто в Академии такие ставить не умеет! — буркнула Миюки. Гай медленно и торжественно покачал пустой головой. — Неправда: у Хатаке они, опять-таки, лучше… Миюки бешено подалась вперёд, больше всего ей хотелось побить Гая так, чтобы тот не смог потом подняться, но, прекрасно понимая, что из этой затеи ничего не выйдет, и не желая обзаводиться новыми синяками, она сумела удержать себя на месте. Глядя на чрезмерно умничающего Майто бешеными глазами, она прошептала чуть слышно: — Ну хорошо…а ты, что, думаешь, гений? Рядом с Хатаке и ты ничтожество, так что хватит выпендриваться…давай лучше снова отработаем удары, — и она медленно начала подниматься. — Я не считаю, что я слабее Хатаке, — отчётливо произнес Майто оскорблённым тоном. — Я уверен, что наши силы равны…или я немногим сильнее него. — Всё вранье, — ожесточенно бросила Миюки, — как ты ни будешь стараться, тебе не переплюнуть гения! Упорство не компенсирует отсутствие таланта, выше головы ты не прыгнешь. Если уж нам не повезло родиться такими, как Какаши, остаётся только работать с тем, что мы имеем, и не мечтать о каких-то глупостях… Обито молча поднялся и медленно двинулся прочь. Сведённые плечи его были опущены, растрепанная голова поникла. Миюки прижала ладонь ко рту — сорвавшиеся с её губ слова было противопоказано произносить в обществе её друга. Ни для кого не являлось секретом, что Обито завидует Какаши, но в этом и не было ничего удивительного: такому талантливому юному шиноби завидовали все, кто его знал. Миюки не являлась исключением, она прекрасно знала, как сильны и болезненны чувства Обито, хотя никогда их с ним не обсуждала, и потому старалась вообще не заговаривать о Хатаке в его присутствии. Обито, как и она, жил мечтой стать достойным шиноби, встать в ряды сильнейших Учих — и её неосторожный выкрик напомнил ему о жестокой жизненной истине. Миюки раздраженно отбросила в сторону бесполезный кунай и бросилась следом за Обито. — Стой! Подожди, давай поговорим! Не оборачиваясь, Обито наклонился, выбросив руки за спину, и побежал прочь как настоящий шиноби. Миюки же была так измотана недосыпом и дракой с Гаем, что и не стала пробовать догнать своего друга: всё равно не получилось бы. Прижав к сердцу руку, она стояла в совершенной неподвижности. Внутри неё ворочалось жуткое свербящее чувство: оно как будто кислотой прожигало её тело и опаляло душу. В уголке её глаза показалась чуть заметная полупрозрачная слезинка. Сзади послышались негромкие размеренные шаги. Майто Гай приблизился и встал с нею рядом; она даже не взглянула на него. — Оставь его в покое, — глухо посоветовал Гай. — Не лезь не в своё дело, — прошептала Миюки. — Ты не понимаешь, что для него значили эти слова. — Понимаю. Или ты думаешь, я не слышу то же самое по несколько раз в день? — отстранённо спросил Майто глухим голосом. — Сейчас он просто должен побыть один. — Нет, — Миюки вырвалась из-под его руки, плавно опустившейся к ней на плечо, и неуверенно, неуклюже прохромала несколько шагов вперёд. — Это не твой друг, Майто! Не пытайся понять, что он чувствует, ты ничего о нем не знаешь. Она попробовала побежать, но уставшие, покрытые ссадинами и царапинами ноги под ней неожиданно подкосились, и она совсем не героически упала на пыльную и сухую землю лицом вниз. Подняться ей помог Майто, ловко просунувший свою голову к ней под руку и обхвативший за талию. — Сейчас нам точно не до поисков Учихи, — изрёк он своим обычным жутко серьёзным голосом, — вначале надо обработать твои царапины. Потом ты отдохнёшь полчаса, чтобы восстановить силы, а после этого отправишься искать своего друга — только в таком порядке. Миюки с трудом наклонила голову в знак понимания. Неуверенно ковыляя к бревну, на котором еще недавно сидел Обито, и чувствуя поддержку Гая, она негромко сказала: — Да, ты прав, пожалуй. Но не надо так заботиться обо мне, это ни к чему. — Я помогаю тебе с тайдзюцу, значит, я тебе как сенсей, — изрёк Гай, усаживая её на бревно, — а сенсей не бросает своих учеников. Это закон ниндзя! — и он бодро подмигнул ей, ослепляя идеальной белоснежной улыбкой. Большой палец его был поднят кверху в привычном неунывающем жесте. Мазь, которую они предусмотрительно взяли с собой на тренировку, снова была пущена в ход. Края царапин горели, ныли и чесались под вязким прохладным слоем, на глазах у Миюки выступили слёзы. Тем не менее, она деловито начала растирать блестящую смесь по своей коже, пытаясь вслушиваться в бесчисленные советы Майто Гая. — Тебе нужно развить свою скорость, — мудрым тоном поучал он её, — странно, что ты такая медленная… Учихи славятся как прекрасные бойцы на ближних расстояниях, но тебе не достичь одного с ними уровня без шарингана…или без долгих тренировок. — Я понимаю, — вздохнула она, — но…но у меня ничего не выходит, как я ни старалась бы! Ты сам знаешь, Гай, я бегаю кроссы, я только один раз пропустила тренировку, когда учила Мэзэо Катону, и всё же я действительно не сдвигаюсь с места! Наверное, в тайдзюцу я попросту бестолочь. — Она сердито вздохнула, обхватывая голову руками. — И вот теперь ещё Обито…ты можешь что угодно говорить, Гай, но ты его не понимаешь. Ты не знаешь, что для Учих значит владение шаринганом. Тот, у кого его нет, даже не член клана в полной мере, потому что шаринган — наше кеккёй-генкай, передающееся от родителей к детям…если в тебе не проявляется наследие крови, значит, ты… — Она не договорила и, напряженно закусив губу, уставилась прямо перед собой пустым взглядом. Гай мягко опустился на бревно рядом. Брови его были задумчиво и в некоторой степени даже хмуро сдвинуты, словно он действительно понял, что ему сейчас сказали. — Да, Учиху надо найти, — заключил он, — я могу тебе помочь, и если я найду его позже, то мне… — Лучше иди и сразу начинай отжиматься, качать пресс, прыгать через скакалку — или что ты там ещё надумал, — остановила его Миюки, неуверенно поднимаясь, — потому что с Обито буду разговаривать только я. Я сболтнула лишнего — мне и расплачиваться за это. Это тоже…закон ниндзя, — и она кисло улыбнулась Гаю. Они пожали друг другу руки — и расстались. Она не очень быстро, но уверенно побежала в сторону ворот, через которые выбрался Обито, а Майто Гай, развернувшись, с неугасимым энтузиазмом отправился пинать тренировочное полено, периодически награждая его и мощными кулачными ударами. «Обито…ну и куда же он делся? — взволнованно думала Миюки, пытаясь прощупать чакрой окрестности. — Я просто идиотка, ну как я вообще могла сказать, что он… Я, конечно, совсем не имела в виду его, но я сказала „мы“, и он точно подумал, что мои слова относились к нему. Плевать, что себя я тоже причислила к бездарям, самое главное, что я усомнилась в его…в нашей мечте! Какая из меня получится куноичи, если я не могу удержать свой глупый язык за зубами?» На площади след Обито терялся: его успели уничтожить шиноби, отправлявшиеся на задания, а, так как их чакра была намного более мощной и хорошо развитой, она легко подавляла чакру не самого способного ребёнка из клана Учиха. Миюки остановилась и, приложив ко лбу козырьком ладонь, стала внимательно оглядывать близлежащие здания и редких прохожих. Обито среди них не было. «К валуну! Знаю!» — подсказала она себе и с максимально возможной для себя скоростью бросилась к тайному дому Обито кратчайшим путём, а именно: по крышам низеньких лавочек и безыскуственных городских домишек. Черепица хрустела у неё под сандалиями. Она спрыгнула на сухую, пыльную землю и снова огляделась. Солнце, выпутываясь из кровавых облаков, вставало всё выше, его свет становился ярче, а лучи уже не гладили, не ласкали, а жгли недавно пораненную кожу. Неподалеку высилась отстранённая, хмуро величественная башня Хокаге с блестящими в рассыпчатых солнечных лучах стёклами, одинокий кособокий валун осеняли тень да редко покачивающиеся зелёные листья древесной кроны. Миюки решительно бросилась вперед, не обращая внимания на жгучую боль в коленях: едва образовавшаяся корочка, что прикрывала царапины, трескалась от резких движений, выпускала кровавые капли. Она так разогналась, что не успела затормозить возле валуна, и остановилась, только больно ударившись о камень раскрытыми ладонями. По коже распространился зудящий жар. Миюки неловко обогнула валун, одной рукой скользя по гладкому каменному боку, и осторожно просунула нос в древесную тень. — Обито? — робко позвала она. — Обито…ты тут? Молчание. Здесь и впрямь никого не было: только тихо, печально шелестели листья да тоненькие веточки, поколебленные дыханием ветра. Миюки отступила от валуна на несколько шагов: теперь он казался ей угрюмым и неприветливым. — Неужели он пошел домой, потому что знал, что я в первую очередь поищу его здесь, и не хотел со мной видеться? — негромко спросила она саму себя вслух. Искать Обито в квартале Учих было так же бесполезно, как и пробовать обнаружить иголку в стоге сена вместо игольницы. Она знала, что Обито терпеть не может находиться в этой замкнутой и мрачной каменной коробке, тем не менее, там располагался его дом, там его едва стали бы искать. Миюки бросилась в квартал, спотыкаясь и тяжело дыша, но, хоть она и мчалась с такой целеустремленностью вперёд, её не покидало ощущение, что она тратит время понапрасну. Дом Обито стоял в некотором отдалении от последнего дома на этой же улице, ставни одного из фронтальных окон были чуть отодвинуты друг от друга, как и утром, когда сама Миюки их растолкала, чтобы пролезть в комнату. Она неуклюже полезла по шершавой стене, цепляясь замозоленными пальцами за мельчайшие выбоины. Солёные, горячие струйки пота стекали у неё по лбу и по спине, а колени горели так, будто их поджаривали на сковороде. Нелепо, как перекормленная утка, она взгромоздилась на прохладный подоконник, подобрала под себя ноющие от боли ноги и чуть наклонилась вперед. На улице уже царствовал яркий день, что всегда так неожиданно и быстро наваливался посреди раннего летнего утра, поэтому ей потребовалось время, чтобы привыкнуть к полутьме, царившей в спальне Обито. С разворошенной кровати его спускалось одеяло, подушка, наполовину выползшая из наволочки, лежала на полу, придавливая собой две футболки с клановой символикой, дверцы шкафа были чуть приоткрыты…словом, всё оставалось так же, как и было несколько часов назад, когда Миюки пробралась сюда, чтобы позвать Обито на тренировку. Она аккуратно сняла сандалии, отставила их к краю подоконника и спустила босые ноги на пол. Стук от их соприкосновения с недавно вымытыми половицами был пугающе громок в пустом доме. Миюки снова проверила чакрой все помещения: к счастью, их было немного, так что ей даже не понадобилось сдвигаться с места. Пусто. Ни следа друга она не обнаружила. «Чего и стоило, в принципе, ожидать, — сердито подумала Миюки и снова взобралась на тёплый подоконник. — Так, ладно, я должна его найти. Куда он мог ещё отправиться? Думай, в Конохе не так много мест, где… На Обито почти не обращают внимания. Он может появиться практически где угодно, и никто не заметит, что он здесь. Он хочет стать Хокаге не только для того, чтобы защищать жителей Конохи, еще он просто хочет, чтобы его существование наконец-то стало предметом гордости для клана…для всех нас. Ради этого он так усердно учится, тренируется, не сдаётся там, где я опускаю руки, и поэтому для него мои слова фактически стали приговором! Он же поверил в себя потому, что я в него поверила, что с ним подружилась Рин, которой он восхищается… Ками, что я натворила? Где мне его теперь искать?!» Она перемахнула через подоконник и, не успев сгруппироваться, больно ударилась о камни мостовой. Сквозь тонкую корочку на коленях проступили круглые, дрожащие капли крови; она едва сумела встать: боль, казалось, стала лишь сильнее, невыносимее. Солнце обжигало её широкими лучами и неприятно щекотало все синяки, царапины и ссадины. Миюки неуклюже проковыляла несколько шагов вперёд и остановилась: корочка на коленях сковывала свободу её движений. Избавиться от боли и неудобств можно было, только перетерпев ещё большую, зато мгновенную боль. Крепко зажмурившись, она наклонилась, нашарила в подсумке кунай и резко им взмахнула. Несколькими минутами позже по улице, располагавшейся неподалёку от квартала Учих, пробежала, жмурясь и чертыхаясь сквозь зубы, растрёпанная девочка в огромной футболке с клановой символикой и грязных коротких штанах. На коленях её виднелись внушительные кровавые пятна, вишнёвые струйки сползали к лодыжкам и забирались в сандалии. Госпожа Яманака, державшая цветочную лавочку, удивлённо покрутила головой и округлила глаза. — Миюки? — неуверенно окликнула она девочку. — Что с твоими ногами? Миюки притормозила, несколько секунд поглядела на госпожу Яманаку и затем быстро протараторила: — Всё нормально, спасибо за заботу! Скажите лучше, Вы Обито не видели? Он не проходил неподалёку?.. Попробуйте вспомнить, пожалуйста! — она настойчиво встряхнула головой. Госпожа Яманака недолго подумала, а затем, сокрушённо покачав головой, вздохнула: — Нет, я его сегодня не видела. Ты хотела что-то… Но невоспитанная девчонка уже бежала дальше по улице, сверкая окровавленными ногами, и единственной фразой, что она бросила госпоже Яманаке, было короткое и хладнокровное, вполне в стиле Учих, прощание. Госпожа Яманака ещё некоторое время посмотрела вслед убегающей Миюки, а затем, укрепившись во мнении, что все представители её клана попросту сумасшедшие, да ещё и страшные гордецы и грубияны, снова утвердилась в своём магазинчике безо всяких мыслей об Учихах и их вопиюще непочтительном поведении. День истекал решительно и неумолимо, погода портилась. Деревья, окружавшие Коноху, гнулись и стонали под напором сильного и холодного северного ветра, а беззаботную синь летнего неба постепенно съедали и растворяли в себе тяжеловесные тучи. Все более-менее благоразумные граждане торопились укрыться от непогоды в своих домах или под навесами. Дождь нагрянул неожиданно: он полился из недр туч безо всяких предупреждений и сразу превратился в ливень. На улицах стали образовываться глубокие тёмные лужи. Быстро стемнело, воздух загустел и похолодел. В окружающем безлюдьи странно смотрелась девочка с разбитыми коленками, которая перебегала от одного навеса к другому, просовывая под него мокрую, с прилипшими ко лбу и вискам тёмными прядями, голову, и тонким, умоляющим голосом спрашивала: — Извините, вы Обито не видели? Если у неё спрашивали, кто это, она разражалась сбивчивыми объяснениями, после которых делала долгую паузу, чтобы восстановить дыхание, а затем с надеждой возводила кверху светящиеся от нетерпения глаза. Только ей всегда — с разной степенью сожаления — отвечали: — Нет. — Понятно, — ссутулив плечи, бормотала девочка в ответ и, выпрямившись, проворно вылетала на улицу снова, даже если её уговаривали остаться и хотя бы переждать дождь. К девяти часам вечера Миюки осмотрела все места в Конохе, о которых только сумела вспомнить, и опросила больше сотни человек. Никто из них не видел Обито, а некоторые сознались, что, даже если бы и заметили его, вряд ли обратили бы на это внимание. Вконец утомлённая, лишившаяся всяческой надежды, Миюки опустилась на серый придорожный камень и спрятала лицо в ладонях. Она не плакала, хотя ей очень и хотелось бы разреветься: этому мешало осознание собственной вины. «Я обошла всю деревню, — думала она, напряжённо хмурясь, — даже весь квартал, не была я только около домов старейшин и господина Фугаку. Никаких следов Обито! Он ушёл так давно, что я уже и не найду его с помощью чакры… Я была на тренировочном поле, около Академии, крутилась рядом с башней Хокаге и с воротами, заглянула в газетную лавочку, проверила заведение Яманак…да я везде была! Везде! Куда он мог деться?..» На нос ей шлёпнулась прохладная дождевая капля. Ливень понемногу утихал, и Миюки только сейчас начала понимать, как сильно она замёрзла. Она убрала ладони от лица и выпрямилась. «Странно… — подумала она, почёсывая подбородок, — почему я сразу не подумала именно об этом месте? Достаточно логично было бы предположить, что Обито окажется там…» Стараясь не обращать внимания на режущую боль в разбитых коленях, которые из-за постоянного суматошного движения не желали заживать, хотя Миюки полила их доброй половиной целебной мази, она развернулась в сторону квартала Учих — и снова тяжело, обречённо побежала.

***

Озеро, возле которого она и Мэзэо учились выпускать Катон, редко кем-либо посещалось. Обычно те, кому требовалось выучить первую фирменную технику клана, предупреждали о своём намерении родственников, и они очищали пространство, чтобы не мешать ребёнку. Так как внутренние связи Учих были достаточно хорошо налажены (противного глупо было бы ожидать от людей, что находились в таких стеснённых обстоятельствах и в любом постороннем видели врага), каждый, даже самый незначительный, член клана в точности знал, когда озеро будет свободно. Миюки кляла себя за то, что сразу не вспомнила об этом месте, пока еле волокла к берегу тяжёлые, непослушные ноги, вязнущие в грязи. Она не думала, как будет объяснять свои увечья и неприглядный внешний вид кузену, который должен был вернуться сегодня с миссии; правильно будет сказать, что она ни о чём и не думала вовсе. Ей хотелось всего лишь добраться до двух фигурок, сидящих друг рядом с другом под затихающим дождём и пускающих блинчики по воде. «Двое?!» Грязь противно чавкнула у неё под ногами, когда она резко остановилась и быстро моргнула, надеясь, что у неё всего лишь начались неожиданные неполадки со зрением. Но это были не мираж и не психическое расстройство: Обито действительно сидел на берегу озера рядом с Рин, которая вообще не могла тут никоим образом оказаться, поскольку Учихи бдительно стерегли свой квартал и с крайней неохотой допускали туда посторонних. Однако Рин была тут, сидела рядом с Обито, и Миюки даже могла подслушать, о чём они беседуют, не приближаясь больше ни на шаг к ним. — На самом деле, — вдохновенно говорил Обито, — я даже счастлив, что у меня такие замечательные друзья, как вы. Именно благодаря вам я подумал, что я чего-то стою…что я действительно могу добиться своей цели. Сердце Миюки холодно и стыдливо сжалось. — И, — продолжал Обито, пуская по воде ещё один блинчик, — я действительно стараюсь усовершенствоваться. Я не хочу быть просто бестолковым бездарем, который не может ничего, совсем ничего, но, чем чаще я проваливаюсь, тем правдивее мне кажутся слова Миюки. Не все рождены талантливыми…и если тебе не повезло, ты можешь не тянуться к вершинам понапрасну. «Ками-сама… — в ужасе подумала Миюки и продвинула сандалию дальше по раскисшей грязи, — что я натворила? Что я наделала, дубина?!» — Знаешь, Обито, — сказала Рин, — мне кажется, что ты просто слишком требователен к себе. Ну да, ты не гений, но и не бездарь. Бездарей, как мне кажется, вообще нет, существуют просто те, кому лень перебороть свою слабость, и только. Ты не можешь научиться бегать, если только вчера встал на ноги. Мы все разные, и то, что у тебя и у Миюки шаринган ещё не проснулся, вовсе не означает, что вам надо злиться на весь мир и клеймить себя ничтожествами. Я уверена, что, когда придёт ваше время, вы встанете вровень с лучшими шиноби своего клана, потому что вы всё-таки Учихи, и хоть ваше кеккёй-генкай пока не даёт о себе знать, оно у вас всё равно есть. А лучшими вы будете именно потому, что много и упорно тренируетесь… Я в это верю, — она мечтательно улыбнулась и, вдруг повернувшись, подмигнула Миюки, которая так и стояла в стороне с ошарашенным и на редкость глупым видом. — Очень сильно. Миюки раскрыла рот, чтобы поблагодарить Рин, но вместо этого у неё с языка сорвался глупый и бестактный вопрос: — Как ты сюда попала? Рин пожала плечами и отбросила тяжёлую, влажную прядь волос себе за плечо. — Сказала, что хочу помочь Обито с уроками. Меня немного помучили, но потом пропустили. Я сразу поняла, что искать надо здесь, меня сюда…потянуло. «А вот тебя — нет, дура ты учиховская, — выругала себя Миюки, стараясь изобразить на лице благодарственную улыбку, но то отчаянно отказывалось выражать любые эмоции. — Какая ты после этого подруга? Ками-сама, если бы не Рин, он прогрустил бы весь этот день! Если бы не Рин…» — Прости, — хрипло булькнула она, обращаясь к Обито, — я весь день тебя искала, чтобы это сказать… Когда я говорила «мы», я имела в виду себя. Не тебя — себя. Только себя. — Не надо, — Обито широко улыбнулся ей прежней улыбкой, — я понимаю твоё разочарование: трудно не посчитать себя бездарем, когда тебе ничего не удаётся. Но…но если мы будем только злиться и жаловаться, у нас вовек ничего не получится. Остаётся только тренироваться…не сдаваться, что ни случилось бы, потому что иначе Хокаге станет тот же Хатаке или вообще Майто Гай, а главой клана — первенец Фугаку-сана… Миюки прижала ладонь ко рту и невольно прыснула: — Если Хокаге станет Гай, вся деревня умрёт от изнеможения: он ведь каждому навяжет свои ужасные тренировки! — Вот поэтому, — подмигнул ей Обито, — нам и нужно опередить всех своих конкурентов. Как ты считаешь? — Согласна, — выдохнула она и опустилась на мокрые доски мостика между Рин и Обито. Дождь уже совсем затих, и их обволокла радостная, мирная тишина, похожая на мягкий и тёплый плащ.

***

Дождь возобновился и шел уже несколько минут, когда скрипучая старая дверь отодвинулась, и Миюки, оставив у входа свои прискорбно грязные сандалии, на цыпочках прокралась в молчащий дом. Неярко горели свечи в плошках, из отдаленной комнаты доносился звонкий голос Мэзэо. Посредине главного коридора стоял такой же вымокший, как Миюки, Мамору, его жилет чуунина был темным от влаги и глянцево поблескивал, в густых тёмных волосах серебрились крошечные дождевые капельки. — Наконец-то, — тихо сказал Мамору и принялся расстёгивать жилет, — ты пришла, однако. Я думал, что тебя придется отлавливать. — Э-э… с возвращением с миссии, — неуверенно сказала Миюки в ответ, с непростительным запозданием прибавив: — нии-сан… — Откуда столько грязи? — едва дослушав её, тут же спросил Мамору. — И где ты была? Почему вернулась без подсумка? Сняв жилет, Мамору сосредоточенно встряхнул его и перекинул через согнутую в локте руку. Когда он это сделал, Миюки увидела на боку жилета длинную извилистую прореху, и в горле у нее застыл вязкий комок. — Нии-сан, твоя миссия ведь… — Вначале ответь на мой вопрос, — приказал Мамору, нахмурившись, шрам на его щеке отчётливо проблеснул на светлой коже. — Где ты потеряла свой подсумок и отчего ты так грязна? — Я… — Миюки совершенно потерялась: никогда еще кузен не бывал с ней так холоден. Он относился к ней с отстраненной снисходительностью старшего и более талантливого, но никогда не упрекал в никчемности и не устраивал допросов. Она попросту не знала, как ей вести себя с ним. — Я жду ответа, Миюки. — Я сегодня бродила по деревне. Я не тренировалась, — выжав из себя эти глупые слова, она вскинула голову и сердито добавила: — Всего один раз, это же… — Я ожидал большего усердия от единственной в клане, чей шаринган ещё даже не пробудился, — процедил Мамору, отчего она почувствовала себя распыленной на атомы и рассеянной в пустоте. — Нии-сан, но ведь Обито… — В данном случае он — один из тех, с кого я точно не посоветовал бы тебе брать пример, — сказал Мамору решительно. — Ты решила быть куноичи, Миюки, но ты должна понять, какая пропасть лежит между куноичи и ниндзя, особенно — в нашем клане. Женщины Учиха обыкновенно стерегут дом и семью, шиноби среди них очень мало. Ты понимаешь, какие усилия тебе придётся приложить, чтобы доказать свою мощь? Эти усилия должны быть вдвое решительнее и настойчивее, чем у твоего друга. Пойми и запомни это. — Нии-сан, я обязательно буду стараться, — с энтузиазмом сказала Миюки, — но я пока не могу сообразить, что я делаю неправильно! Я и Обито — мы оба честно пытаемся разбудить шаринган, но у нас ничего не выходит! Может быть, ты хоть чуть-чуть поможешь мне? — выждав мгновение, Миюки боязливо уточнила: — Нам?.. Не говоря ни слова, Мамору прошествовал в свою комнату. Там он, ещё раз встряхнув свой жилет, перевесил тот на стоячую металлическую вешалку, снял с неё полотенце и деловито принялся вытирать мокрое лицо и волосы, отяжелевшие от дождя. В комнате у Мамору всегда царствовал холодный порядок, и Миюки боялась вторгаться сюда. Уйти она, тем не менее, не могла: она твёрдо решила добраться до правды и не сдвинулась бы с места, даже если бы брат приказал ей уйти. — Ведь ты же знаешь, что надо делать, нии-сан, — убедительно сказала она, поглаживая притолоку кончиками пальцев, — и ты помнишь, что говорила бабушка Ай: наш род должен быть сильным, чтобы помогать клану. Чтобы мы смогли добиться полагающегося нам места в деревне. Мамору замер, как будто эти слова оглушили его. Миюки неловко просунула голову в комнату и медленно, вкрадчиво промолвила в надежде на то, что она достигла успеха и сейчас закрепит его: — Ты ведь это сам понимаешь, нии-сан. Я хочу, чтобы в клане меня зауважали. Что тут плохого? Его рука скользнула по мокрому боку жилета, задержавшись ненадолго на свежей прорехе. — Бабушка Ай говорила, что для пробуждения шарингана нужно испытывать…ненависть. Пальцы сжали тёмно-зелёный жилетный карман. — Ненависть? — удивленно переспросила Миюки. — Нии-сан, но… — Она сказала мне об этом, когда мне исполнилось восемь и меня чуть было не убило сюрикеном, который бросил пробравшийся в селение враг-одиночка. Я не погиб, но моего товарища Ясуо полоснуло точно по горлу, и он умер. Когда я смотрел на его мёртвое тело, я и впрямь испытывал ненависть. Я хотел убить того, кто лишил меня друга. Миюки стояла, не двигаясь с места, и про себя уже сожалела, что пристала к брату с расспросами. Он не смотрел на нее, спокойно разбирая свой походный рюкзак и словно бы между делом рассказывая ей, как он узнал и пробудил в себе силу шарингана. — Мне казалось странным, что он пытался убить нас, детей, — размеренно продолжал Мамору, — этот ниндзя прибыл из селения, с которым недавно воевала Коноха, и я напомнил ему о том, что его дети убиты — возможно, так он пожелал отомстить. Хотя сейчас это всё не имеет значения: диверсанта поймали, и он умер от яда, ампулу с которым он зашил себе в щеку перед отправлением и потом прокусил, когда понял, что его дела плохи. В тот день у меня и проснулся шаринган, и бабушка Ай объяснила, что его пробуждение вызвала ненависть. Ненависть и боль от потери друга. Каждое томоэ раскрывается посредством мучительных терзаний и злости. Новая стадия требует больших страданий и большей ненависти; не все в клане способны их вынести, не сойдя с ума. Клан Учиха — клан, живущий на ненависти, именно она даёт нам силу, приравнивающую нас к богам. Бабушке об этом рассказал сам Мадара, а он до сих пор остаётся сильнейшим шиноби нашего клана, хотя уже давно и мертв. Кому, как не ему, знать всё о тайнах наших проклятых глаз? — и он пристально взглянул на Миюки. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга в молчании. Тишину разбавляла звонкая болтовня Мэзэо и Тоши в соседней комнате. — Спасибо, — неловко пробормотала она, пятясь от двери. Смотреть на брата ей не хотелось, поэтому она бросила ему уже через плечо: — Оставь жилет, я зашью его утром. В глазах Мамору горели три томоэ. Перед тем, как уйти на миссию, он обладал всего двумя. Ненависть… — Миюки? — высунув голову из своей комнаты, окликнул её Мэзэо. — Миюки, как тренировка? Когда экзамены? — Хорошо, всё хорошо, — неразборчиво ответила она, минуя озадаченного младшего брата. Дверь комнаты закрылась за ней, и она уселась на кровать, упершись ладонями себе в лоб. Виски у неё горели, а голова казалась отлитой из чугуна. Ей нужно было обдумать всё, что она сегодня узнала. «Чтобы пробудить шаринган, я должна испытывать ненависть, — подумала она, упираясь задумчивым взглядом в свои окровавленные колени. — Но к кому? Я никого не ненавижу. Бывает, что люди меня раздражают, но я не желаю им зла. Мне бывает и больно… Вот так, как сегодня, когда я искала Обито, но это не то, что нужно, чтобы пробудить шаринган, ведь я Обито не ненавижу, а, наоборот, люблю. И эта боль…она не мучительная, она всегда проходит и не оставляет следа. Так что же, если я хочу получить шаринган, мне придётся возненавидеть кого-то и начать мучиться так, чтобы крыша съехала? А вдруг я этого не выдержу? Вдруг стану неадекватной? Мадара-сама сказал бабушке, что Учихи живут на ненависти…страшнее всего именно это. Я не хочу никого ненавидеть, я не хочу причинять кому-либо боль. Было бы намного лучше, если бы я родилась в клане Яманака, или Инудзука, или Хьюга…не хочу я быть Учихой, ненавидеть людей и мучиться от приступов сумасшествия. Не хочу! Но я обещала, что я стану сильной куноичи, что я буду достойной дочерью своих родителей. Они оба были Учихами и на жизнь не жаловались, так что мне придётся стараться… Если я нарушу своё слово, я перестану быть не только Учихой, но и шиноби вообще». Она закинула руки за голову и обрушилась на спину, глядя в низкий темный потолок. «И все-таки Обито об этом говорить не надо, — решила она про себя, — мало ли, вдруг Мамору и бабушка Ай ошибаются? Мало ли, что там говорил Мадара-сама? Бабушка могла его плохо понять. Или он сказал что-то другое, а она уже все забыла, поэтому и болтает то, что сама думает. Да и Мадара-сама не бог, он тоже мог напутать, ошибиться…чтобы разобраться в кеккёй-генкай, нужно быть очень внимательным и умным. Пусть рассказывают свои сказки о ненависти кому-нибудь другому, — подумала Миюки решительно, — а мы с Обито найдём свой способ пробудить шаринган! Не может такого быть, чтобы он был проклятием, нет…обязательно найдётся более адекватный способ разбудить его.

Я верю в это».