Ледяная душа

«В моём сенсее сидит чудовище. Чудовище. Кушина-сенсей — джинчуурики Девятихвостого демона Кьюби». Свесив ноги с подоконника, Миюки смотрела на чуть покачивающиеся внизу древесные кроны, до которых пролегало не более метра. Небо над Конохой было плаксивым, серым, мрачным, в зигзагах между тёмными тяжёлыми тучами изредка сверкали белые разряды молний, и вслед раздавался шум грома, который словно потрясал одинокую комнатку. Миюки вздохнула и перевела взгляд с унылого пейзажа в помещение. Внимание её приковала собственная босая нога, чуть покачивающаяся над деревянным полом. Вроде бы в ноге не было ничего особенного, Миюки привыкла её видеть и относилась к ней как к чему-то, что само собой разумелось и прилагалось к ней в качестве части тела, но сейчас отвести взор у неё никак не получалось. Казалось, спокойствию всего мира придёт конец, если она посмотрит на что-нибудь другое. Да и то, что происходило сейчас в реальности, не особенно её интересовало. Она как будто провалилась в особенный, существующий лишь в границах её восприятия, мир, где все события происходили или не происходили по её воле, где никого, кроме неё, не было и быть не могло: это помогало сосредоточиться, помогало успокоиться и найти опору, чтобы не сойти с ума. А Миюки чувствовала, что от обилия странной и пугающей новой информации у неё готова взорваться голова. Это отлично понимала, судя по выражению её лица, бабушка Ай, однако она ничего не сделала, дабы облегчить страдания своей единственной родной внучки. Напротив, она удерживала Миюки рядом с собой до последнего, пока не пришли двое крайне злых и дряхлых старейшин, которые, с трудом рассевшись кругом оцепеневшей девочки, стали допрашивать её без малейшего снисхождения. Они задавали вопросы так резко, а смотрели так холодно, что Миюки поневоле ощущала себя преступницей. Присутствие Ай послужило ей некоторой защитой, когда старейшины узнали, что ей известна тайна Кушины-сенсея. Разбушевавшихся мужчин старуха укротила одним пылающим взглядом и парой ледяных словечек, и Миюки пришлось вторично поклясться, что она никому не выдаст свой секрет. Осмотрев её внимательно, один из старейшин, в котором она признала Ивао, полным сомнения голосом сообщил, что не считает её достаточно надёжным человеком, и предложил запечатать её опасное знание внутри неё. Но бабушка Ай вступилась за неё и на этот раз. — С другой стороны, — раскричалась старуха, — ты мне тоже не кажешься надёжным, Ивао! Знание Миюки нужно ей, чтобы она понимала, какая опасность ей грозит, и не совершала глупостей! Ивао немного поупрямился, даже назвал Ай «сумасшедшей женщиной» полным яда голосом, однако ту это не укротило, и старейшинам пришлось отступиться. Прежде, чем её наконец-то отпустили, Миюки в третий раз пообещала молчать о джинчуурики, биджу и прочих странных секретах Конохи, поклонилась всем собравшимся и торопливо ушла в спальню: туда её отослала бабушка Ай, заявив непреклонным тоном, что Миюки устала и нуждается в отдыхе. Больше оттуда девочка не выходила. Судя по скрипу двери, который она уловила, проходя в помещение, старуха и двое мужчин покинули дом. Наверняка они отправились на собрание клана, если только тот представлялось возможным собрать, пока ещё не все бежавшие преступники были отловлены и водворены в тюрьму. Ещё раз громыхнуло, и на стекло брызнули косые струйки дождя. Они сползали вниз, к наружной стороне подоконника кривыми дорожками, капли одна за другой шлёпались на недавно окрашенную поверхность. «Может быть, — подумала Миюки, — мне всё это кажется? Клан Учиха — специалист по гендзюцу. И мне хотелось бы верить, что этот дождь, эти странные слова о джинчуурики и об оружии были всего лишь иллюзией, которую я применила сама к себе. Мне хотелось бы верить, что Кушина-сенсей — просто обычная сенсей, что я — обычная девочка-генин, что мой клан не вынашивает никаких страшных и странных планов, что Коноха в безопасности, что у нашей родной деревни нет от нас секретов, которых она могла бы справедливо стыдиться. А если слова бабушки о джинчуурики — правда, то Конохе действительно впору бы смущаться. Использовать людей как оружие… применять их так, как мы применяем кунай, спрятанный в рукаве, чтобы поразить им противника, если он победит и наклонится, готовясь нанести последний удар… Как можно обходиться так с людьми? Как можно запечатывать в них монстра?! Кушина-сенсей всегда очень одинока. Я помню, как я видела её, гуляющую по улицам в одиночестве, ещё когда я не пошла в Академию, и я ещё тогда подумала: как же грустно, наверное, этой девушке! Правда, она казалась мне счастливее всех нас, Учих, потому что мы сидели в квартале, словно звери, которых огородили крепкой решёткой, потому что она была свободна и могла идти туда, куда ей хочется, что на неё не косились как на чудовище… А теперь я понимаю, что ей приходилось куда тяжелее, чем моим соклановцам, чем всем нам, вместе взятым. Чужестранцев в Конохе не любят. Те же, кто знал, почему она сюда пришла и что в ней сидит, считали себя вправе смотреть на неё свысока, как на оружие, и она ничего не могла с этим поделать. Она ничего такого не сделала, чтобы в неё запечатали Кьюби, она ни в чём не провинилась, однако её сделали джинчуурики, запихнули в неё демона, наверняка даже не спросив её согласия, потому что стране Огня потребовалось сильное оружие. Когда она понимала, что для Конохи она не более, чем инструмент для достижения каких-то непонятных целей, ей наверняка было очень плохо. Мы, шиноби, вообще все — оружие, но мы становимся такими по собственной воле. Мы знаем, на что мы идём. Я, например, прекрасно понимала, что меня могут убить на задании, ранить, что я могу лишиться друзей, что мне придётся видеть много боли и испытывать эту боль самой, однако я пошла в Академию, я овладела Катоном, пусть и с трудом, но я это сделала. У меня была своя цель: я хотела стать нужной Конохе, хотела превзойти своих родителей. У Ичиро и Иошито тоже наверняка есть свои мечты, о которых они не говорят сейчас и тогда, когда мы познакомились с Кушиной-сенсеем, не сказали. Они тоже знали, зачем становятся шиноби. Они понимали, что мы будем только орудием, что наши чувства и мысли наверняка ничего не значат. Впрочем, мне не кажется, будто хоть кто-то из нас вполне это осознавал, осознавал чётко и ясно, как я осознаю это сейчас. И всё же… всё же нас никто не заставлял, а Кушина-сенсей… Я не могу поверить, чтобы она сама попросила запечатать в ней демона, из-за которого ей придётся покинуть родную деревню, демона, из-за которого она навсегда превратится в мощное оружие, которое надо старательно прятать. Не могу поверить, чтобы она этого хотела, и не поверю никогда. Теперь, когда я всё знаю, как мне с ней себя вести? Я не должна показывать, будто бы я понимаю, почему за ней так охотятся, иначе Ичиро и Иошито обязательно ко мне привяжутся, а я не смогу от них отделаться. Но и притвориться, будто бы я по-прежнему не имею понятия о Кьюби, о джинчуурики и обо всём в этом роде, у меня тоже не получится. Я не могу просто смотреть, как моя сенсей мучается от своего одиночества. Пускай она и не показывает этого, теперь-то я убеждена, что она совсем не такая счастливая, какой хочет казаться. И мне надо как-то помочь ей. Даже Какаши Хатаке, хоть он временами и бывает жутко противным, я не смогла видеть страдающим. И я не буду притворяться, будто я ничего не вижу. Пускай даже Кушина-сенсей что-то и заподозрит, но я помогу ей. Обязательно. Старейшины и бабушка всего лишь хотели меня запугать. Никакая она не чудовище. Если бы она была монстром, она не спасала бы нас от Тоширо, рискуя собственной жизнью. Она всегда заботилась и переживала о нас. Она многому нас научила. И с ней всегда было весело, хоть она и старше, чем мы. Она никогда не важничала, не ставила себя выше нас. Она стала мне как… как мать. Поэтому… и не только поэтому я никогда не поверю, что она монстр, и я никогда не отступлюсь от неё. Я всегда буду рядом и всегда буду ей помогать, пусть пока я и не понимаю толком, какую пользу я могу принести».

* * *

К тому времени, как начался дождь и стремительно сгустились сумерки, как будто бы округа оделась в непроницаемый тёмный плащ, все странствующие ниндзя были переловлены и определены в камеры коноховской тюрьмы. Шиноби поработали замечательно и теперь могли отдохнуть. Вопрос с сообщниками убитого Иори по-прежнему решался: Хокаге не было в кабинете, поскольку он и глава Корня АНБУ Данзо Шимура лично присутствовали на допросе задержанных. Также туда пустили только нескольких ниндзя-медиков высокого уровня и пару шиноби экстра-класса, которым сандайме верил безоговорочно. Разумеется, Кушину в число наблюдателей не включили, да и она сама совсем не стремилась туда попасть: хватало с неё и того, что приходилось видеть вместе со своими генинами на миссиях. Она сидела на той самой смотровой площадке, где устроила своим генинам первую встречу, где они познакомились и многое узнали друг о друге. Она пряталась под старым навесом, но тот не полностью защищал её от дождя: холодные крупные капли проникали сквозь малозаметные дыры и трещинки в металле, шлёпались к ней на голову, на кончик носа, танцевали кругом неё. Вся Коноха как будто бы спряталась за траурной вуалью, словно оплакивая что-то. Но… что же именно? «Избавиться от генинов, которые стали мне как семья, — грустно подумала Кушина и попробовала усмехнуться, — ради их собственной безопасности. Ради того, чтобы они нашли себе нормального сенсея, за которым не будут вести охоту как за джинчуурики, который обучит их не только запечатывающим техникам и тайдзюцу. Учитель из меня и впрямь никудышный — а всё из-за этого засранца Кьюби! Как я скажу ребятам о том, что больше не буду их обучать? Как они это воспримут? Мы не так много времени провели вместе, но я, например, к ним привязалась». Кап… кап… круглые капельки шлёпались к ногам Кушины, словно запечатывая её внутри сухого круга, ограждая её от тех мест, где всё было мокро, и серо, и тоскливо, и неопределённо, точь-в-точь как туман, неожиданно подкравшийся и поглотивший почти всё из того, что её окружало. Кушина приложила палец к гладкой поверхности старого столика и повела по ней, прочерчивая влажную дорожку. «Может быть, в девять лет такие расставания даются легко. Это же дети, они ещё многого не понимают. И некоторые вещи, с которыми им, возможно, предстоит столкнуться, я не хочу им сообщать. Пусть подольше остаются наивными, неопытными, мало что понимающими: так жить легче. И хотя я осознаю, что уже совсем скоро им придётся повзрослеть и стать, наверное, замкнутыми, подозрительными, я продолжаю надеяться, что у них — хотя бы у них — всё сложится хорошо. Мне не на что жаловаться. Я не застала гибели Узушиогакуре, да и в Конохе со мной обходятся достаточно сносно. Во всяком случае, в меня не тычут пальцем и не называют чудовищем прилюдно. Я ни в чём не могу упрекнуть сандайме: он сделал всё, чтобы моя жизнь хоть немножко стала похожей на обычную, чтобы я чувствовала себя такой же, как все, и ничего не опасалась. Его вины нет в том, что на меня будет идти охота вне зависимости от того, учу я команду генинов или попросту отсиживаюсь в Конохе и постепенно превращаюсь в унылую домохозяйку. Он прав: защитить меня в деревне легче. Да и детей не нужно подвергать такой опасности: в следующий раз за мной могут прислать кого-то посильнее Тоширо и Иори, который, хоть и был мастером ловушек и отступником, не очень-то и хотел сражаться. Быть может, он и впрямь хотел умереть, как говорит Миюки. Миюки… Ичиро… Иошито… будьте счастливы». Звук шагов донёсся до её чуткого, как и у всех уважающих себя шиноби, слуха даже сквозь шум дождя. Кушина повернулась, останавливая пытливый взгляд на голове Минато, которая едва-едва поднялась над старой лестницей. Волосы Намикадзе промокли, потемневшие пряди прилипли ко лбу, к вискам, и сумасшедшая причёска, ставшая какой-то гладкой, прилизанной, неуловимо изменила его лицо, сейчас казавшееся старше. Бесполезно отряхивая насквозь мокрый жилет и распространяя своими движениями тучу холодных брызг, Минато подошёл к ней и просунул голову под навес. Он выглядел усталым и одиноким, но пытался улыбаться. — Привет, Кушина, — негромко сказал он, — можно мне тут присесть? — Конечно, — и она слегка подвинула свой стул, чтобы им вместе удалось поместиться под целой частью навеса. Металлические ножки заскрипели по полу. Минато взялся за стул, что стоял напротив Кушины и мок под дождём, встряхнул им в воздухе, смахивая с металла пристывшие к нему холодные капли, затем скинул безнадёжно мокрый жилёт, обтёр лицевой стороной спинку, и, вывернув жилет наизнанку, постелил его на сиденье. Кушина пустыми глазами наблюдала за всеми этими манипуляциями, а дождь продолжал безразлично хлестать по Конохе. — Ты выглядишь усталой, — заметил Минато, усевшись, — тебе сейчас лучше отдохнуть, у вас была трудная миссия. — Не труднее, чем твоя, — тихо отозвалась Кушина, — мы ничего не сделали. Я даже не смогла захватить Иори живым. Именно этого от нас требовал сандайме. — Ну-ну, — осторожно произнёс Минато и положил руку к ней на плечо, — не надо так казниться из-за этого. У всех случаются просчёты. Зато мы с Аши сумели взять его сообщников, так что Хокаге не останется без информации. Возможно, эти люди знают даже больше, чем Иори. — Это не имеет никакого значения, — отрезала Кушина. — Если бы только я смогла выполнить задание и взять Иори живьём, Хокаге наверняка не разочаровался бы во мне, даттебане!.. — Кто сказал, что он в тебе разочаровался? — удивлённо спросил Минато. — Это не нужно говорить, такие вещи видишь, — горько сказала Кушина и отвернулась, снова задумчиво уставившись в никуда. — После того, как я отделилась от отряда генинов и пошла сдавать отчёт, он сказал мне, что лучше было бы, если бы я отказалась обучать их. — Не может быть! — воскликнул Минато. — Хокаге-сама лично отдал приказ о назначении тебя командиром отряда номер восемь, и он не мог поменять своё решение без обоснованных причин… Почему он так сказал? — Наверное, потому, что я не могу ни одно задание выполнить хорошо, — негромко сказала Кушина. — И Хокаге-сама отлично понимает, что все опасности, которые эти дети уже повидали, им пока не по силам одолеть, и только чудо помогло им выжить. Он понимает, что оставлять меня, джинчуурики, за которой идёт охота, в капитанах отряда крайне рискованно. К тому же, — она невесело усмехнулась, — быть может, я действительно не очень хороший сенсей. — Что за глупости, — горячо возразил Минато, — ты отлично справляешься со своими обязанностями. Дети тебя обожают. — Они просто не знают всей правды, — сказала Кушина, — но потом, когда они узнают… ведь им обязательно придётся об этом рассказать, если я так и останусь на посту их командира. А джинчуурики и биджу — это темы запретные. Не надо, чтобы так много народу о них знало, даттебане. — Кушина… Она вдруг стиснула кулак и с силой ударила им по столу. Из глаз её капали слёзы, шлёпающиеся на сухую металлическую поверхность. — Будь проклята эта война, — сказала она, — будь прокляты все, кто делают из нас оружие! Я хочу остаться их сенсеем… хочу сама всему их обучить. Хочу защищать их, быть их другом и наставником. Эти дети и ты с твоей командой — вот моя новая семья. — Думаю, что сандайме можно переубедить, — сказал Минато успокаивающим тоном, — я могу пойти с тобой, поговорим с ним вместе, как только он разберётся с сообщниками Иори. Мы сумеем доказать ему, что ты вполне контролируешь Кьюби, что в случае нападения тех, кто хочет его заполучить, ты сумеешь отбиться и что на твоих генинов можно положиться. Я уверен, что приказ покинуть должность командира исходил не от самого Хокаге. Он не стал бы поступать так непоследовательно. — Нет, он сам мне всё это сказал, — угрюмо произнесла Кушина. — Мы стояли лицом к лицу. — На него могли надавить старейшины. Они любят совать нос не в свои дела. Их наверняка обеспокоил сам факт твоего назначения, — произнёс Минато. — Но если сам сандайме их мнения не разделяет, у нас есть шанс сохранить за тобой твоё звание. — Я всё равно не сдамся, — негромко сказала Кушина, сжимая кулак. — Я не позволю никому их у меня отобрать. Ни старейшинам, ни сандайме, ни всем пятерым Каге. Ни за что. Теперь я точно это знаю. — А я буду рядом с тобой, Кушина, чтобы помочь тебе. Обязательно. Они сидели, держась за руки и глядя куда-то в ту сторону, где находилась Башня, окутанная туманом, а дождь всё рыдал и рыдал кругом них, хоть небо уже начинало проясняться. Проясняться, выпуская из разрывов облаков жизнерадостное солнце.

***

С момента гибели Иори прошло уже четыре неполных дня. Сумятица в Конохе улеглась, наступило относительное затишье, которое немало радовало всех, кто имел отношение к недавним утомительным миссиям. После дождя земля уже давно успела высохнуть, солнце светило ярко и грело даже теплее, чем полагалось в это время года. Обрадованные покоем, джоунины начали тренировать свои команды, готовя их к экзамену на почётное звание чуунина, а многие ребята в Академии сообразили, что им тоже пора выходить из стен заведения, и с головой ушли в свои учебники, а также в отработку новых боевых приёмов. Поэтому молодёжи на улицах Конохи заметно поубавилось, и, так как большинство её обитателей были как раз юными шиноби, то деревня выглядела пустынной. Для каждого нашлось своё занятие, а у Хокаге, как у главы поселения, этих занятий было куда больше, чем у остальных. Шимура Данзо и старейшины тоже не сидели без дела. Хотя отношения с сандайме у них в последнее время ухудшились, они проводили в Башне почти целые дни и всё о чём-то совещались. Принимал Хокаге в это время нерегулярно и мало, поэтому очереди под дверьми его кабинета всё увеличивались и увеличивались, заметно нервируя стерегущих территорию АНБУ. — Преступник сказал, что своё задание он получил от некого Мичи, — заключил Третий, — фамилия и даже приблизительное его местонахождение нам не известны. — Да, эти двое оказались довольно слабы, — вздохнул Данзо. — Я не думал, что они умрут, мы не применяли к ним особенно жестоких пыток. — Я этому не удивляюсь, — коротко сказал сандайме, — Цунаде осмотрела тела вчера и сообщила, что пытки тут ни при чём. Эти двое были уже серьёзно больны, когда их отправили на миссию вместе с Иори. — Кто станет посылать глубоко больных людей на такое важное задание? — непонимающе спросила Кохару. — Ведь если целью этого Мичи было захватить Кушину, он должен был бы послать за ней самых сильных и способных своих наёмников… — Вероятно, у него и не было никого другого, — предположил Третий, — или же были, но он считал этих людей ненадёжными и потому отправил тех, в чьём молчании мог быть полностью уверен. Он наверняка понимал, что, если его наёмников захватят, сами они ничего не расскажут. Мичи также понимал неизбежность пыток, как понимали это и его люди. Вот почему он выбрал именно их: чтобы они держались до последнего. Даже если бы воздействие на них оказалось слишком сильным и они начали бы говорить, они не успели бы сообщить ничего важного. — Во всяком случае, — хрипло прокашлявшись, объявил Хомура, — опасность не миновала, ты это хорошо понимаешь, Хирузен. Лицо Хокаге тут же приобрело сосредоточенно-суровое выражение, и он посмотрел на старейшину так, словно бы про себя начал готовиться к неизбежной схватке. — Да, — негромко сказал он. — Нам нельзя выпускать Кушину Узумаки из деревни, — припечатал Данзо, — ни в коем случае. Мы не можем быть уверены, что очередная миссия, которая, как кажется, идеально ей подходила, не окажется на самом деле ловушкой. Так как Тоширо, выживший АНБУ из Узушиогакуре, который отвёл её сюда, явно был сообщником Иори, Мичи знает достаточно, чтобы хорошо планировать свои действия и застигать нас врасплох. — Твоё решение отдать Кушине Узумаки команду генинов было крайне нелогичным, — покачала головой Кохару, — всё-таки она джинчуурики и чужестранка… — Я сделал это по обоснованным причинам, — отчеканил Хокаге, — я не считаю Кушину бездушным орудием в наших руках. Она такая же шиноби, как и все здесь собравшиеся, она друг Конохи и может принести нам немалую пользу. Команда, которую я сформировал, идеально ей подходит, генины многому у неё научились. А Кушина, как последний представитель клана Узумаки, хранит немало важных секретов, и их нужно передать следующим поколениям. Да, я приказывал ей оставить пост командира, но сейчас мне кажется, что именно это решение было необдуманным. — Неужели? — тихо спросил Данзо. — Ты так считаешь? — Да, я так считаю. Более того, у меня есть подтверждение справедливости моих догадок. Кушина уже дважды сумела отбиться от нападающих, нам нечего за неё беспокоиться. Когда же её команда несколько окрепнет, они вчетвером станут прекрасным отрядом, равным по силе отряду АНБУ, и эта защита будет куда надёжнее любой другой, что могла бы официально предоставить Коноха. Хирузен видел, что и старейшины, и Данзо рвутся возразить ему и начать упорно доказывать опасность Кушины Узумаки для общества и шаткость всех его, Хокаге, утверждений. Но Хирузен готовился к этому сражению в течение нескольких дней, он прекрасно понимал, что ему нельзя дать перехватить у себя инициативу — и он этого своим соперникам не позволил. — Вы прекрасно помните те времена, когда Кушина ещё лишь осваивалась в Конохе, — произнёс Хирузен неторопливым, властным и убедительным голосом. — Одиночество вызывало у неё вспышки гнева, которые вполне могли разрушить печать и высвободить Кьюби. Но стоило появиться человеку, что понимал её и хотел с ней дружить, как вспышки прекратились, и мы избавились от необходимости тревожиться за сохранность печати. Если же мы отнимем у Кушины её команду сейчас, это может привести к крайне тяжёлым последствиям. — Но если мы этого не сделаем, — горячо произнёс Хомура, — мы подвергнем опасности отряд генинов! — А две трети этого отряда — наследники достаточно влиятельных кланов, — вставил своё слово Данзо, — неужели ты думаешь, что клан Хьюга или клан Учиха промолчат, если с их родственниками случится беда? Нам не нужно, чтобы такие влиятельные семьи злились на нас или на Кушину, у нас достаточно забот и без внутренних раздоров. Но у Хирузена на любой выпад его старинного соперника был заготовлен подходящий ответ. — Хьюга и Учиха тем более молчать не станут, если Кушина откажется от отряда. Ты плохо знаешь эти кланы, Данзо: они сочтут, что Кушина возгордилась, что она не думает, будто бы дети способны учиться у такой куноичи, как она. Хьюга и Учиха весьма упрямы, если они утвердятся на одной точке зрения, эту точку уже никак не изменишь. — Но опасности… — снова хором вклинились старейшины. Хокаге задумчиво смотрел за окно: возле входа в Башню, в самом хвосте длинной очереди, мелькали выделяющиеся из толпы алые волосы, подобранные в пучок. Рядом, чуть выше, маячили растрёпанные жёлтые пряди, торчащие в разные стороны, точно колючки у куста. — Я не думаю, что существует такая опасность, с которой Кушина не справилась бы, если бы угроза нависла над теми, кого она любит, — отчеканил старик и вслепую поискал на столе давно погасшую трубку, которую ему пришлось убрать изо рта, когда Данзо вместе со старейшинами явились предъявлять ему свои претензии. — А что касается трудностей… их всегда полным-полно на пути любого шиноби, и пытаться избежать их — бессмысленно. Этим генинам, у кого они ни учились бы, придётся рисковать жизнями, и я не думаю, что мне удастся подобрать для них лучшего наставника, чем Кушина. Переглянувшись, троица молча признала своё разгромное поражение. Первым отступил Данзо. По его лицу невозможно было угадать, злится он и тщательно это скрывает или ему и в самом деле наплевать на окончательное решение Хокаге. Стремясь закрепить успех, Хирузен добавил, по-хозяйски набивая трубку табаком: — Я сегодня же изменю своё решение. Скоро начнётся экзамен на звание чуунина, а мне до сих пор не предоставили списки участников, надо бы поторопиться. И с гордым видом, чрезмерно довольный собой, Хокаге углубился в изучение различных донесений, которых в его кабинете после недавнего переполоха очутилось более, чем достаточно. Данзо и старейшины, пусть и раздосадованные провалом, но не сдающиеся, степенно удалились: в конце концов, у них тоже было достаточно своих забот. Экзамен на звание чуунина был грандиозным событием для Конохи: впервые в истории великим Каге удалось договориться о проведении испытаний совместно. Это значило, что на одной территории вскоре должно было оказаться огромное количество иностранцев, и всех их требовалось где-то разместить, обеспечить провиантом, а также проследить, чтобы они, следуя старой традиции шиноби, не вздумали собирать информацию о возможных противниках, пользуясь нахождением в их стане. На время проведения экзамена между пятью великими странами заключили перемирие, но никто не мог гарантировать отсутствие всяческих эксцессов: вполне могли вспыхнуть ссоры, потасовки. Задачей всех дееспособных взрослых шиноби Конохи было отслеживать каждый конфликт и уничтожать его прежде, чем тот успевал разрастись до угрожающих масштабов. Многие выступали за раздельное проведение испытаний: таким образом удалось бы сохранить в тайне многие техники своих ниндзя, а также месторасположение поселения и его план. Но пока что большинство в Совете Каге требовало сгонять на экзамен представителей всех Великих Деревень. Дело было в том, что благодаря экзамену на звание чуунина шиноби раскрывали друг перед другом карты. Они видели, какие способности и возможности есть у их противников, определяли их силу и соразмеряли эту силу со своей. Такой анализ позволял отвратить многие горячие головы от необдуманных столкновений, а слабым странам давал шанс поработать над улучшением уровня своих воинов. Как ни странно, мало кто понимал истинную ценность экзамена на звание чуунина. А между тем именно на этом, казалось бы, невинном испытании из трёх этапов и зиждился нестабильный, но всё-таки поддерживаемый сейчас, мир. Ворота Конохи снова были распахнуты, и сидящие на страже их шиноби пристально следили за дорогой. Хокаге знал, что вскоре сюда прибудут представители Сунагакуре, проделавшие долгий путь и наверняка сильно уставшие. Так как экзамен считался в мире шиноби значимым событием, на его проведение договорились съехаться главы всех скрытых деревень, которые в этом экзамене участвовали. Если же Каге не мог прибыть, он присылал своего заместителя или нескольких старейшин деревни. Во время боёв между будущими чуунинами вполне могли быть обговорены важные политические вопросы, могли заключиться союзы, выстроиться грандиозные планы. Обстановка должна была благоприятствовать мирному обсуждению, поэтому представители Конохи сейчас изо всех сил старались украсить свою деревню к прибытию гостей и обойтись с теми максимально вежливо, но не подобострастно. Во всём нужно было выдерживать меру: хватило бы всего-то лёгкого перегиба в ту или иную сторону, чтобы испортить впечатление о своём родном поселении и обо всей стране в целом. Короче говоря, провести экзамен было не так и легко, как это могло показаться, потому не стоило удивляться, что у Хирузена не было совершенно никакого желания принимать валящих к нему в кабинет с отчётами шиноби. Ещё меньше того он хотел встречаться с Кушиной, хоть и понимал, что это необходимо сделать, пока той не напели чего-нибудь неподобающего в уши прихвостни Данзо. Хокаге прекрасно понимал, что против него ведётся умная, хитрая и тонкая игра, он знал своего соперника и большинство его методов, потому и не расслаблялся. Ему необходимо было удержать Кушину на своей стороне не только из-за того, что он лучше Шимуры со старейшинами понимал скрытую в этой девушке угрозу, но и из-за того, что с помощью Кушины он надеялся воздействовать на упрямый клан Учиха и хоть как-нибудь смягчить их наглую гордость. Если бы Кушине удалось через Миюки повлиять на старуху Ай, та с помощью своего авторитета остудила бы яростные головы соклановцев, только вот… Только вот сам Хокаге отлично понимал, что эти мечты несбыточны. Ай была намного старше него, она пришла в Коноху, когда деревни как таковой ещё не существовало. Ай участвовала и в стародавних клановых войнах между Учихами и Сенджу, она всегда была на стороне Мадары и после его ухода, а затем и гибели, стала его фанатичной последовательницей. Пытаться изменить эту женщину было бесполезно. Она нисколько не беспокоила бы сандайме, если бы не пыталась вмешиваться в коноховские дела, если бы она поняла, что уже стара для мятежей и интриг, и успокоилась, наконец. Но успокоить Ай, очевидно, могла только могила: не зря в ней текла кровь Учих! И Хирузен старался изо всех сил предотвратить воссоздание в клане маленькой копии этой чудовищной женщины, которую звали бы Учиха Миюки и которая вполне могла бы продолжить дело своей бабки, если бы попала под влияние соплеменников. И лучше Кушины Узумаки никто не мог изменить эту девочку. Пусть у Миюки особенных способностей и не было, опасность представляли не только те, кто вершил великие дела своими руками, но и те, кто говорил, подстрекая исполнителей. — Хокаге-сама? Из приоткрывшейся двери выглянул АНБУ. За спиной у него Хокаге легко заметил приметные алые волосы Кушины, поэтому, не выслушивая всего длинного доклада, махнул рукой: — Пусть проходит. Кушина вошла, вернее, ворвалась, снеся АНБУ со своего пути, точно тот был для неё препятствием. Она пробежала через всю комнату и остановилась напротив кресла Хирузена, упрямо глядя ему в глаза своими сияющими глазами. Вид у неё был на редкость решительный, в точности как и у Минато, который тихо стоял позади плечом к плечу с АНБУ и, очевидно, оказывая девушке моральную поддержку. — Хокаге-сама! — резко возвестила Кушина. — Я по поводу Вашего недавнего приказа. Вы говорили, чтобы я отказалась от своей команды генинов, но я… я их в жизни не оставлю! Мне наплевать, кто будет за мной охотиться, даттебане! И рассказывать правду… — она быстро вдохнула, стискивая кулаки, будто бы в готовности обрушить их на стол, как она это сделала, когда Хирузен приказал ей оставить свой пост в прошлый раз, — о том, почему за мной охотятся и что во мне сидит, я уверена, не стоит. Я буду охранять их и не позволю никому их обидеть, даттебане! Когда Вы поручали мне встать во главе их отряда, Вы сказали, что это дружественный жест со стороны Конохи, и я… я не хочу, чтобы всё стало как было, когда Вы меня своим другом не считали. — Я по-прежнему считаю тебя другом деревни, Кушина, — произнёс Хокаге выдержанно-спокойным голосом. — Тогда почему Вы велели мне оставить мою команду?! — вскричала Кушина. — Почему? Я уже сказала, что я от них не отступлюсь! — Я много думал над этим решением, — не изменившимся голосом проговорил Третий, — и я пришёл к выводу, что оно было чересчур поспешным. Длинные пряди Кушины, начавшие подниматься кончиками кверху, опустились резко и быстро, шлёпнув её по спине, и признаки бесконтрольной ярости исчезли с её лица. Она смотрела на Хокаге, быстро и часто хлопая глазами. Минато, который стоял позади в качестве наблюдателя, тоже, очевидно, совсем ничего не понимал. И только АНБУ во всей этой компании выглядел абсолютно невозмутимым, но это, возможно, лишь потому, что всё его лицо скрывала маска. — Как это?.. — Кушина подошла к столу ещё ближе. — Вы, что… — Передумали, Хокаге-сама? — поддержал её Минато. — Да, — вид у Хирузена был разом и торжественный, и торжествующий. — Да, именно так. Для команды номер восемь не может быть лучшего сенсея, чем ты, Кушина. Девушка радостно улыбнулась, и глаза её счастливо засверкали. — Но помни, — в голосе Хокаге прозвучали тревожные нотки, — что опасностей кругом вас не меньше, а то и больше, чем раньше. Пока мы не поймаем человека, организовавшего охоту на тебя, я не выпущу тебя и твоих генинов из Конохи. — Но как же нам тогда… — В Конохе достаточно миссий. Пусть ранг у них не очень высокий, всё же без дела вам сидеть не придётся. И не забывай, что скоро начнётся экзамен на звание чуунина. Минато, — взгляд старика сдвинулся к тому, — это и тебя касается. Послезавтра — последний день подачи заявлений на участие. Оцените способности своих генинов и примите своё решение. Вот вам обоим на ближайшее время заботы, а задания за пределами Конохи будут выполнять более опытные отряды. Кушина и Минато были счастливы уже и этим. Глядя на старика Третьего, ни он, ни она не могли выразить даже, насколько они ему благодарны. Впрочем, Хирузен и не нуждался в словесных излияниях: он отлично понимал, как молодые люди рады, да и он радовался вместе с ними. А как можно не быть счастливым, когда за окном такая замечательная погода?