Ледяная душа

— Итак, — Макото брела по улице, уткнувшись в карту, как будто бы она не была знакома с Конохой и попала сюда по чистейшей случайности. — Куда пойдём в первую очередь? — К запечатывающему отряду! — воскликнул Юме. — Может, к разведчикам? — почесал переносицу Иошито. — Давайте к оружейникам! — заспорил Ито. Макото уткнулась лбом в карту и застыла. Миюки, что стояла к девочке ближе всех, могла видеть, как у той дёргаются уголки губ — но дёргаются совсем не радостно. Брови Макото были двумя выпрямленными полосками сдвинуты к переносице. — Знаете, — прошипела она, не отнимая лица от бумаги, — если будете галдеть и дальше, перебивая друг друга, мы с места вообще не сдвинемся! Я хотела предложить первой, а теперь просто скажу это как требование: мы идём к оружейникам, на вторую их базу, и всё тут! — Ура! — не к месту воскликнул Ко тоненьким голосом и тотчас же замолк: Иошито и Какаши посмотрели на него весьма сурово. — Поводов радоваться я не вижу, Ко, — с убийственным ядом в голосе пробормотала Макото и зарделась, словно вытащенный из духовки пряник, когда на неё косо посмотрел Какаши. «И чего Макото так краснеет, как только Хатаке на неё искоса поглядывает?» — задала сама себе отстранённый вопрос Миюки и ускорила шаг, чтобы поравняться со своими сокомандниками и Обито, который, казалось, преисполнился окрыляющих сил, стоило ему получить чёткое руководство к действию и почувствовать, что самому ему не придётся решать никакие сложные проблемы. Вся ответственность за дальнейшие действия шумной компании юных ниндзя свалилась на плечи Макото, и Миюки была уверена, что Макото это нисколько не обескуражило. Напротив, Накамура как будто расцвела. Она ускорила шаг, уверенно следуя самыми короткими путями, и приблизительно через пять минут вывела весь отряд на небольшую старую площадь, одну из первых появившихся в Конохе. На площади на данный момент располагалось нечто вроде передвижного лагеря, представленного кособокой палаткой из какого-то очень прочного материала, по цвету напоминающего старую древесную кору. Из палатки то и дело доносился металлический лязг, перемежаемый грубыми ругательствами и отрывистыми выкриками-указаниями. Макото затормозила и оглянулась на Хатаке, как будто бы пытаясь найти у того поддержку. Но Какаши смотрел прямо перед собой, на изредка вздрагивающую палатку, и, очевидно, не замечал, что его мудрое руководство сейчас крайне необходимо. Миюки уже решила было примерить на себя роль лидера, как её весьма деликатно отодвинул на задний план Иошито — «предводитель-заместитель», как про себя его мрачно дразнила девочка. — Полагаю, теперь нужно войти, — сказал он, — не съедят же нас там, в самом деле. Ко боязливо сцепил пальцы в замок и судорожно сглотнул, как будто у него стоял непреодолимый склизкий ком в горле. «Вот ведь чудеса, — подумала Миюки без тени иронии, — мы все здесь уже чуунины, сражались в настоящем бою, видели кровь и даже нукенинов, у нас на пороге домов стоит самая-пресамая подлинная война, а мы стоим около палатки своих же оружейников и боимся, что те нас обругают». — Они так страшно матерятся, — вполголоса произнёс Ко, и его невыразительные глаза преисполнились ужаса. — Не страшнее, чем мать Ичиро, — утешил его Юме и первым шагнул к страшной палатке. — Я пошёл. А вы, если боитесь, стойте тут и дальше… неудачники, — пробормотал он сквозь зубы. Какаши, Иошито и Ито со своим отото тотчас же присоединились к чересчур болтливому Инудзуке и, насупив брови, решительно зашагали вперёд. Обито чуть помялся, глубоко вздохнул, сжал кулаки — и тоже кинулся следом. Его длинная тёмная тень плавно скользила по земле, точно гибкое, обтекаемое тело таинственной и опасной змеи. Девочки, к которым присоединились Ко и молчаливый Тетсуя, остались на прежнем месте, во все глаза следя, что будет дальше. Хатаке, Хьюга, Учиха, Инудзука и оба брата Горо по одному вошли в палатку. Тяжёлый полог хлопнул, словно крылья старого ворона, за их спинами, скрадывая интерьер. Прошло не больше пятнадцати секунд, как площадь потряс громкий нецензурный выкрик, затем послышался скрежещущий звук, как будто бы от двух столкнувшихся кунаев, и из палатки в обратном порядке повыскакивали вошедшие туда мальчики. Вернее будет сказать, что они оттуда вылетели, несмотря на то, что к их спинам были привешены весьма массивные на вид тюки, перехваченные тугими верёвками. — Идите дальше… без нас, — пропыхтел Юме, чьё лицо стало ярко-красным от натуги. — Мы тут уже… в кабале… — Не вздумайте туда заходить, — Обито сделал страшные глаза, — эти ребята ищут себе ещё помощников, а тюки страх какие тяжёлые! Ко сверкнул светло-лиловыми глазами — и со спокойствием свихнувшегося самоубийцы двинулся к палатке. — Идиот?! — зашипел на него Обито. — Я же сказал… — Я хочу принести пользу деревне, — ангельски улыбнулся Ко и бесстрашно отодвинул полог. — Ребята, — поглядел он на оставшихся не у дел юных чуунинов, — вы тоже не оплошайте, ладно? «Мир и память тебе», — такими мыслями проводила отважного Хьюгу Миюки, прежде чем отвернуться и броситься вон с площади, пока её тоже не пригнули к земле безмерно тяжёлым, как печали и горести всего проклятого мира шиноби, тюком. Компания бежала, словно на тренировках у беспощадного Гая, пока площадь с оружейниками и попавшими к ним в кабалу мальчишками не скрылась из виду. Тогда Макото снова приняла командирский вид, перевела дыхание и перешла на степенный шаг. Вытащив из-под мышки слегка помявшуюся карту, Макото снова развернула свиток и углубилась в его изучение. — Следующими у нас на очереди мастера фуиндзюцу. Кто хочет туда пойти? — Я! — незамедлительно отозвалась Миюки. «Кушина-сенсей просто обязана быть в том отряде, — подумала девочка, — ведь лучше неё фуиндзюцу никто не знает, в том числе даже Каге и саннины, наверное. Бабушка говорила, что Узушиогакуре была уничтожена именно потому, что огромные познания клана Узумаки в области техник фуина настораживали весь мир шиноби. Выходит, Узумаки действительно были мощными специалистами… как иначе объяснить то, что один небольшой клан держал в страхе сразу пять Великих Стран? Решено: я пойду к запечатывающим отрядам, даже если Кушины-сенсея там и не окажется. Я уверена, что рано или поздно всё равно с нею столкнусь, если и дальше буду вертеться около мастеров фуина». — Отлично, — прерывая размышления Миюки, сказала Макото и, вытащив из-за уха карандаш, пометила что-то на своей карте. — Сворачивай налево и не останавливайся, пока не увидишь огромное здание с жёлтым крыльцом. Оно — то, что тебе нужно. Там, насколько я помню, и находятся мастера фуина. — А как же ты? — удивилась Миюки. — Ты не пойдёшь со мной, что ли? — Нам пора разделиться, — покачала головой Макото. — Мне ещё надо всех распределить туда, куда они хотят, а потом и самой найти, куда приткнуться, так что провожать тебя я не стану: нельзя время терять попусту. Удачи тебе, Миюки. Миюки хотелось бы ответить избитым до кровавых слюней «удача мне пригодится», но вместо этого выдавила из своего горла нелепое квакающее: — Да… тебе тоже. И затем, повернувшись, она заспешила прочь по широкой улице Конохи в указанном ей направлении. Как она могла видеть через плечо, заметно поредевший отряд болтавшихся без толку чуунинов ещё немного постоял на месте, следя за нею, а затем Макото подняла на уровень глаз свою карту, сделала призывный жест рукой в воздухе и повела оставшихся за собою, словно вожак бараньего стада — свою многочисленную отару. Миюки отвернулась и целеустремлённо ускорила шаг. Почему-то сейчас желание увидеться с Кушиной-сенсеем стало для неё едва ли не смыслом самого путешествия. Возможно, она так желала этой встречи потому, что нуждалась в опоре и помощи. Искать то либо другое в соклановцах было глупо: Учихи не показывали слабости и не признавали той в других, — но Узумаки Кушина была именно тем человеком, который отличал пустое нытьё от подлинной тревоги, и не только отличал, а и умел помочь, успокоить, утешить. Вот почему Миюки стремилась к ней. Она рвалась к своему сенсею так же, как узник, пробывший в тюрьме без малого десяток лет — к живительному, ласковому солнцу. Она рвалась к отряду фуин-мастеров потому, что ей жизненно необходимо было ощутить реальное тепло в тот страшный миг, когда весь мир представляется пустым и холодным. Разгоревшийся в душе огонь помог бы ей стать сильнее, чтобы защищать то, что было ей дорого.

***

В отличие от оружейников и строителей, мастера фуиндзюцу не бегали, не кричали и вообще не создавали совершенно никакой видимости движения. Если бы Миюки не была уверена, что не ошиблась, следуя простеньким инструкциям Макото, то она вполне могла бы подумать, что пришла по неверному адресу или что все члены запечатывающего отряда вымерли, пока она к ним спешила. Лишь по прошествии нескольких минут девочке удалось уловить звуки жизни, льющиеся из приоткрытого окна недавно опустевшего домика, в котором, очевидно, и находилась база фуин-специалистов. Миюки хорошо знала этот домик: раньше он принадлежал одной очень милой пожилой куноичи, что с виду напоминала невинный одуванчик, но была едва ли не лучшей мастерицей шпионажа. Правда, любой шпион когда-нибудь ошибается, и хорошо, если ошибку свою он допускает в молодости, когда здоровье ещё располагает к долгому и утомительному бегству во имя спасения жизни и добытой информации. Старушка-куноичи эту ошибку, увы, совершила в преклонном возрасте, и уберечь себя она не смогла. Добытый ею свиток с весьма ценными сведениями был доставлен к Хокаге, а имя убитой выгравировано на монументе, стоявшем на западной оконечности деревни и включавшем в себя самых прославленных ниндзя-разведчиков Конохи. Домик бабушки простоял в запустении всего пару месяцев, навевая на Миюки тоску всякий раз, как она этот домик видела, а затем там была основана база специалистов в области фуиндзюцу — база, на которую девочка сейчас так рьяно спешила. Она не успела приблизиться к нарядному светло-зелёному крыльцу, как перед нею в буквальном смысле из ниоткуда показался человек в форме АНБУ и приставил кинжал к горлу. Человек, судя по его фигуре, был женщиной, но слышавшийся из-под маски голос слишком упорно напоминал мужской. Миюки застыла в растерянности. — Кто такая? — требовательно спросил АНБУ, и Миюки показалось, что блестящие в прорезях маски глаза пытаются просверлить её насквозь своим придирчивым взором. — Учиха… я Учиха Миюки, — представилась девочка и подняла руки вверх в знак мирности своих намерений. — Я пришла, чтобы попросить себе какое-нибудь задание. — У запечатывающего отряда? — АНБУ всё ещё держался настороже, не отнимая кинжала от горла Миюки. Девочка осторожно кивнула, стараясь не наткнуться на блестящее острое лезвие и не пораниться. — Да, — подтвердила она. — Зачем? — Хочу помочь деревне, — так же коротко ответила Миюки, — мне не дали никакого поручения, а пробиться к Хокаге и попросить миссию невозможно. АНБУ ещё немного поразмыслил и затем медленно, словно неохотно, стал отводить свой кинжал в сторону. Миюки радостно вздохнула и немного расслабилась: первый барьер она преодолела. АНБУ повернулся к дверям и глухо промолвил: — Твоё счастье, что у нас как раз не хватает помощников. Ещё раз, как тебя зовут? — Учиха Миюки, — терпеливо повторила девочка. — Учиха… Миюки, — задумчиво произнёс АНБУ и, вдруг встрепенувшись, поинтересовался: — Ты — одна из генинов Узумаки Кушины? — Я уже чуунин, — с обидой в голосе поправила девочка. — Невелика разница, — со своей позиции члена элитного отряда сказал АНБУ и стал подниматься по чуть поскрипывающим ступеням крыльца. — Идём, я позову твоего учителя, и она найдёт для тебя подходящую работу. — Хорошо, АНБУ-сан, — вежливо ответила Миюки и поторопилась следом за своим провожатым, попутно гадая, кто же он: мужчина или всё-таки женщина. Спрашивать об этом напрямик было бы бестактно, и девочка радовалась, что АНБУ не называет своего имени, позволяя обращаться к себе как к бесполому существу. Достигнув верхних ступенек, АНБУ деловито вытер сандалии о постеленную у порога циновку и решительно отворил невысокую дверь, позолота на ручке которой постепенно облетала, хлопьями сползая вниз. Перед Миюки открылось совершенно пустое и тёмное помещение: очевидно, мастера фуина находились в другой комнате, которую девочка могла видеть через проём в приёмной. — Кстати, — вдруг сказал АНБУ, — моё кодовое имя — «Хеби». — Как скажете, Хеби-сан, — послушно ответила Миюки. — Я могу идти? — Да, я не буду тебя провожать, — глухой голос прозвучал как-то отстранённо, и АНБУ, повернувшись, растворился в воздухе. Очевидно, он применил ту же технику, что и в тот раз, когда появился перед Миюки из ниоткуда и задержал её. «Хеби-сан, — ворчала она про себя, стремительно входя в помещение. — Что это за кодовое имя такое? Оно мне ничего не сообщило даже о том, с кем я вообще разговаривала: с мужчиной или с женщиной! Судя по формам, это была женщина. Хеби-сан… А вот голос, взгляд и движения — мужские. Хеби-сан… — снова мысленно произнесла она, чертыхнувшись. — А ведь именно в этом и заключается основная задача кодовых имён: скрывать имена настоящие, чтобы ничего не было известно о личности тех, кто их носит. Хокаге-сама и вправду очень умный шиноби…» В полутёмной прихожей всё так же не было ни единого человека, поэтому Миюки торопливо пересекла её, не задерживая своего внимания на деталях обстановки, которая, к слову, отличалась прискорбной скудостью. После героической гибели хозяйки дома мебель из него стали постепенно разбирать родственники, друзья, знакомые и единственный в Конохе сиротский приют, которому как раз не хватало кухонных стоек. Сейчас от прежнего интерьера остались только кривоногий стул, на котором, как Миюки помнилось, любила сидеть старушка-разведчица, замасленный футон в углу помещения да занавески, изодранные единственной питомицей бабушки, одичавшей полосатой кошкой. Помещение навевало печальные мысли, и Миюки искренне обрадовалась, когда очутилась за его пределами, в светлой и широкой комнате, раньше служившей гостиной. Эта комната была совершенно разорена: не осталось ничего из того, что девочка видела, когда заходила к разведчице в гости. На полу лежали, соприкасаясь друг с другом краями, футоны, которые были притащены членами запечатывающего отряда. Всего в этом отряде было приблизительно пятнадцать человек, тринадцать из которых оказались женщинами. Особенно выделялся светло-серый футон: на нём, склонив голову и положив скрещенные руки на свиток со сложной печатью, сидела молодая девушка с длинными алыми волосами. — Кушина-сен… — начала было Миюки, но тут одна из членов отряда метнула на неё суровый взгляд, заставляя замолчать. Очевидно, сейчас отряд был занят чем-то крайне важным. Чтобы никому не мешать, девочка скромно отошла в угол, сползла по стенке и, устроившись на дощатом полу, стала размышлять, кого она всё-таки видела на подступах к дому: мужчину или женщину из рядов АНБУ. Почему-то этот глупый вопрос не давал ей покоя, но именно размышление над ним и помогало сконцентрироваться. Миюки не успела как следует отдаться своим мыслям: она только начала думать, как все фуин-мастера вдруг разом выдохнули, выпрямились и взглянули на неё как на чужеродный элемент, которым она, собственно говоря, и являлась. Кушина-сенсей посмотрела на девочку пронизывающим строгим взглядом, и та тотчас сжалась в точку. Если у Кушины был такой взгляд, это означало, что она весьма сердита. — Миюки! — обвиняюще воскликнула Кушина, приподнявшись на футоне. — Что ты здесь делаешь и кто тебя пустил? — Я… я пришла помочь! — выкрикнула девочка, неуклюже поднимаясь. — А пропустил… э-э… ну… — ловя заинтересованные взгляды фуин-мастеров, она быстро протараторила: — АНБУ-сан — вот человек, который меня пустил! «Молодец! Выкрутилась!» — похвалила она себя, хотя радоваться было ещё рано. Кушина смотрела на собственную ученицу оценивающе, как будто не знала предела её возможностей и набора используемых ею техник, которым сама же девочку и обучила. В течение нескольких наполненных тревогой мгновений Миюки смотрела в пол и со страхом ожидала отказа. Судя по тому, что в помещении было так мало людей, в отряд не брали недостойных: а она не могла сказать, что совсем недавно перешедший в новое звание чуунин, не выделяющийся никакими особенными талантами, может стать толковым товарищем для этих мощных и уверенных в себе людей. — А что, хорошее предложение, — Кушина улыбнулась и почесала кончик носа. — Кому, как не мне, знать, что ты умеешь пользоваться многими запечатывающими техниками, ведь я сама тебя им обучила. Пока мы рисуем несложные печати, поэтому ты можешь подсобить. Кимико, — повернулась она к одной из своих подчинённых, — дай Миюки четыре свитка, и пусть она ступает в соседнюю комнату. Мы с вами приступим к печати Трёхгранного Цветка, здесь нужна командная работа. Кимико, высокая блондинка с узким и непропорционально длинным лицом, потрясённо захлопала бледно-серыми глазами. — Но Кушина-сан, доверить такую важную работу чуунину… — Кимико, я знаю, что я делаю, — строптиво фыркнула Кушина, — так что не надо бухтеть у меня под носом. Миюки, займись тремя печатями «B» -ранга, что мы изучили на позапрошлой неделе. Ты помнишь, какие это печати? — Д-да! — с готовностью выкрикнула девочка. Она была так счастлива, что даже начала запинаться. — Да, я помню, сенсей! — Ну вот и чудненько, — улыбнулась Кушина, — бери свитки и иди в соседнюю комнату, чтобы не мешать нам. Рисуй печати старательно: мы используем для усиления своих техник особую бумагу, остро реагирующую на чакру, и этой бумаги в Конохе мало. Если посадишь хотя бы одну кляксу или криво нарисуешь линию, печать не будет работать, а я выгоню тебя взашей. — Чуть подумав, Кушина прибавила с милой улыбкой и зловещим блеском в глазах: — А, может, я тебя ещё и поколочу. Миюки судорожно сглотнула неприятный комок в напрягшемся горле: когда Кушина-сенсей заговаривала таким тоном, сомневаться в её серьёзности не приходилось. Девочка застыла на месте, не в силах сдвинуться с него, поэтому недовольно кривящей губы Кимико пришлось подняться со своего футона и подойти, дабы всучить в руки огромные, неуклюжие чистые свитки, перетянутые широкими алыми лентами. Кимико же распахнула дверь слева от себя и показала Миюки в сторону опустошённой комнаты, которая раньше служила спальней для бабушки-разведчицы: — Вот, там и будешь работать. Не мешайся нам, поняла? — Хорошо, Кимико-сан, — вежливо ответила девочка и поудобнее перехватила чудовищных размеров торбы. — Я вас не подведу… Кимико высокомерно фыркнула и размашистым шагом вернулась на своё прежнее место. Проходя в комнату, где ей предстояло работать, Миюки чувствовала себя совсем не так уверенно, как по дороге на базу. Она была уверена, что многие из девушек в отряде поедают её недовольными взглядами, могла предположить, что ниндзя тоже так делают, и это не вселяло в неё никакой бодрости духа. Она была готова трудиться усердно лишь потому, что знала: за ней бдительно следит и око её уважаемой учительницы, что могла вспылить и действительно отколотить нерадивую помощницу, если бы та допустила ошибку. «Поэтому я не должна ошибиться ни разу, — подумала Миюки, опускаясь на пол и разворачивая свитки. — Ради своего же блага».

***

Даже огромные отряды, если они состоят из выдающихся ниндзя и предводитель их не дурак, умеют прятаться так, что без сенсорных способностей их легко не обнаружишь. Ниндзя Киригакуре были чрезвычайно талантливы в сокрытии своего присутствия, в тайном проникновении, в жестокой диверсии. На данный момент они продвигались вперёд с явным намерением куда-то пробраться. Куда же именно, командир отряда, молодой джоунин Ао, не сообщал. Он шагал впереди группы следующих за ним юных ниндзя и не особенно внимательно следил, не отстают ли те от него. В Киригакуре места слабым не было: это отлично доказывали своим примером Семеро Мечников, которые благодаря собственной мощности и полезности могли делать всё, что им заблагорассудится. Понимая, что и они, мелкие сошки, могут стать добычей для собственных более сильных товарищей, чуунины, которыми командовал Ао, сами старались быть ему полезными, всегда держаться рядом и неукоснительно исполнять любые отдаваемые им приказания. Становясь слепыми марионетками в руках командира, они чувствовали даже некое облегчение. Сам Ао, будучи марионеткой Мизукаге, тоже был спокоен. Вернее, он был таким ещё пару минут назад, но сейчас это спокойствие его покинуло. Отряд шагал по вражеской территории, находясь под двойной угрозой нападения со стороны Ивагакуре или Конохагакуре (а если не повезёт особенно, то с обеих этих сторон разом). Нужно было вести себя очень тихо, поэтому Ао отдал приказ перегруппироваться, сомкнув ряды и заткнув болтливые рты. Ниндзя шагали беззвучно, умело маскируясь за каждым деревом или приникая к земле, будто сливаясь с нею, когда слышались подозрительные звуки. Два брата Танака находились в передних рядах, их место располагалось ближе всего к командиру, чей крепкий затылок они могли лицезреть всего в метре от себя. Такие места считались почётными — но не тогда, когда приходилось воевать на чужой территории. Ниндзя Кири чувствовали себя не очень уверенно, когда рядом с ними не было ни воды, ни скрадывающего все движения тумана. Ао вдруг замер и поднял руку в жесте, повелевающем остановиться. Отряд тотчас замер, и некоторые ниндзя в задних рядах стали вытягивать вперёд шеи, стараясь понять, что происходит. — Слежка, — негромко сказал Ао. Он был сенсором и легко улавливал присутствие врагов, даже если те не выдавали себя ни звуком, ни движением, поэтому его предупреждения всегда приходилось принимать на веру. — Шиноби со стилем футона… Их трое… нет, четверо. Все трое владеют футоном. Скорее всего, это Ивагакуре. — Где именно, Ао-сама? — чуть слышно спросила Ясуко, складывая руки в первой из печатей. Вместо словесного ответа Ао молча поднял руку и указал вправо — на едва виднеющуюся на горизонте груду скал. — Это замаскированные ниндзя, — сказал Ао уверенно, — они тоже нас заметили и ждут момента для нападения. — Больше никого рядом нет? — деловито спросил Кэтсу. — Нет, — Ао медленно покачал головой. — Кажется, это лишь часть какого-то отряда, по собственной глупости отделившаяся от товарищей. Раз они уже нас заметили, мы не можем их отпустить. — Позвольте мне, Ао-сама, — сказал Кэтсу и решительно вышел вперёд. — Я легко с ними разделаюсь. Ао молча позволил своему подчинённому потешить кровожадность, что была свойственна ему так же, как и любому жителю Киригакуре. Шиноби Ивы были сильны, очень сильны… но всё-таки в этот тихий, прохладный вечер земля окрасилась именно их бордовой и алой кровью. Расправившись с соперниками, Кэтсу присоединился к отряду, и тот продолжил своё движение вперёд, оставляя трупы убитых валяться на земле. Отряд держал путь на Коноху.

***

Миюки деловито водила толстой кисточкой по бумаге. Ещё в Академии она отличалась полной бездарностью в построении чертежей — и с тех пор, как это ни прискорбно было бы сознавать, ровным счётом ничего не изменилось. Сейчас девочка старалась изо всех сил, чтобы не посадить кляксу на бумагу и не перечеркнуть своё будущее в рядах запечатывающего отряда. Старалась так, что на глазах у неё даже выступили слёзы. «Если я посажу хотя бы одну точку там, где не следует, Кушина-сенсей отколотит меня похуже, чем Ичиро, когда он вздумал обзывать меня бесполезной женщиной и дёргать за волосы при сенсее. А у учителя рука очень тяжёлая… Помню, сенсей Минато как-то рассказывал нам о юности Кушины-сан. Она и учитель Минато в своё время были одноклассниками в Академии, и Кушину-сенсея местные дразнили за то, что она на них не похожа и всегда говорит «даттебане», когда волнуется. И Кушина-сенсей за себя постояла… Она даже смогла избить генина, когда тот со своим младшим братом пришёл с нею разбираться. А ведь это произошло много лет назад, и с тех пор Кушина-сенсей стала ещё более мощной… Мне кажется, если её всерьёз разозлить, то она отколотит даже Каге. Короче говоря, я совсем не хочу… не хочу, чтобы меня избивали за ошибки и за бесполезность. Я хотела помочь деревне — вот и помогу, даже если я так и не научилась чертить!» Правда, далеко не всего можно было достигнуть, лишь пожелав этого. Миюки поняла, что ей придётся трудиться над печатями дольше, чем она предполагала ранее, в тот самый миг, как едва было не посадила кляксу точно в центр чертежа. Лишь неким чудом ей удалось подловить чернильную каплю, правда, весьма необычным способом: на кончик высунутого языка. «Совсем немного, и я превращусь в Орочимару-саму, — невесело подумала девочка, осторожно отстраняясь от почти завершённой печати и снова сжимая кисть в руке. — Буду выпускать язык, как ядовитая змея, и всех в него заворачивать, кто не нравится. Вот интересно, — её рука на минуту зависла над свитком, — а как такой огромный язык помещается у Орочимару-самы во рту? Или он удлиняется, когда это нужно? Ведь если у Орочимару-самы всегда такой здоровенный язык, непонятно, почему он может нормально есть и разговаривать. И вот ещё любопытно: это мутация или техника? Потому что, если Орочимару-сама наделён таким ужасным языком от рождения, я точно не захочу увидеть его детей! Они, в отличие от папы, пока маленькие, не будут себя контролировать — и точно языки по всей Конохе раскатают! Хм, может, язык Орочимару-самы — это одна из причин, по которой у него нет жены или любимой? Вот у Цунаде-самы, к примеру, есть Като Дан: я его видела, очень сильный шиноби, и он так нежно смотрит на Цунаде-саму!.. Сразу видно, любовь. А вот у Джирайи-самы что ни день, новая модель на обложке книги. И если верить, что в основу положены реальные события, то получится ведь, что Джирайя-сама тоже меняет девушек как перчатки! Фу, извращенец! Неудивительно, что бабушка Ай его недолюбливает. Но, если честно, бабушка вообще почти никого в деревне не любит, а Джирайю-саму она просто дурачком кличет, хотя я не согласна с её мнением: дурак, пусть и очень сильный, никогда в жизни не заслужит титула саннина, а вот Джирайя-сама его получил. Чем старше я становлюсь, тем увереннее думаю, что бабушка во многом заблуждается. Она как будто потерялась на дороге жизни, но не хочет этого признавать и упорно ломится в ту сторону, которую сама избрала, потому что она ненавидит быть зависимой и признавать, что она тоже ошибается. Все мы, люди, не безгрешны. Вот я, к примеру, чуть было не угробила печать, которую мне поручили нарисовать. А если бы я не успела подхватить каплю чернил, то свиток погиб бы, и я подвела бы целую деревню, целую армию! Удивительно, но сейчас мне становится понятен смысл выражения: «язык — друг и враг мой». А я-то думала, что уже научилась почти всему, что надо знать приличной куноичи. Оказывается, мир просто чудовищно огромен, а жизнь чудовищно сложна, и я стою, едва приоткрыв глаза, вижу только то, что хочу видеть…» Первая печать была закончена, оставались ещё три. Миюки никуда не спешила, стараясь работать как можно качественнее. Она знала, что торопливость — враг шиноби, и всё же ей хотелось приятно поразить собравшихся в соседней комнате фуин-мастеров, обрадовать их, удивить, войдя к ним с четырьмя заполненными свитками куда раньше, чем они могли ожидать. Миюки отлично понимала, что сейчас запечатывающему отряду нет совершенно никакого дела до того, чем она занимается: судя по названию техники, которое озвучила Кушина-сенсей, шиноби сейчас были погружены в очень серьёзную работу. «Наверняка это печати ранга «А», если не выше», — подумала девочка и снова усердно заводила мокрой от чернил кистью по свитку. В доме всё было спокойно. Фуин-мастера, поглощённые техникой, не разговаривали и не подавали никаких признаков жизни вообще, но Миюки не замечала тишины. Напротив, молчание помогало ей сконцентрироваться и лучше начать выводить сложные рисунки печатей. Что примечательно, основная часть — составление чертежа — не требовало ничего, кроме умения водить кистью по бумаге, однако именно это и было для девочки самым сложным. Она не заметила, как на Коноху опустился вечер, как из четырёх торб осталась незаполненной лишь одна, даже не подумала ни разу, где сейчас остальные и как они справляются. Одно лишь чувство висело у Миюки на душе — тяжкое чувство тревоги и боли, стоило ей на минутку встрепенуться и понять, что идёт война, в которой она, пусть и косвенно, но уже приняла участие. Действительно, война шла, кто-то наверняка уже пострадал и погиб, но она не знала об этом. Да ей и не хотелось знать обо всех несчастьях и страданиях этого огромного, непознанного и временами такого глупого мира… В соседней комнате послышался резкий грохочущий звук, словно бы мастера печатей опрокинули что-то массивное. Миюки поставила весомую точку в центр последней завершённой печати и только обернулась, дабы выяснить, в чём дело, как к ней в комнату ворвался тот самый АНБУ неопределённого пола. На этот раз АНБУ был без маски, поэтому Миюки удалось удостовериться, что глядит она на женщину. Бледное лицо Хеби было преисполнено напряжения, глаза мрачно блестели. — Учиха! — прокричала она. Миюки неуклюже подскочила и отрапортовала: — Я! — Немедленно уходи отсюда вместе с запечатывающим отрядом и уноси все печати! — скомандовала Хеби. — Это приказ! Миюки растерянно захлопала глазами. На улице слышался странный треск, перемежаемый шорохом и дикими воплями, которые могли значить только одно, но именно то, во что ей не хотелось верить — никак. — Что случилось, Хеби-сан? — На нас напали! — заорала АНБУ. — Живо, живо! Нужно спасти печати, это секретная техника клана Узумаки! Миюки торопливо скатала свитки и сунула их под мышку. Вопли на улице усилились, жалобно зазвенели, словно бьющийся хрустальный стакан, и бледное лицо Хеби стало ещё более напряжённым. Девочка бросилась вон из комнаты, предводительствуемая АНБУ, которая обнажила свой короткий меч и сбросила с плеч мешавший ей плащ. — Скорее! — подгоняла Хеби. — Не останавливайтесь, ваша первейшая задача — спасти печати! В ушах у Миюки звенело от криков, в глазах — рябило от отблесков прожорливого алого пламени, уничтожавшего всё, что она только видела: соседние дома, деревья, задержавшихся мирных граждан, бежавших прочь от врагов. Это был небольшой отряд ниндзя, застывший посреди улицы так, словно он уже нашёл то, что искал. И когда Миюки узнала одного из соперников, всё в её груди как будто застыло, обросло ледяными иголками. На неё смотрел, не мигая, жестоким взглядом хищника тот самый парень, который пытался похитить её глаза на экзамене на звание чуунина.