Ледяная душа

— Миюки, ты не должна выходить из комнаты. Сиди смирно и жди меня, тебе ясно? — Да, мама… Грохот взрывов, вопли и кровь, льющаяся атласными потоками, боль потерь, ужас и непонимание — такой была война в глазах беспомощного, ничего не понимающего пока ребёнка. Ребёнка, который впервые столкнулся, пусть и опосредованно, с силой, что превосходила силу родителей — самых могучих, по мнению такого маленького существа, людей на свете. — Они погибли, держась за руки, и все наши противники сгинули вместе с ними. Почему я тебе это рассказываю? Ты должна знать, что они пожертвовали собой ради деревни, и гордиться ими. — Шиноби умеет отбрасывать то, что уже не принесёт ему пользы. Все воспоминания, причиняющие душевную боль, все чувства, которые сбивают тебя с избранного пути, должны быть навсегда забыты. Вертелся водоворот разноцветных воспоминаний, и из великого их множества почему-то выныривали лишь те, которые хотелось бы навсегда закопать на самом дне души, а ещё лучше — и вовсе стереть, так, чтобы никаких следов от них не осталось. — Вы слабые, — этот приговор читался в холодных глазах бывшего АНБУ Узушиогакуре по имени Тоширо, что прижимал острый кунай к горлу обездвиженной девочки, прикрывался ею, такой беспомощной, от возможных атак. — Как вы можете мечтать о том, что для вас недостижимо? Отстранённое лицо бабушки Ай, кажется, совсем не способно отображать широкий спектр эмоций, однако и в её непроницаемых глазах можно было заметить разочарование, усталость, когда она всматривалась в своих младших внуков. — В прежние времена, — холодно звенел её уверенный, хоть и несколько осипший с годами, голос, — при Мадаре-саме, любой ребёнок в возрасте пяти-семи лет уже выполнял задания, которые сейчас, для нынешней размякшей молодёжи, считаются непосильными. Шансы выжить имелись только у тех, кто умел сражаться — сейчас же такое поколение бойцов вырождается.. Кэтсуми из Кумогакуре и её напарник стояли напротив поверженных генинов, и Кэтсуми широко ухмылялась, точно объевшаяся кур лиса, которая знает, что хозяин курятника ещё нескоро придёт на выручку своим птицам. Огромная, неуклюжая и уродливая в путах бинтов марионетка нелепо болталась у Кэтсуми на плече. — Вы слабаки! Мы столько лет готовились к этому экзамену — и вы решили, что вы, сопливые недомерки, действительно сможете нас одолеть? В глазах парня из Киригакуре, что пытался притвориться Иошито, блестела неумолимая сталь. — От тебя мне нужен только твой шаринган. Если я принесу его Мизукаге, я смогу выбиться в люди… меня ничуть не волнует, что ты думаешь по этому поводу. В дрожащей беловатой дымке, вдруг наполнившей пространство, показалось счастливо улыбающееся лицо Кушины-сенсея. Её ласковый голос прозвучал, словно затихающие отголоски далёкого эха: — Я порекомендовала вашу команду к участию в экзамене потому, что я в вас верю. Во всех троих и в каждого по отдельности — я знаю, что вы сильные ниндзя, пусть пока и слишком юные и малоопытные. В конце концов, это именно те маленькие изъяны, на которые можно не обращать внимания! Видение рассыпалось в прах, словно рыхлый снежок от резкого удара кулаком. В ограниченный мирок Миюки ворвался лучистый свет, и она вздрогнула, шире открывая глаза. Перед нею всё кружилось и размывалось, словно она стояла посреди мощного водоворота, не успевая привыкнуть к одной картинке, которую быстро и проворно сменяла другая. — Цунаде-сама! — послышался радостный шёпот рядом. — Она открыла глаза! — Ну конечно, — ответили справа уверенным женским голосом, — думаю, в моём присутствии здесь больше нет необходимости. Дай ей вот эти пилюли, чтобы она быстрее поправилась, и через полчаса смени бинты. — Есть! — исполнительно отозвалась первая говорившая. Картинка, которую видела Миюки, уже успела приобрести чёткие контуры, благодаря чему девочка определила, что находится в больнице. Она лежала на животе, ткнувшись носом в жёсткую больничную подушку, и по спине её расползалась боль, сконцентрированная в точке где-то между лопатками. Через пару мгновений она сообразила, что смотрит на собственные руки, до противного слабые и бледные, и почувствовала, как сковывают грудь тугие переплетения бинтов. Слева от неё послышался характерный скрип: та ирьенин, что осталась в палате, пододвинула стул ближе и села. Боковым зрением Миюки заметила форменный халат, стиснутые в замок пальцы и длинные светлые локоны, ниспадающие на плечи женщины из-под небольшой бумажной шапочки. — Доставила же ты нам хлопот, однако! — выдохнула ирьенин и, разъединив ладони, гулко хлопнула себя по коленям. — Даже пришлось звать госпожу Цунаде. На счастье, она великий медик и может исцелить любую рану — хотя твоя и оказалась достаточно сложной. Ты легко могла бы умереть прямо на той арене. В течение нескольких мгновений Миюки с поразительной бессовестностью молчала, хотя было вполне ясно, что девушка-медик ожидает какой-нибудь реакции, например, слов благодарности. Прошло примерно шесть или семь секунд, прежде чем девочка вяло протянула скрипучим голосом: — Вот… как… — Постарайся не переворачиваться пока, Цунаде-сама запретила тебе лежать на спине. Да ты и сама из-за адской боли этого не сможешь, гарантирую, — торопливо прострекотала ирьенин и поднялась. — Сейчас я принесу тебе воды, чтобы ты смогла запить пилюли, а потом сменим бинты. Миюки упрямо смотрела на белые прутья изголовья своей постели. Мысли её рассеянно блуждали где-то далеко-далеко от настоящего времени, они не подчинялись девочке, никак не желали прятаться, уступая место прагматичным, более толковым, размышлениям, словно они имели собственную волю. Миюки снова потребовалось немало времени, дабы оформить у себя в голове простейший вопрос и затем его задать: — Как давно… я здесь? — Около пяти или шести часов, — голос светловолосой ирьенина звучал намного глуше: теперь девушка стояла у двери, и слова её приглушал шум льющейся воды. — Можешь не беспокоиться: уже завтра тебя выпишут. — Понятно… Шум воды неожиданно затих, замер. Миюки удивлённо повернула набок голову: к ней уверенно, хотя и мягко, приближались шаги девушки-медика. Наклонившись, та сдёрнула с головы шапку и поставила стакан на тумбочку. Шурша, круглые белые пилюли с красными полосками посередине ворохом рассыпались рядом. — Бери по одной и глотай. Тебе нужно выпить всего три, — проинструктировала её девушка. Миюки послушно попробовала подняться — правда, это у неё не вышло. Все мышцы в её теле были такими слабыми, вялыми, словно бы она много лет провела в совершенной неподвижности. Девушка-ирьенин быстро наклонилась к ней, положила руку на плечо и успокаивающе прошептала: — Не надо делать никаких резких движений. Расслабься, я сама тебя посажу. Вот так… во-от так, мы и сидим. И руки тоже не поднимай, а то мало ли что! У тебя были повреждены не только мягкие ткани, но и чакроканалы, поэтому тебе сейчас лучше не двигаться. Просто открой рот и глотай, хорошо? «До чего я докатилась? — грустно спрашивала себя Миюки, пока медик увлечённо усаживала её с максимальными удобствами, будто любимую куклу. — Я не могу даже рукой шевельнуть… если бы я победила, мне не было бы так обидно. А сейчас я чувствую себя марионеткой, какой-то игрушкой, как будто бы я — это не я вовсе, а, скажем, орудие шиноби Суны…» — По одной, — строго напомнила медик, прежде чем протолкнуть Миюки в рот пилюлю и поднести к губам девочки стакан. Вода была прохладной и свежей, Миюки почему-то казалось, что ничего вкуснее ей ещё не доводилось пить. Она глотала быстро и жадно, не обращая внимания, что в рот к ней всовывают с просьбами проглотить поскорее ещё одну таблетку. Она даже испытала лёгкое разочарование, когда стакан опустел совсем, и девушка-медик вернула его на тумбочку. — Ещё, — хрипло, жадно попросила Миюки. — Пожалуйста, ещё… — Чуть-чуть позже, — отмахнулась светловолосая ирьенин, — сначала — перевязка, всё в соответствии с указаниями Цунаде-самы. Она весь день в госпитале, следит, как идёт излечение всех пострадавших на экзамене. Иногда госпоже и самой приходится принимать больных, вот как в случае с тобой. — Да, — потерянно отозвалась Миюки. Снова гулко застучали по полу толстые подошвы сандалий. Ирьенин, что находилась в палате, встала рядом с кроватью и властно протянула к девочке руки: — Давай, попробуй сесть ко мне спиной. Нам нужно сменить бинты. — Я не думаю… — Ты пациентка и думать об этом права не имеешь! — сурово оборвали её. — Давай, поворачивайся. Возможно, будет немного больно, но если мы не сделаем перевязку сейчас, то потом тебе станет ещё хуже. Миюки покорно завозилась на кровати. Переступая через унизительную слабость во всём своём обмякшем теле, она с трудом развернулась спиной к девушке-ирьенину и неуклюже подняла вверх полу больничной рубашки, которую на неё напялили, очевидно, по поступлении в госпиталь. Боль, которую ей пришлось пережить, была совсем не такой несерьёзной и малозначительной, как говорила врач — нет, Миюки казалось, что по её ране проводят пламенем горящего факела, что беззащитную кожу рвут, и щиплют, и мнут десятки невидимых злодейских ручонок, что одновременно с этим по спине её скользит, не тая, гигантский кусок льда. Тем не менее, она не сказала ни слова и даже ни разу не издала протестующее мычание. Она была шиноби, а шиноби не привыкли жаловаться. — Ну, вот и всё, — проверив, надёжно ли закреплены бинты, девушка-ирьенин отступила назад и смахнула со лба пот. — Ложись на живот и отдыхай. Если к тебе кто-нибудь придёт… впустить? «Нет», — почему-то вдруг проснулось в Миюки странное желание. Однако вслух она сказала куда более разумные слова: — Да, конечно. Я очень их всех жду. «Я никого не хочу видеть рядом с собой. Не сейчас, когда я всех подвела». — Да, но тебе придётся дождаться следующего утра: сегодня время для посещений закончилось, — вздохнула девушка и покачала головой, — в больнице распорядок дня очень строгий. И Миюки этому втайне обрадовалась глухой, горячей и бессмысленной радостью.

***

Она знала, что относительное спокойствие минует, как только наступит новый день — и она, конечно же, не ошиблась. Первыми посетителями, что явились к ней в больницу, были бабушка Ай, Мэзэо, Тоши и Мамору. Бабушка преимущественно молчала, она даже не смотрела на распростёртую среди подушек Миюки, однако от самого её присутствия в комнате делалось холоднее. Глядя прямо в непроницаемые, холодно мерцающие глаза старухи, Миюки пыталась угадать, что та чувствует, и попадала практически в цель, предполагая, что Ай сейчас если не рассержена, то точно разочарована. А разочаровывать кого-либо Миюки хотелось меньше всего в своей жизни. — Ты была не готова к таким испытаниям, — промолвила старуха, очевидно, устав от молчаливой игры в гляделки с собственной внучкой, — в этом я вижу причину твоего поражения. Вдобавок, ты ослабила защиту и позволила врагу напасть на себя со спины. Никогда не открывай тыл: ты это, думаю, запомнила. — Да, бабушка, — послушно ответила Миюки. Ай медленно выдохнула и перевела взгляд за её спину. Миюки была уверена, что сейчас старуха смотрит в стену так, как будто желает просверлить ту, сжечь, уничтожить любыми другими доступными человеку способами. Мэзэо и Тоши, что сидели рядом, были бледны и взволнованы: Тоши кусал нижнюю губу, Мэзэо тяжело вздыхал. — Напугала ты нас, ане-чан, — сообщил он в промежутке между двумя вздохами. — Я уже даже было подумал, что тебя… ну… того. — Того… — задумчиво повторила Миюки. «Я уже и была бы «того», если бы меня не вытащили у смерти из пасти», — подумала она, но говорить об этом не стала. — Инаби прошёл? — спросила она после секундного молчания. Бабушка и Мэзэо быстро переглянулись, и по сжатым губам старухи скользнула слабая улыбка. — Похвально, что в первую очередь ты интересуешься кланом, — важно изрекла старуха. — Да, Инаби победил своего соперника, но станет ли он чуунином, будут решать Каге со своими представителями. — А Иошито? Ичиро? — тут же выпалила Миюки. — С ними что? — Иошито, тот мальчик из клана Хьюга… — Ай задумчиво вздохнула, — даже не знаю, можно ли засчитывать его бой как выигрышный, но и назвать его проигрышным тоже едва ли получится… его сражение с гением клана Танака завершилось двусторонним нокаутом. И Иошито, и Тэкеши сейчас находятся где-то здесь, в больнице, но где именно, я не знаю, и к ним никого не пускают. Раны очень серьёзные: ими пришлось заняться самой Принцессе Слизней, — и старуха шумно вздохнула. «Иошито… — сердце Миюки гулко стукнуло в груди, как будто объятое яростным пламенем. — С тобой всё обязательно будет хорошо, и твой бой тебе засчитают как выигрышный, я в это верю! Я хочу, чтобы хотя бы у ребят всё получилось, чтобы они не посчитали, будто провалились и опозорились». — А что с Ичиро? — глухо осведомилась она. Ай пожала плечами и с равнодушным видом стала рыться в корзинке, которую принесла с собой. — Он проиграл, — коротко сообщила старуха. — У него изначально не было шансов. — Но он хотя бы… — Да, он жив и тоже в больнице, — вздохнула Ай, — но его жизни ничего не угрожает. Когда мы шли к тебе, то видели твоего товарища в одной из больничных палат: он возмущался, что не желает надолго оставаться в госпитале, рвался домой, но его, разумеется, не отпустили. — Я рада, что с ними всё в порядке, — медленно выдохнула Миюки. «Это означает, что не я одна виновата в том, что нашу команду не расформировали. Не из-за одной меня нам придётся ещё минимум год держаться вместе. Нехорошо радоваться чужому поражению, но я действительно счастлива, что из нас троих проиграла не только я». Бабушка прекратила копошиться в корзинке: выудив оттуда внушительных размеров яблоко, она поставила то на тумбочку, затем прибавила глиняную мисочку, наполненную мелкими ягодами. У Тоши тотчас загорелись глаза, он облизнулся — и, запустив руку в подсумок, неожиданно прибавил к дарам Ай кулёк с конфетами. — Поправляйся, сестрица, — напутствовал он Миюки и поднялся. — По-моему, в поражении нет ничего особенно постыдного. Бабушка сверкнула на него холодными, точно морозный порыв ветра, глазами, и Тоши с оперативностью настоящего ниндзя втянул голову в плечи. — Выздоравливай скорее, Миюки, — сухо добавила старуха. — Думаю, скоро к тебе ещё кто-нибудь зайдёт. «Кушина-сенсей, — подумала Миюки устало, — пусть это будет она. Я не хочу, чтобы на меня снова смотрели… так… не хочу чувствовать себя виноватой перед теми, кто сейчас смотрит на меня: это намного тяжелее, нежели стыдиться и упрекать себя, когда важных для тебя людей рядом нет. Почему я думаю, что рядом с сенсеем я не буду испытывать никакого сожаления? Я не знаю. Наверное… наверное, потому, что её присутствие всегда успокаивает меня, даёт мне веру в лучшее. Когда она придёт, мне станет намного легче. А она обязательно придёт, я это знаю».

***

Смеркалось. По обеим сторонам широкой деревенской улицы загорались один за другим жёлтые фонари. Кушина шагала по мостовой, глядя себе под ноги и сцепив между собой руки, напряжённо стиснув губы и вся как будто подготовившись к одному из самых тяжёлых испытаний в своей жизни. Так плохо и трудно ей не было ещё никогда, даже перед запечатыванием Кьюби, даже в первые дни после этого события, когда ей необходимо было примириться со всем произошедшим, но она всё ещё не верила в реальность этого факта и отвергала его исступленно, яростно и отчаянно — бешено, неудержимо. Стучали подошвы сандалий прохожих, шуршали украшения, которые торопливо снимали с улиц озорники, любители лазать в запрещённых местах и вызывать недовольство всех законопослушных граждан своими выходками. Финальный этап экзамена на чуунина, первого в истории совместного экзамена, что проводили Пять Великих Деревень, завершился, теперь можно было разъезжаться и расходиться по домам в надежде на то, что такое фееричное зрелище повторится ещё не раз. Кушина шла тихо, не привлекая к себе ничьего внимания, и слушала, что говорят в толпе, даже если слышать это ей не хотелось. — Ты ведь в курсе, да? — закричала какая-то девушка справа, крутившаяся возле повозки, у которой отлетело колесо. — Знаешь, что Танаку, старшего брата Танаку… Из повозки высунулась закутанная по уши здоровенная женщина, отдалённо напоминающая какую-то торбу, и понимающе закивала. — Да, да, — сказала она, — да, я знаю. Тот парень из клана Хьюга был очень силён! Как его зовут, кстати? — Э-э… — замешкалась первая говорившая. — Вот имени его я как раз и не припомню. Может, Иори? Нет, нет, совсем не то… тогда, наверное, Иошиэки? — Да, да, там было что-то на «Иоши»… — пробормотала закутанная во множество слоёв одежды девушка, — но это точно не Иошиэки… — Может, Иошиюки? — недоумевала первая сплетница. — Вспомнила! Иошито, его зовут Иошито Хьюга! Вот этот парень очень и очень силён! Кушина, пожав плечами, торопливо прошла мимо. С обеих сторон от неё мерно катились, скрипя колёсами, старые и новые телеги, крытые, без крыш, запряжённые мулами, ослами, временами попадались даже лошади. Улица, по которой она шагала, стремительно погружалась во мрак: расходились гости, которых уже нечем было забавлять, и вся парадная мишура, что украшала Коноху, сползала прочь, исчезала, словно ненужная театральная маска. Двое чуунинов из полиции, члены клана Учиха, зоркими злыми глазами смотрели вслед основной массе народа, которая утекала на восток — к главным деревенским воротам. В глазах одного из этих чуунинов недоверчиво, подозрительно горел шаринган с двумя пробуждёнными томоэ. Кушина свернула направо. Ей совсем не хотелось сейчас встречаться с огромным скоплением людей, снова, в сотый или двухсотый раз подряд, ловить обрывки сплетен, слышать проскальзывающие временами имена своих учеников и беситься — не столько от их поражения, сколько от сознания своей повинности в нём. «Я могла бы придержать их рядом с собой ещё на годик, — рассуждала Кушина сама с собой, ускоряя шаг так, что он уже стал напоминать отчаянный бег, — могла бы лучше подготовить их ко всему, что произойдёт на экзамене. Но нет же, мне всегда нужно было куда-то торопиться, бежать, тянуть ребят за собой — и вот результат, полюбуйся на него, Кушина! Все трое в больнице, двое побеждены и наверняка сейчас казнят себя за это, а Иошито… Плох тот учитель, что не в состоянии защитить своих учеников. Я вот своих не защитила от самого страшного — от их собственных амбиций». В госпитале Кушину встретили приветливо и сразу же отвели к Миюки — её палата располагалась ближе всех ко входу. Кушина пробиралась внутрь помещения без всякой уверенности и гордости, она, скорее, виновато кралась и то и дело потупляла взор. По счастью, когда она сумела окончательно овладеть своими чувствами и поднять голову, оказалось, что Миюки пока на неё не смотрит. Руки девочки были сложены на коленях, а сама она глядела в небольшое оконце пустым, тоскливым взглядом. Грудь и спина её были забинтованы несколькими слоями свежей марли — эти белые полосы действовали на Кушину угнетающе, заставляя её опускать взор и отворачиваться. Глубоко внутри её сердца заворочался крошечный червячок вины. — Добрый вечер, Миюки, — сказала она, наконец, дабы привлечь к себе внимание. Коротко обрезанные тёмные волосы, разметавшиеся по плечам девочки, всколыхнулись, когда та отстранённо кивнула. — Добрый, Кушина-сенсей. Рада, что Вы меня проведали. — Ну, я не могла бы не прийти, даттебане, — неловко засмеялась Кушина и стала зачем-то чесать в затылке, точь-в-точь как Ичиро, Обито или Минато, если они совершали глупость и попадались на этом, не успев придумать себе оправдание. «И почему я опять произношу это слово?» — сердито одёрнула она себя. Находиться в одном помещении с собственной ученицей было для Кушины нелегко, она испытывала странную неловкость — неловкость, которая легко классифицировалась как стыд. И действительно, Кушине было стыдно. Пожалуй, так сильно она не стыдилась ещё ничего в своей жизни. Никогда. — Можно тут присесть? — негромко осведомилась она, выдвигая хлипкий табурет к себе ближе. Миюки продолжала рассеянно смотреть в окно. — Да, конечно, сенсей. «Такой спокойный голос… — про себя пробормотала Кушина, опускаясь на скрипучее деревянное сиденье, — если бы это была не моя ученица, я подумала бы, что поражение не выбило её из колеи. А между тем я чувствую, сколько боли в каждом её слове». — Эй, послушай, — Кушина наклонилась к Миюки и мягко взяла ту за плечо, разворачивая к себе лицом, — не переживай так. Твоё поражение вовсе не означает, что ты плохо готовилась или что ты не годишься быть шиноби. — Но если бы я поступила умнее… — Миюки задрожала, сжимаясь в крошечный жалкий шарик, — если бы я только не оказалась такой наивной… я проиграла, я проиграла так глупо… — Ну да, ты проиграла, — кивнула Кушина, чуть улыбнувшись, — и ты могла бы заметить, что Кэтсуми притаилась в засаде. — Но я… — Миюки подняла плечи ещё выше, поднося к лицу кулаки, — но ведь я… — Это всё уже в прошлом, — властно остановила её словоизлияния Кушина. Девочка опять дрогнула, непонимающе захлопала глазами. Плечи её медленно начали опускаться, судорожно напрягшиеся кисти расслабились. Кушина придвинулась ближе и повторила чарующим голосом, как будто бы напевая колыбельную: — То, что случилось, не изменишь. И казниться по этому поводу не имеет никакого смысла. — Вы считаете, мне должно быть наплевать на то, что я подвела клан… на то, что я подвела команду… и вообще всех кругом подвела?! — в голосе Миюки зазвучали истерические нотки, и она снова начала сжиматься в неприступный колючий шар. — Как я могу просто переступить через своё поражение, когда мне до экзамена говорили… когда бабушка… и Мамору-нии-сан… и даже Инаби со своим дядюшкой… — из её горла вырывались короткие хриплые всхлипы, — когда они все, все, все говорили мне, как важно для клана сохранить репутацию… доказать свою силу снова! Каждый Учиха рождается для того, чтобы принести пользу семейству… чтобы вывести всех нас из этого квартала, чтобы заставить Коноху нас уважать! — стиснутый кулак впечатался в смятое одеяло. — И когда один из нас проваливается, проваливаются все остальные! Мы ставим на чести клана пятно, пятно, которое смыть нельзя… Кушина слушала, чуть наклонив голову, и не отводила пристального взгляда от совсем закрывшейся, спрятавшейся Миюки. «Вот, оказывается, как им промывают мозги, — с отвращением подумала Узумаки, едва сдерживая яростное желание сейчас броситься в квартал Учих и задать хорошую взбучку всем старейшинам. — Перед тем, как запечатать в меня Кьюби, и Узукаге, и собственные соклановцы убеждали меня, что я должна принять свою участь ради процветания деревни… что я живу только для принесения пользы… как хорошо я понимаю, что Миюки сейчас испытывает…» — Если Учих перестанут уважать, наш клан никогда, никогда больше не воспрянет! — судорожно прошептала Миюки. — И мы будем жить вдали от всех, как звери за решёткой, потому что никто не станет уважать клан, лишённый силы… Судя по пылу, с которым она говорила, девочка могла продолжать ещё очень и очень долго — но она замолчала, причём совершенно неожиданно, резко, когда другая рука Кушины легла к ней на плечо и мягко подтолкнула в свою сторону. Изумлённо распахнув глаза, Миюки сидела, не двигаясь, в утешающих материнских объятиях сенсея. — Достаточно, — мягко сказала Кушина. — Ты — это не мечты твоего клана. Ты не должна слепо исполнять все прихоти выживших из ума стариков, даттебане!.. — Но… но клан… — Когда-нибудь, — уверенно сказала Кушина, — твоя мечта вывести свою семью из квартала и заслужить доверие и уважение в деревне обязательно осуществится. Но это станет возможным только в том случае, если ты сама будешь в себя верить и уважать себя. А я не думаю, что у тебя это получится, если ты станешь ломать и душить ту, кем являешься, лишь бы только угодить старейшинам. Миюки слабо шевельнулась и снова попробовала возразить, хотя уже и не так категорично: — Но, Кушина-сенсей, все мы всегда слушались ста… — Может быть, в нашей жизни накопилось столько проблем именно потому, что одно поколение слепо следовало за другим? Так и выходило, что мы не сдвигались с места, а всего лишь нарезали круги, совершая всё новые и новые ошибки… — печально вздохнула Кушина. — Уж поверь, я-то знаю, о чём я говорю. И я понимаю, как тяжело тебе приходится. Никаких возражений на это не последовало. Миюки только коротко, быстро вздохнула и блаженно расслабилась, прикрыла глаза. — Я знаю, сенсей, — тихо произнесла она. — Спасибо Вам. Спасибо большое. Вечерние сумерки сгущались всё быстрее и увереннее.

***

Ичиро взволнованно носился из одного угла своей палаты в другой, вызывая у Обито, который по странному стечению обстоятельств оказался его соседом, мрачное подёргивание то левого, то правого глаза. Ичиро периодически ударял кулаком по стене, к которой он оказывался ближе на момент очередной смены настроения, и разражался потоком мотивирующих речей. Кого именно он мотивирует: себя, Обито или вообще стенку, — понять было сложно, да Обито и не пытался этого сделать. Он мрачно изучал буйного соседа, пытаясь внутренне подготовиться к неизбежному визиту сенсея Минато и победившего Какаши. О том, что Какаши выиграл: как всегда, блестяще, решительно и легко, — двое ребят узнали из разговоров ирьенинов, снующих туда-сюда по наружным коридорам и периодически заглядывающих в палаты. Знание о победе Хатаке не давало Обито покоя: он елозил по кровати, сердито вздыхая и перекрещивая на груди руки, сверля стену угрюмым взглядом исподлобья и хмуря брови, хмуря так, что весь лоб его покрывался морщинами. — Чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт! — проорал Ичиро, снова столкнувшись со стеной и стукнув по ней кулаком со всей возможной для себя силой. Каждое его движение было неловким и угловатым, поскольку в бою с Танакой Ичиро серьёзно повредил правую, ведущую, руку: перевязанная несколькими слоями бинтов, она безрадостно болталась из стороны в сторону и не могла пошевелиться. Именно из-за этого Ичиро больше всего и бесился: он с удовольствием хоть сейчас приступил бы к тренировкам, но пользоваться исключительно левой рукой было для него так неудобно, что он не мог легко совершать даже простейшие действия навроде употребления пищи или завязывания шнурков на больничных штанах. — Успокойся уже, а, — посоветовал ему Обито и протяжно вздохнул, — всё равно теперь ничего не изменишь. — Да знаю я, душу не трави! — бешено выкрикнул Ичиро и снова заметался по помещению. — Просто я… ненавижу… проигрывать! — А кто любит? — резонно осведомился Обито. — Думаешь, мне хотелось продуть этому Абураме? — Но ты ведь продул, — остановившись, Ичиро смерил Обито осуждающим взглядом. — Ну да. И что? — Что? — Ничего, — Обито пожал плечами и, откинув одеяло, сполз с кровати. — Как это «ничего»? Если ты спросил «что», то, наверное, ожидал, что я тоже спрошу «что», — назойливо загудел Ичиро. — Не кажется ли тебе, что тут слишком много «что»? — легко скопировав его интонации, поинтересовался Обито. — Нет, а что? — Ты опять за своё?! Ичиро криво ухмыльнулся дрожащей ухмылочкой, а затем, откинув назад голову, вдруг захохотал. Совершенно определённо — он смеялся. Обито, уже выпрямившийся во весь рост, недоверчиво поглядывал на своего соседа, очевидно, пытаясь подготовиться к нелёгкому сражению, если тот вдруг окончательно спятит. Однако Ичиро отнюдь не торопился сходить с ума и совершать какие-либо буйные действия — он просто смеялся. Странная это была реакция для человека, который совсем недавно проиграл, провалился на своём пути к мечте. — Определённо, ты мне начинаешь нравиться, — с апломбом изрёк Ичиро, и Обито тут же подозрительно выгнул бровь, отступая на шаг назад. — Да чего ты там дёргаешься, я имею в виду, что ты весёлый парень, а я как раз люблю, когда мои приятели — не тесто скисшееся вроде Хьюг или большинства Учих. И я вижу, что ты сейчас думаешь о том же самом, о чём и я. Обито, который об этом точно сейчас не думал, бестолково брякнул: — О том, что ты сумасшедший? — Нет, естественно! — сердито фыркнул Ичиро и замотал головой. — О том, что нам стоило бы стать намного сильнее к следующему экзамену. Когда он там будет проводиться, кстати, не знаешь? — Знаю, — важно объявил Обито, — осенью. Осенью и зимой. — Ну, до зимы нам ещё жить и жить, — Ичиро встревоженно стал описывать по комнате широкие круги, — но вот осень… — Зима наступит скорее, чем осень, балда! — одёрнул его Обито, и Ичиро сердито забормотал, не прекращая кружить по палате: — Знаю, знаю, я это неплохо вполне знаю… но я не думаю, что так скоро станут проводить второй экзамен на чуунина. Это же такую кучу народа придётся снова собирать… Обито задумчиво выглянул в окно: там, на перекрестье двух широких дорог, которые подводили к зданию госпиталя, стояли две девушки-ирьенина и о чём-то увлечённо беседовали. — Ты лучше не об этом думай, а о том, как поскорее экзамен сдать, — наставительно произнёс он. — Для этого нужна очень серьёзная подготовка. — Да знаю я! — протянул Ичиро. — Но… Обито перебил его, не позволив договорить: — Слушай, Ямамото… — Чего тебе? — А давай убежим? Ичиро выпучил глаза и непонимающе проквакал, точно самая настоящая лягушка: — Куда? Зачем? — Куда? — на тренировочную площадку. Зачем? — тоже ясное дело, тренироваться, — спокойно разъяснил Обито. — Или тебе охота в госпитале лежать пластом? — Нет, конечно же, нет! Но вот рука… без правой руки я ничего… — Будешь лягаться, — воодушевлённо предложил Обито. — Бить левой рукой, головой или вообще сносить меня с дороги своим телом. Как тебе идея? Глаза Ичиро восторженно загорелись. — Да она гениальная, парень! — заорал он так, что Обито поморщился. — Давай сейчас же сбежим отсюда к собачьим х… — Минато, — послышался из-за двери приглушённый голос, — я настаиваю на том, чтобы ты снова преподал им небольшой урок. Ичиро и Обито, уже подбежавшие к окну, синхронно замерли: оба отлично понимали, что за «урок» имеет в виду стоящая за дверью Кушина-сенсей. Первым опомнился Обито: забежав к Ичиро за спину, он стал подталкивать того к подоконнику, твердя: — Давай же, лезь, скорее! Если они сейчас войдут… — Тук-тук, — раздался с порога доброжелательный голос Минато-сенсея. — Мы никому здесь не помешали… сбежать? Обито тотчас отпустил плечи Ичиро и развернулся к сенсеям, сверкая невинной улыбкой. — Минато-сенсей, как Вы могли только подумать, что я и Ичиро станем сбегать из палаты… У него одна рука недееспособна, а Абураме меня порядочно отделал. Разумеется, мы даже не думали сбегать из больницы. И мыслей таких не было. Ни на секундочку. Минато и Кушина обменялись понимающими взглядами и негромко рассмеялись. — Всё-таки хорошо, когда в команде есть такие стойкие ребята, — произнесла Узумаки, — в любой ситуации они ищут выход и не опускают рук… я рада! — Ну, а что нам было, в сопли замотаться, сенсей? — фыркнул Ичиро. — Разумеется, мы будем тренироваться, пока не станем сильнее ребят, что нас победили, пока вообще не станем самыми сильными в мире шиноби! — А стать такими мы вам обязательно поможем, — усмехнувшись, пообещал радостно запрыгавшим на месте ребятам сенсей Минато. Вечер, царствовавший за окном, уже совсем слился с ночью, и ночь поглотила его, став полновластной хозяйкой округи — правда, всего лишь на несколько часов. Коноха погружалась в благословенный сон.