Ледяная душа

Мрачности лица Миюки в этот день можно было только позавидовать. Самый угрюмый и неуживчивый Учиха в сравнении с нею показался бы милейшим созданием, общительным и вежливым. Каждому поступку, всякой мысли людской есть своя причина. У всякого движения души человеческой существует скрытая основа — даже если такое поведение человеку, в принципе, свойственно. Миюки же никогда не отличалась унылостью, следовательно, быть такой сегодня у неё причина точно имелась. Даже несколько. Но самая главная из них заключалась в том, что она сегодня дьявольски не выспалась. По сравнению с таким великим несчастьем меркло даже то, что сегодняшний день был одним из последних в череде дней подготовки к выпускным экзаменам в Академии. Уже в конце будущей недели дети должны были усесться за длинные столы напротив огромных белых листов с экзаменационными заданиями, совсем скоро им предстояло продемонстрировать, насколько хорошо они овладели базовыми приемами ниндзюцу и тайдзюцу, а также постараться впечатлить суровую комиссию, составленную из джоунинов, чтобы та отметила их в списке выпускающихся как талантливых или хотя бы подающих надежды. Миюки, Гай, Рин и Обито сидели на достославном бревне на широком тренировочном поле и, позевывая, следили, как громкоголосая куча ребятишек примерно одного с ними возраста усиленно мутузит поленья и друг друга, перевоплощается в Третьего Хокаге, метает сюрикены, прыгает через скакалку или сосредоточенно изучает учебники, пропылившиеся на полках без толку в течение всего времени их обучения. Гай, конечно, не мог усидеть без дела: он и наблюдение за другими превращал в какой-то цирк, поскольку безостановочно подскакивал на своём месте, потрясал кулаками и вопил: — Аой, у тебя слаб правый хук! Попробуй уворачиваться… Да нет, что ты делаешь?! Где твоя молодость, где её сила? — Гай, — негромко сказала Рин, — ты не мог бы перестать быть таким…шумным? От твоих криков у меня уже в ушах звенит. Гай поглядел на нее с искренним недоумением и, шевельнув густыми бровями, весомо кивнул. — Хорошо, Рин, я тебя понял! Соскочив с бревна, он быстро влился в толпу упражняющихся ребят. Его громкий, бодрый, неунывающий голос решительно перекрывал гомон остальных, словно Гай был на этой общей тренировке главным и отвечал за все, за всех. Впрочем, по прошествии пары мгновений Гай и впрямь стал здесь бесспорным предводителем: он ловко собрал из ребят несколько равных по силам команд и устроил бега на выживание с различными препятствиями, которые Гай изобретал во мгновенной импровизации, причем довольно умело. Вскоре на площадке не осталось практически никого, кто не присоединился бы к армии Майто, даже Обито поднялся и, задорно подмигивая девочкам, объявил, что уходит тренироваться под началом своего сумасшедшего знакомого. Вид у него при этом был такой, словно он героически отправлялся спасать деревню или вызволять из беды Каге. Рин и Миюки не стали возражать, обе были даже рады за своего друга — за друга, поверившего в то, что он и без шарингана многое может, что его способности не ничтожны и он, стало быть, вполне может на равных тренироваться с другими. Девочки остались сидеть на бревне вдвоем. Рин хотела лучше подготовиться к экзамену по перевоплощению, а Миюки уже не могла держать глаза широко открытыми, поскольку постоянный недосып упорно напоминал о себе. В чем же крылась причина ее бессонницы? Ответ прост — в тревоге. В бесконечной, глухой, горькой тревоге. Она все обдумывала слова Мамору о том, как пробуждают шаринган. Ненависть…это слово вызывало в ней безотчётный ужас. Ужас перед тем, что ей, видимо, придется возненавидеть хоть кого-нибудь, чтобы доказать роду, всему клану и себе в том числе, что она все-таки Учиха. Что она не предает память родителей и не забывает их великую, страшную жертву. В связи с недавно приобретёнными знаниями Миюки завела привычку втихую копошиться в старых документах. Самым древним членом клана Учиха была старуха Ай, и Миюки, руководствуясь непобедимой логикой, пришла к выводу, что только Ай и, может быть, еще старейшины могут хранить у себя правдивые сведения о кеккёй-генкай, о «проклятых глазах», как назвал шаринган Мамору. Почему он так сказал? Это было еще одной загадкой. После той миссии Мамору с нею не заговорил ни о шарингане, ни о чем-либо ещё, а она не стала вызывать его на откровенность. Она всего лишь тихо починила его разорванный жилет и собрала ему в дорогу самые необходимые продукты: он снова уходил на задание, причем надолго. О том, что случилось, пока он командовал отрядом как чуунин, Миюки узнала сама. Слухи в Конохе распространялись быстро, а не заметить толпу в чёрном возле камня с телом мертвого юного шиноби было крайне сложно. Этот шиноби: совсем еще молодой, с короткими светлыми волосами, пушком на щеках и темными короткими ресницами, — был членом команды Мамору, они вместе сдавали экзамен на чуунина, были в одной команде и многое поверяли друг другу. А этот шиноби теперь был мертв — убит на задании. Мамору был на этих похоронах: он бросил первый и последний комья земли в могилу, куда ушёл его подчиненный, прежде чем развернуться и в гнетущем молчании направиться к деревенским воротам. Славная, беззаботная жизнь Конохи переставала быть таковой, по внешнему спокойствию снова бежали трещины, грозя разрушить всё то, что было такими трудами отстроено после войны. Несчастья следовали один за другим. Беды, обрушивавшиеся на деревню, не оставались незамеченными даже маленькими детьми. Вернее, первое из них, которое произошло до гибели товарища Мамору, ребята как раз заметили с большей внимательностью, потому что оно косвенно повлияло и на них. Это случилось в конце года, предшествовавшего их выпуску из Академии. Известие разнеслось по Конохе ещё утром, и уже к обеду оно наполнило все дома мрачностью и какой-то траурной молчаливостью. Траур был вполне обоснованным — но только для клана Хатаке, поскольку именно его лидер, талантливейший Сакумо, по непонятным причинам совершил самоубийство. В тот же самый день Какаши Хатаке надел маску, скрывшую нижнюю часть его лица — и уже её не снял. Объявление о смерти главы клана автоматически перекладывало ответственность за всех Хатаке на плечи его маленького сына. Он скорбел в полном одиночестве, но занятия не пропускал. До происшествия с Сакумо Какаши был не особенно контактным человеком, но после он стал воистину замкнутым. Он ни с кем не разговаривал, и если к нему пытались подойти, то он быстро отворачивался, принимал мрачное выражение лица и двигался прочь быстрым шагом. Глаза его сердито, почти зло сверкали. Сейчас, когда все ребята убежали тренироваться вместе с Майто Гаем, одиночество Какаши стало особенно заметным. Он стоял напротив огромного полена, вдвое превосходившего его в толщину, и пинал дерево с такой яростью, с таким запалом, что то трещало, гудело и дрожало. Рин пробормотала, качая головой: — Бедный…ему сейчас очень тяжело. — Управлять делами клана сам он не будет, — по-своему восприняла её слова Миюки, — вот у Учих, например, есть старейшины, с мнением которых глава клана должен считаться. Уверена, что и у Хатаке они есть, хоть этот клан и маленький. — Нет, ты не поняла, — Рин покачала головой, — я имела в виду то, что он… Миюки взглянула на хрупкую маленькую фигурку. Кулаки и сандалии Какаши врезались в полено с механической отработанностью и отточенностью, могло показаться, будто напротив бревна тренируется робот, запрограмированный на определённое количество ударов. «Когда мои родители умерли, я чувствовала себя так, будто осталась одна-одинёшенька в целом мире. Так, будто бы меня выбросили в какой-то новый мир, но не дали ни проводника, ни защитника. Интересно, а как переживают этот момент другие люди? Испытывают ли они то же самое, когда их связи с прошлым, с любимыми, с тем, что было дорого и важно, внезапно обрываются? Как они встают на ноги? Нужна ли им поддержка? Я ничего этого не знаю. Я совсем ничего не знаю о других — и поэтому очень боюсь причинить боль своим ненужным вмешательством. Ведь мне…мне было так неприятно и горько, когда я слышала слова утешения от посторонних людей и понимала, что им, в сущности, нет ни до меня, ни до моих родителей никакого дела! Я боюсь подходить к Какаши. Боюсь, что я обижу, больно раню его, и он будет меня ненавидеть. А я никого не ненавижу и не хочу, чтобы меня ненавидели, тоже. По-моему, испытывать это чувство можно только к отъявленным мерзавцам — а кому понравилось бы, если бы его к этим мерзавцам причислили?» — Давай подойдём к нему попозже? — тихо предложила Миюки, наклонившись к уху Рин. — Он сейчас…не в духе. Да и я сомневаюсь, что ему нужна чья-то поддержка, ведь он…он уже почти как настоящий ниндзя. Глаза Рин потеплели, когда она в знак согласия наклонила голову и, чуть улыбнувшись, сказала: — Я им восхищаюсь. Правда, ему трудно быть таким одиноким. Ты ошибаешься, Миюки, он тоже человек, и ему тоже больно, как и всем нам, просто он этого не показывает. А ты сама знаешь: чем сильнее человек старается что-либо скрыть, тем больше терзаний это ему доставляет. Миюки остановила долгий задумчивый взгляд на маленькой фигуре старательно тренирующегося Какаши. Возможно, это ей казалось, но в каждом ударе его, в любом быстром движении отчётливо чувствовалась злость. Злость глубокая, тёмная — и какая-то отчаянная, словно она исходила из глубин души мальчика, прорывалась, несмотря на все его попытки скрыть собственные чувства, ломала, грызла и душила его. Эту злость он не мог ни подавить, ни уничтожить, она разливалась кругом него тёмным ореолом. — Я постараюсь ему помочь, — твёрдо сказала Миюки, — давай Обито тоже подключим? Он, конечно, иногда делает глупости, но всё-таки он добрый и благородный. По-моему, если бы я знала его, когда со мной случилось то же, что и с Какаши, то он намного быстрее поставил бы меня на ноги. — Вы с ним очень хорошие друзья, — заметила с улыбкой Рин. — А ты как думала? — взмахнув от перевозбуждения руками, Миюки едва не свалилась с бревна, но вовремя зацепилась за него и, на собственном заду подползя к Рин ближе, начала вдохновенно рассказывать: — Конечно, я его как брата люблю! Нет, мы и так родственники в какой-то степени, разумеется, но ведь главное — это же не родство крови, а…что-то большее, правильно? — Правильно, — подтвердила Рин с серьёзным видом, — есть такие друзья, за которых ты хоть жизнь отдашь! — И я так думаю! — поддержала её Миюки, снова всплеснув руками в воздухе. — Мы вот с Обито как-то раз разговаривали, и он мне сказал, как он мечтал бы умереть… — Фу, ну и темы у вас для беседы, — скривилась Рин, украдкой показав взглядом в сторону Какаши. Миюки уловила тонкий намёк подруги и заговорила тише, но с не меньшей увлечённостью, уже не выделывая таких диких жестов, чтобы не привлекать лишнее внимание (а Какаши славился своим чутким слухом). — Серьёзно, — продолжила она негромко, но с неугасимой, кипящей и бурлящей в каждом слове энергией, — мы как-то поболтали об этом…всё само собой вышло, и Обито сказал, что он рад был бы погибнуть в бою, спасая меня, тебя и Коноху. — А меня-то зачем? — искренне рассмеялась Рин, откидывая за плечи густые волосы. — Я и сама смогу себя защитить, если на меня кто-то нападёт! — Дурочка ты! — беззлобно фыркнула Миюки. — Радоваться надо, что за тебя жизнь готовы отдать, а ты сразу в философию ударяешься: мол, вот какая я независимая, всё сделаю сама, и если меня похитят и свяжут от головы до ног, то я пройду сквозь верёвки и задам всем жару… — она покосилась в сторону Рин и наставительным тоном добавила: — Я вот такого не говорю, а, между прочим, я думаю, что если мы с Обито попадём в беду, то это мне его спасать придётся. Я тоже, как и ты, за себя постоять могу…на расстоянии, — уточнила она, — потому что в тайдзюцу я ничтожество. — Просто у тебя не тот тренер, — успокоила её Рин. — Гай слишком силён в этом деле, он взваливает на твои плечи чересчур трудные задания. Может, лучше ты позанимаешься со мной? Я не так хороша в тайдзюцу, как Гай, но почему-то я уверена, что учитель из меня получится лучший, чем из него. — Если я попробую уйти от Гая, он обидится, — задумчиво пробормотала Миюки, — может, я буду заниматься с вами обоими поочерёдно? Рин только пожала плечами и возобновила наблюдение за Какаши: тот всё бил и бил трещащее, качающееся полено так, словно силы его были неиссякаемы. В больших, красивых, всегда чуть отстранённых глазах Рин появилась задумчивость, и губ её коснулась задумчивая улыбка. — Делай как знаешь, Миюки, — сказала она, — но может случиться такое, что ты слишком устанешь от тренировок. Заниматься с Гаем и со мной…боюсь, тебе не хватит на это сил. Строптиво фыркнув, Миюки перебросила через полено ногу и поднялась. Она подбоченилась, принимая ту же позу, что и Гай, когда он снова приносил какую-нибудь дурацкую клятву или из обыденного дела устраивал представление, и с учиховской решительностью, с учиховским непоколебимым хладнокровием всмотрелась в лицо Рин. — Нет, я обязательно смогу! — гордо сказала Миюки. — Смогу — иначе… «Ками-сама, я начинаю говорить как Гай», — приструнила она себя и замолкла с нелепо раскрытым ртом. Улыбка на губах Рин стала заметней, светлее и шире. — Теперь понятно, почему Майто так любит проводить время в твоей компании — всё-таки вы похожи! — фыркнула она и шутливо толкнула Миюки локтем. — Вот ещё, — зафыркала та, — чего это у нас ты общего увидела? Мы просто тренируемся вместе, и только. На самом же деле внутри неё разливалось уютное тепло, когда она, всматриваясь в сидящую на бревне Рин и замечая периодически пробегающих мимо Гая и Обито с толпой ребят, понимала, что в этом мире есть кто-то, кому она важна, и, стало быть, что в этом мире даже неудачники чего-то стоят.

***

Старуха Ай медленно, размеренно пожёвывала тонкие губы. Она сидела в общем кругу старейшин клана Учиха, собравшихся сегодня на срочное совещание, и про себя кляла обычай, повелевавший опускаться на колени: Ай была уже не в том возрасте, когда долгое нахождение в этой позе не причиняло бы ей неудобства. Кости её болели, будто жаловались на что-то, по ним расходился неприятный жар, и это навевало Ай грустные мысли о том, что, наверное, сегодня ей всё-таки придётся поискать Цунаде Сенджу и попросить её подлечить колени. Полностью вылечить Ай от её хвори не могла даже такой великий медик, как легендарная саннин: увы, от старости лекарств не существовало. Цунаде могла лишь поддерживать Ай в боевой форме, на чём старуха упрямо настаивала. Она была бы даже благодарна своей целительнице — принадлежи та к какому-нибудь другому клану. Ай терпеть не могла всех Сенджу: в её памяти ещё живы были жестокие, кровопролитные войны между её предками и предками этой женщины; войны, в которых люди гибли толпами, а мир всё никак не заключался. Ай помнила даже основание Конохи — настолько стара она была. Она пришла сюда вместе с Основателями и стала одной из первых поселенцев. Именно она вначале налаживала быт небольшого поселения, пока Хаширама не заключил брак с красноволосой химе клана Узумаки, Мито, пока Коноха не разрослась и одряхлевшую, никому не нужную старуху не выбросили в угол за ненадобностью даже собственные соклановцы. А ведь она многое могла бы им рассказать, если бы только её подкупили надлежащим обращением. В памяти пожилой женщины хранилось не меньше секретов и увлекательных исторических фактов, чем в тайниках Учих, только вот Ай, в отличие от тайников, вообще ни с кем не желала делиться своими знаниями. Она предпочитала помнить, воскрешать красочные картинки прошлого, и эта тяга в ней становилась тем сильнее, чем больше лет проходило. В своих любимых воспоминаниях Ай была ещё совсем молодой девушкой, восхищавшейся лидером своего клана и втайне боявшейся его. Мадара, Изуна…оба они уже мертвы, и, что радовало старуху, мертвы были и Хаширама с Тобирамой. Клан Сенджу почти угас, единственной известной его представительницей осталась Цунаде; Учих же было много, они занимали целый квартал, но какое значение это имело, если к ним до сих пор — благодаря стараниям ненавидимого старухой Тобирамы — относились настороженно? Ай зло думала, что, будь такое возможно, она убила бы Второго Хокаге снова, сама. Ей жаль было, что Тобирама умер не от её рук. Она помнила смерть Изуны, всё, что произошло с кланом и с Мадарой-самой. Помнила всё это даже лучше, чем то, что происходило сейчас. В нынешнее время Ай уже мало что интересовало, она жила не для себя, а для клана. Внешне покорная и спокойная, старуха исправно выполняла порученные ей миссии и ни на что не жаловалась, но, когда собирался совет старейшин… Впрочем, кто мог знать, что старуха там говорит и делает? Кто мог об этом знать, кроме её соплеменников? Учихи были крайне закрытым кланом, они никому не выдавали своих секретов. В особенности — тех, что создавались на тайных собраниях и касались восстановления их попранной чести. — Сакумо мёртв, значит, — сказал негромко сосед Ай, крупный мужчина средних лет, тяжело вздыхая, — Хатаке остались без главы своего клана. — Главой станет маленький Какаши, — просветила его Ай, — несколько наивно выбирать на такую должность ребёнка, пусть и с его способностями, однако… -…в связи с этим мы сможем повлиять на Хатаке? — Вы правы, Ивао-сан, — подтвердила старуха. — Но…но… — Я думаю, они не слишком надёжны, — вздохнул сидевший напротив Кацуми, самый юный старейшина, — особенно в нашем положении, когда лучше было бы затаиться и наблюдать. — Ты хочешь отступиться от наших планов? — тотчас гневно возопила старуха, вся побледнев. — Ты действительно этого хочешь? Мы готовились столько лет, столько лет терпели унижения! Нельзя отступаться, ни в коем случае! — Но ты и сама понимаешь, Ай, — тихо остановил её Ивао, положив руку на плечо, — легко будет, конечно, претворить в жизнь наш план, когда Коноха ещё слаба после войны, но ведь мы не враги своей собственной деревне. Представь, что с нами случится уже на следующий день, когда обо всех наших делах узнают оставшиеся четыре Каге, и… — Да, — Ай крепко сжала губы, с трудом опускаясь на подушку, — Вы, Ивао-сан, как всегда, правы. Но терпеть всё это столько лет…столько лет пресмыкаться перед Сенджу, Сарутоби и прочими… — Мы все понимаем Ваши чувства, Ай-сан, — промолвил старейшина Коу, поглядывая на неё с величайшим сочувствием, — ведь мы члены одного клана. — Вы не видели всего того, что здесь происходило, и не были свидетелями той подлой игры, что нагло вёл Тобирама, — горько сказала Ай, — вы не видели, сколько наших соклановцев полегло в бессмысленных войнах, и я надеюсь, что вы этого никогда не увидите! Я знаю, что зажилась на этом свете, но прежде чем уходить в могилу, я хочу хотя бы краем глаза застать миг своего торжества, возмездия… — Пока это неразумно, Ай-сан, — осадил её Ивао, вдруг снова переходя к вежливому тону, — Вы сами понимаете, почему я с Вами не согласен. Давайте подождём ещё немного. Пусть деревня окрепнет…как много ни было бы в ней тех, кто против нас, найдутся и те, кто пойдёт за нами. А мы достаточно сильны, чтобы в случае наиболее неблагоприятного развития событий добиться своего — пусть и большой кровью. — Хорошо, — сердито сказала Ай, — я понимаю и Ваши устремления, понимаю, что мой голос всё равно задавят большинством, так что я соглашаюсь. Давайте ждать и следить, что будет дальше, но не упускать случая завести себе союзников. В нашем положении даже такой крохотный клан, как Хатаке, уже имеет немалое значение — особенно если в нём рождаются столь талантливые шиноби.

***

Какаши мутузил полено честно и упорно, как и полагалось всякому юному шиноби на занятии. Он не покидал тренировочную площадку и только менял боевую позицию, чередуя выпады ногами с кулачными ударами, час, два, не глядя по сторонам. По его вискам катились капли пота, дыхание уже сбилось, а сердце его колотилось быстро, судорожно, неистово. По сторонам он не смотрел, хотя временами и замечал, как мимо него пробегают тренирующиеся ребята, слышал вопли Майто Гая и оживлённую болтовню Миюки и Рин, которые остались на своём бревне под деревом и не пошли вместе с остальными. Их тихий разговор особенно раздражал Какаши: он был более чем уверен, что девочки обсуждают его, поскольку изредка чувствовал на себе их взгляды. Когда он ощутил настойчивую слежку за собой снова и, не в силах сдерживаться, обернулся, Миюки, что заинтересованно изучала его широко распахнутыми глазами, ойкнула, покраснела и упала с бревна. Рин тут же бросилась её поднимать. «Глупая девчонка», — раздражённо подумал об Учихе и опять отвернулся к своему бревну, возобновляя тренировку. Какаши в принципе не был человеком злым или придирчивым, однако сегодня, в этот день, его раздражало абсолютно всё. Он не мог спокойно смотреть на счастье и беззаботность других, ненавидел чувствовать себя чем-то вроде редкого экспоната, выставленного в витрине музея. В первый день после самоубийства Сакумо его преследовали шепотки и нахальное тыканье пальцами в спину. Дети говорили нечто вроде: «О, это же он, сын того, который себя…ну, это!» — и выразительно проводили ладонью по собственному горлу. Другие шептали, щурясь: «Да, это он…он нарушил четвёртое правило шиноби!» Какаши бил полено изо всех сил, задыхаясь от изнеможения, но мерзкие голоса в его воспоминаниях не умолкали. Они продолжали звенеть, словно раздражающие комары, и от них не было спасения. «Когда-то…всё было иначе, — подумал он и снова впечатал кулак в полено. — Когда-то…я думал, что ему надо подражать. А он так поступил…он не выполнил задание…мало того, что он его не выполнил…он мог бы это сделать, если бы только следовал всем правилам шиноби! Он вместо этого предпочёл просто…проявить слабость…преступить законы деревни… И вот что получилось: все от него отвернулись!» Какаши остановился и упёрся ладонями себе в колени. Ему крайне трудно было заставить себя выпрямиться и возобновить атаки, но он делал это. Было лучше, когда пот заливал его лицо, а все мускулы ныли от усталости — так, по крайней мере, он забывал о том, что недавно пережил Лучший шиноби в Конохе, равный по силе трём легендарным саннинам — и такой глупый конец! После того, как Сакумо нарушил четвёртое правило шиноби, он стал неприкасаемым в среде своих прежних товарищей. С ним мало кто здоровался, на него посматривали с презрением, ему не давали новых заданий. Какаши тяжело было видеть, как быстро рушится его привычный детский мир, в котором отец раньше был для него примером, лучшим человеком на свете. Трудно было свыкнуться с тем, что добрый, улыбчивый и бесконечно привязанный к Конохе Сакумо отныне — позор деревни, тот, кем нельзя гордиться. Сакумо и сам едва мог смириться со своей новой ролью. Он замкнулся в себе, стал неразговорчивым и грустным, а потом…потом он, видимо, решил, что в его существовании нет смысла. Он ушёл, лишив самого себя бесполезной жизни и оставив маленький клан вместе с сыном разбираться со своими проблемами. Он ушёл и лежал в могиле, на кладбище Конохи, как и полагалось, но имя его многие сплетники до сих пор не могли оставить в покое. Они строили свои версии случившегося, начинали даже целые устные расследования и совершенно не обращали внимания на чувства Какаши, до которого эти слухи, разумеется, доходили. «Если бы только он не нарушил правила, — свирепо подумал мальчик, снова размахнувшись, — если бы только он поступил как настоящий шиноби, у нас не было бы совершенно никаких проблем! Совершенно никаких!» Солнце склонилось к закату. Майто Гай и его орава разбрелись по домам, тренировочная площадка опустела. Благословенная тишина накрыла округу, всё притихло. Для Какаши молчание было счастьем. К нему никто не приставал с вопросами о Сакумо, никто не вертелся рядом, никто не пытался бочком подкрасться ближе под предлогом отрабатывания ударов. Он был всецело погружён в своё занятие — и даже спокоен. Но выносливости всякого человека существует предел. Наступил такой момент, когда Какаши, размахиваясь для очередного удара, вздрогнул и опустился на землю, не в силах стукнуть полено кулаком от души. Он привалился спиной к дереву, запрокинул голову и закрыл глаза. Мгновением позже он заснул. — Эй! Эй! Открой глаза, пожалуйста! Чуть слышный шёпот, а затем — легкое касание — привели его в чувство. Какаши быстро сел и поморгал, ловя в фокус склонившихся к нему девчонок. Это были именно те подружки, что сидели на бревне, разговаривая: черноволосая, с темными глазами и светлой кожей, явно принадлежала к клану Учиха, другая, загорелая, с короткими каштановыми волосами и фиолетовыми отметинами на щеках, была ему уже знакома. О другой девочке Какаши периодически что-то слышал, но она его особенно не интересовала. Миюки Учиха не обладала никакими выдающимися способностями и общалась со странной компанией: Майто Гаем, которого многие за глаза звали чокнутым, и Обито Учихой, форменным неудачником, который, к тому же, имел ужасную привычку повсюду опаздывать. С Рин у Какаши складывались куда более удачные отношения: она не была бездарем и отличалась особенной душевной теплотой, из-за которой всех, кто ее знал, к ней тянуло. Поэтому рассердился он только на Учиху, которая сидела поблизости на корточках и внимательно его рассматривала, словно выжидая повода к тому, чтобы принести свои соболезнования. — Ты, видимо, совсем вымотался, раз уснул прямо на улице, — мягко сказала Рин и улыбнулась ему, — ещё не холодно, но все-таки существует риск заболеть — точно накануне выпускных экзаменов. — Я вовсе не устал! — возразил Какаши, торопливо вскочил и развернулся к своему избитому бревну. — Идите домой, а я ещё потренируюсь. Он героически пытался устоять на разъезжающихся ногах и втайне надеялся, что девочки поймут его и уйдут, пока он ещё не свалился. Но Рин и Миюки оставались на своих местах и продолжали спокойно наблюдать за ним. «Всё…я больше не вынесу!» Покачнувшись, Какаши все-таки рухнул на колени. Обеими руками он упирался в холодное, скрипучее бревно, пальцы его дрожали, когда он пытался встать, но не мог даже чуть-чуть приподняться. Щеки его под маской полыхали от унижения и стыда, и Какаши был искренне рад сейчас её наличию. — Вы наверняка устали, — настойчиво сказал он глухим из-за куска ткани голосом, — идите, вам необязательно меня ждать. Тёмная тень Рин приблизилась к нему сзади, склонилась над ним, и тёплое желтое одеяло мягко легло ему на плечи. Какаши вздрогнул, пальцы его, нащупавшие на бревне надёжный сучок, сжались, и он повернулся к девочкам лицом. Учиха продолжала удивленно на него поглядывать, у Нохары на лице появилась доброжелательная улыбка. — Это Миюки принесла, — сказала Рин, — возьми, если хочешь остаться здесь один. — Мне не жалко, — подала голос Учиха, почему-то отводя от Какаши взгляд. — Рин права: ночи в последнее время что-то совсем холодные. «Возьми, если хочешь остаться здесь один», — эхом отразились в его сознании слова Рин. Он сомнительно поглядел на неё, затем — на отстранённо ковыряющую землю кончиком сандалии Миюки, и его рука медленно легла в протянутую ладонь Рин. — Это просто зверство — так изводить себя тренировками, — промолвила она, покачивая головой. — Хочешь, мы поможем тебе добраться до дома? «До того дома, где отец недавно…» — лицо Какаши, укрытое маской, непроизвольно передёрнулось. Он тут же отстранился от Рин, вырывая свою ладонь из её тёплой и сухой руки, и негромко сказал: — Не надо. Я останусь здесь, а вы идите домой. За вас наверняка уже волнуются. — Какаши, ты точно… — робко спросила Учиха, но он перебил её, не дав договорить: — Да. Уверен. Идите, не надо тут задерживаться. Переглянувшись, девочки синхронно отступили. И, вероятно, это было глупо, но Какаши не очень хотелось их отпускать. Ему не хотелось опять остаться никому не нужным и одиноким. И все-таки он позволил обеим уйти, не остановил их, хотя они иногда оглядывались на него, замерев на полпути. Какаши остался на тренировочном поле наедине со своими мыслями и плотной маской, а плечи его обнимало уютное желтое одеяло, принесённое Миюки Учихой. И когда одеяло было рядом с ним, словно защищая и скрывая в своём плотном коконе, он был почти даже счастлив. Ему казалось, что его одиночество не так глубоко и непреодолимо. Он обретал уверенность в том, что всякая неприятность, даже такая, должна будет вскоре окончиться. А разве не это ли было так мучительно необходимо ему сейчас?

***

Миюки и Рин тем временем уже оставили далеко позади тренировочное поле, ряд подопытных поленьев, желтое одеяло родом из древесного укрытия Миюки и снабжённого этим одеялом одинокого Какаши Хатаке. Они шагали по вечерним улицам Конохи, на которых уже загорались один за другим долговязые, нескладные фонари, и волосы их время от времени растрепывал свежий холодный ветерок, что дул с севера. Смеркалось. Тьма выползала между стволов деревьев и, словно чёрные щупальца, изучающе охватывала деревню. Супруги Яманака готовились сворачивать торговлю: сильная половина семьи заботливо переворачивал табличку к витрине стороной с надписью «ЗАКРЫТО», пока его жена деловито чистила прилавок. В аптеке уже были темны все окна, кроме фронтального: сквозь него хорошо было видно, как усталая провизор отдаёт позднему посетителю кулек с несколькими пачками белых таблеток. На двух невысоких серых камнях неподалёку от больницы сидел Джуничи Аоки, бывший сокомандник Мамору, он сосредоточенно чистил и точил своё оружие. Рин невинно поздоровалась с ним: — Добрый вечер, Джуничи-сан! Вскинув голову, Джуничи посмотрел на них крайне озадаченно. Длинные светлые волосы его всегда были растрепаны и стояли торчком, а глаза были в постоянном любопытстве распахнуты. Аоки не был рожден в Конохе, он прибыл сюда вместе с небольшим торговым караваном, когда ему не исполнилось ещё и трёх лет. Остался он тут лишь благодаря сенсорам, обнаружившим в ребенке достаточно сильную чакру и попросившим у Хокаге дать тому разрешение на проживание. Аоки почти ничего не помнил о своём прошлом, кроме своих имени и фамилии, Коноху почитал за родной дом, да и большинство жителей уже давно с ним свыклось, принимая за своего. Мамору не очень нравился Джуничи: по словам кузена Миюки, его товарищ временами бывал чудовищно забывчив. Из-за этого Аоки быстро приобрел не очень лестное прозвище: «Дырявый чугунок» — и это прозвище довольно скоро заменило ему имя. Хотя Джуничи уже был чуунином (он сдал экзамен вскоре после Мамору), его не боялись задирать даже самые маленькие дети. Они могли выкрикнуть Аоки в лицо его обидное, хотя и меткое, прозвище, и тот даже бровью не повёл бы. Зато на доброе обхождение Джуничи всегда откликался с горячей привязанностью, как и сейчас. Отложив в сторону свой сюрикен, он помахал Рин и Миюки ободранной ладонью и бодро отозвался: — Добрый вечер! Вид у него при этом был настолько безобидный, что Миюки даже хихикнула. Невероятно, но они только что прошли мимо довольно способного чуунина, который совсем не тянул на своё звание, если судить по внешнему виду. Они свернули за угол, прошли ещё с десяток метров и остановились под сенью тихо играющего листвой старого дерева. Вдали, на улице, по которой предстояло пойти Рин, один за другим зажигались фонари. В квартале Учих они сейчас, наоборот, гасли, от высоких каменных стен с изображённым на них гербом клана словно веяло промозглой, обречённой и унылой сыростью. — Ну, пока, — неловко улыбнулась Миюки, протягивая Рин руку, — жаль, что уже так поздно и пора расставаться. — Завтра мы обязательно увидимся снова, — улыбнулась Нохара, — и займемся твоими навыками тайдзюцу, хорошо? — Всенепременно! — вполне в стиле Гая ответила Миюки и весело подпрыгнула. Фигурка Рин медленно удалилась, слившись с серыми сумерками, а Миюки вернулась в родной и осточертевший квартал. Улицы были уже пустынны, только по одной из них торопливо прошёл и скрылся в доме высокий мужчина. В большинстве окон разливался тёплый, ласковый свет. Горел он и в доме родителей, когда Миюки, отодвинув старую дверь, вошла и сразу очутилась в центре того уюта, что дарует только любимое жилище. Бабушка Ай, просматривавшая какие-то свитки, оторвалась от них и в своей отрывистой манере констатировала: — Миюки. Почему так поздно? — Добрый вечер, бабушка, — вежливо ответила та, — мы с Рин немного задержались на тренировочном поле, еще и Какаши встретили… — Хатаке? — приподняла брови старуха. — Надеюсь, ты была с ним вежлива? — Конечно, бабушка! — энергично кивнула Миюки. — Он, оказывается, неплохой человек, а я его почти что боялась, потому что он очень сильный… — переменив обувь, она сменила и тему разговора: — Бабушка, а Мамору ещё не дома? Я видела Джуничи, когда возвращалась, и подумала… — Мамору ушёл на одиночную миссию, — коротко сказала Ай, — он делает большие успехи, так что, возможно, в случае удачного выполнения этого задания он получит звание джоунина. Впрочем, пока это еще не решено, — вернувшись к своему свитку, она словно между делом спросила: — Как твой шаринган? Ничего? — Ничего, — пробормотала Миюки, понурившись. — Тренируйся усерднее! Какую цену нам ни приходилось бы платить за наше кеккёй-генкай, оно того стоит, и ты это должна понимать… Именно шаринган делает Учиху Учихой, Катоном пользуются и те, кто не принадлежит к нашему клану, но владеют стихией Огня. — Да, бабушка, — убитым тоном отозвалась Миюки и, развернувшись, потопала в дом. — Я это учту, бабушка. Девочка тащилась к себе в расстроенных чувствах: опять всколыхнулись ее старые волнения и тревоги, — зато старуха была довольна. Миюки пообщалась с юным главой клана Хатаке — этого было достаточно, чтобы дать простор честолюбивым мыслям старой интриганки. Читая свиток, задним умом она обдумывала свои следующие шаги и строила отнюдь не невинные планы, пустить которые в ход она собиралась через пару-тройку лет — когда всё в деревне успокоится. Ненадолго…