Ледяная душа

— Всё! — радостно заключила лечащий врач Миюки, Гая и всех их соседей по палате. — Здоровы, как олени! Можете идти! — Чего это как олени сразу? — недовольно заворчал Майто, потягиваясь и пытаясь нащупать в прикроватной тумбочке свою привычную одежду — жуткий зелёный комбинезон, который у него силком отобрали, укладывая в лазарет. Ирьенин сверкала проказливой улыбкой. — Не старайся, — сказала она торжествующе, — эту мерзкую одежду я выкинула и сожгла. Глаза Гая медленно округлились, исполнившись великого ужаса и великой же скорби. — Как-как? — медленно переспросил он. Более жалкого тона Миюки от него ещё никогда не доводилось слышать. — Сожгла, — повторила ирьенин с видимым довольством, — ты ведь симпатичный парень, Гай, уверена, что у тебя не было бы отбоя от поклонниц, если бы ты не одевался… м-м… как бы это сказать… — она поднесла указательный палец к губам и прищурилась, — помягче или как есть? «Помягче тут не скажешь, — подумала Миюки, обречённо наблюдая за постепенно бледнеющим и вытягивающимся лицом Гая. — Он всё равно никогда не понимает намёков». — О, придумала! — девушка торжествующе ткнула указательным пальцем Гая точно в белую грудь больничной рубашки, от которой он сейчас силился избавиться, путаясь в непомерно длинных, ещё пахнущих стиральным порошком рукавах. — Эта одежда… выглядит как-то подозрительно. — Чего? — грустно спросил Гай, вытаскивая голову из широкого воротника. — Немодно, — ирьенин стала бурно жестикулировать, едва не задевая шатающуюся тумбочку, — она тебе не подходит… зелёный — не твой цвет просто… понимаешь? Судя по округлившимся глазам Гая, он ничегошеньки не понимал. Ирьенин досадливо вздохнула и, взмахнув ладонью, всё-таки сшибла с тумбочки пустую склянку из-под какого-то очень горького лекарства, что Миюки и Гай, давясь, пили на пару, лишь бы скорее поправиться и освободить палату. Судя по стонам, периодически слышавшимся в коридоре, для раненых уже не осталось даже соответствующих палат, и их укладывали вдоль стен, словно собранный урожай. — Ничего не понимаю, — Гай сердито поправил тонкую майку. — Штаны я верну! Мне просто нужно… нужно найти запасной комбинезон. С соседней койки снова донеслись характерные блюющие звуки, от малейшего намёка на которые саму Миюки начинало тошнить. Девушка-ирьенин схватила со спинки кровати чистенькое полотенце, тоже пахнущее стиральным порошком, и затрясла им перед носами у товарищей. — Даже не вздумай приближаться ко мне в этом жутком наряде! — пригрозила она. — Собирайтесь, живее! Я ведь говорила, что у нас совсем нет свободных мест! Вылетая в коридор свободной птицей, Миюки слышала, как отголоски напутствий болтливой ирьенина из клана Хатаке продолжают выплёскиваться из палаты, где уже вовсю начал блевать поражённый странной техникой сосед Гая. Что именно вопит девушка, ребята не поняли, но в её речи вроде бы проскальзывали такие слова, как «убожество», «с ума можно сойти», «это будет техникой «S++"-ранга, если только Хокаге-саме предложить…» и «берегите себя, бестолочи! Лекарств на всех не хватит!» В том, что госпиталь и так перегружен, без их пустяковых ранений, Миюки убедилась, стоило ей переступить порог. Самые худшие её подозрения оправдались: палаты уже не вмещали в себя всех раненых, поэтому те, что имели самые пустяковые повреждения, разместились прямо в коридорах, уложенные рядками вдоль белёных больничных стен. У большинства имелись спальные мешки или, на худой конец, тонкие подстилки, явно сделанные на скорую руку в одном из подсобных помещений больницы, но в конце ряда размещались те, кого пришлось положить точно на голый, холодный пол. Раненые стучали зубами, пучили глаза и обнимали себя за трясущиеся плечи. Бинты, стягивавшие их головы, конечности и туловища, во многих местах были пропитаны алой кровью, растёкшейся по белой марле, точно странный мифический цветок. Стоны мешались друг с другом, отражаясь от низких потолков и стен, отчего у Миюки возникало такое нехорошее ощущение, будто она идёт по подземному царству, в той его части, где мучаются грешники, не стоящие прощения. Выбрасываемые вперёд трясущиеся руки со слабыми пальцами, изредка хватающие её за полы одежды или за ноги, только усиливали ужас и отвращение. Миюки казалось, она никогда ещё не пугалась так сильно. Никакие битвы и никакие потрясения не могли потягаться с увиденным здесь. Людское отчаяние, боль и безнадёжность смешались друг с другом в убийственный коктейль, поднялись над нею, будто бушующие пенные волны моря, потопили, уничтожили её в своём бесконечном водовороте. — Пойдём скорее, — прошептала Миюки и невольно ухватила Гая за руку. Она хотела бы найти в его мужественном, твёрдом лице какую-нибудь поддержку, но Гай, очевидно, испугался и растерялся не меньше неё. Его цепкие холодные пальцы крепко держали её за предплечье, в расширенных глазах плясал ужас. — Да, пойдём, — сипло согласился он. В дальнем конце коридора показалась фигурка бегущей женщины. Через мгновение Миюки поняла, что это госпожа Цунаде: величайший медик в мире шиноби мчалась к палате, из которой они вышли, сверкая глазами и в буквальном смысле слова расшвыривая врачей, не вовремя показавшихся из соседних помещений и не ушедших с дороги. — Пропустите! — воинственно прокричала Цунаде. Длинные полы её врачебного халата взметнулись, стегнули Миюки, прижавшуюся к стене, по щекам. — Дорогу, сказала! Хитоми! Капельницу с раствором этому, с рвотой! Живо! Из ближайшей палаты выглянула перепуганная девушка в криво нахлобученной на голову бумажной шапочке. — Есть! — выкрикнула она и скрылась в помещении, чем-то грохоча. — Срочно дайте мне связь с пятым отрядом, слышали? Дайте мне связь, я должна их предупредить! — громогласно потребовала из палаты Цунаде. По-прежнему перепуганная, из палаты высунулась Хитоми. Взгляд её сиреневых, как и у большинства членов клана Хьюга, глаз коснулся ребят, всё ещё стоявших вплотную к стенам в узком промежутке между спальными мешками. Девушка поправила совсем съехавшую с головы шапочку и шикнула на друзей: — Чего вы тут встали? Болеете, что ли? По вам не скажешь! — Да нас только что выписали! — браво воскликнул Гай, явно не горевший желанием возвращаться в больничную палату. — Тогда пошли вон! Вон! — Хитоми замахала на них руками. — У нас здесь и так переизбыток раненых, ничего не хватает… — её подозрительный взор остановился на пижамных штанах Гая, которые тот так и не сдал в больничное хранилище. — Это ещё что такое? — Штаны, — невозмутимо ответил Гай, оттянув вперёд белую складчатую ткань. — На них клеймо госпиталя, — строго сдвинула брови Хитоми, — снимай и сдавай мне, я тут за сестру-хозяйку. Гай побурел и вцепился в штаны так, будто те пытались стащить с него силой. — Не отдам! — заявил он. — Ни за что не отдам! — Э-э? — Хитоми недоумённо захлопала глазами. — Это больничная одежда! Я ведь тебе сказала, что у нас ничего не хватает!.. Из палаты, которую двое друзей едва оставили, снова послышалось требование Цунаде: — Хитоми, раствор! У нас мало времени! Девушка дрогнула, и бумажная шапочка свалилась с её головы на пол. Не поднимая упавшую вещь, Хитоми развернулась и скрылась в помещении, бросив напоследок: — Да, Цунаде-сама! Подождите ещё чуть-чуть! В комнате что-то зловеще загрохотало. У Миюки сложилось такое впечатление, будто Хитоми подготавливала бор для просверливания желудка их несчастного соседа, который никак не мог остановить рвоту, и выяснять, так ли это, у девочки не было никакого желания. Отлепившись от стены, она сделала Гаю знак рукой и молча кивнула в сторону выхода. Тот напряжённо покачал головой, соглашаясь, прекратил придерживать пояс длинных, болтающихся больничных штанов. Через мгновение двое ребят бросились бежать, словно Хитоми гналась за ними вместе с полным набором страшных хирургических инструментов, воздев окутанные чакрой руки к потолку. Когда девушка выкатила тележку с капельницей из палаты, ни Миюки, ни Гая в коридоре не было. Хитоми покачала головой, в десятый раз поправляя бумажную шапочку, которая снова норовила обрушиться на пол: — Вот ведь люди: ничего доверить нельзя!

***

Кушина выступила вперёд, приминая сандалиями мягкую нежную траву. В лице её было больше серьёзности, чем членам отряда Ао, включая самого командира, в течение всей совей жизни доводилось видеть на лицах людей. Красивые глаза чуть прищурились, в воздухе звякнул резкий, неумолимый приказ: — Отдайте нам свиток! — Нет! — закричала Ясуко. — Ни за что! — Не отдадите — убью, — в том же грозном тоне продолжала Кушина. — Даю вам минуту на размышления. Ао сделал незаметный знак рукой. Кэтсу и Тэкеши, мгновенно реагируя, помчались на Кушину и выхватили из подсумков кунаи. Они не собирались убивать свою противницу, но драгоценная джинчуурики Девятихвостого и одна из последних (а возможно и такое, что самая последняя) членов сильного клана Узумаки, Кушина могла принести Киригакуре величайшие силу и славу. Правда, Кушина уже считала своим домом Коноху и не собиралась предавать её. Женщина дралась в полную силу, от её чудовищных ударов трескалась земля, и воздух заполоняли танцующие мелкие пылинки. Глаза её сверкали, словно у вышедшего на охоту хищника. Она вселила бы в Кэтсу с братом ужас, стой они неподвижно и поддерживай с ней непрерывный зрительный контакт, но оба брата этого не делали: они проворно носились кругом Кушины и нападали на неё, комбинируя ниндзюцу с тайдзюцу. Кушина отражала ниндзюцу фирменными запечатывающими техниками Узумаки, а носившаяся рядом с ней растрёпанная женщина с татуированными щеками вела рукопашный бой. Её псы, похожие на лохматых чудовищ из легенд, висли у диверсантов из Киригакуре на руках и на ногах, терзали кожу острыми зубами. У Ясуко кровоточила правая рука, поэтому она неуклюже сражалась левой, отступая к командиру Ао ближе. Тот бешено пытался пробиться к женщинам ближе и отобрать свиток, который они смогли вернуть себе, выхватив его из рук Кэтсу. Шум, напряжение и ненависть возрастали, казалось, будто они заполонили всё поле боя. — Сзади! — заорала Аши и сильно толкнула Кушину, что собиралась бесцеремонно ухватить Кэтсу за воротник и прикончить его голыми руками. — Уходи, Кушина! Уходи! То, что увидела Аши, всмотревшись вперёд, было спасительно для членов отряда Ао — но губительно для них, всего лишь двух куноичи из Конохи. Они, бесспорно, обладали впечатляющей силой, но им было не тягаться с многочисленным свежим подкреплением, что спешило к Ао на выручку из-за деревьев, на бегу расшвыриваясь сюрикенами и кунаями. Глаза Кушины округлились. Она и сама сейчас поняла, что их пытаются взять в кольцо. — Уходи! — кричала Аши и толкала остолбеневшую напарницу в бок. — Свиток, бери свиток и уходи! — Никуда я не уйду, даттебане! — заорала Кушина и мощным ударом отшвырнула младшего Танаку в сторону. Мальчик проехался по земле несколько метров и так и остался лежать, безжизненно откинув руку в сторону. — Слышала? Не уйду! — Хватит дуростью-то страдать! — сурово прикрикнула Аши. — Пошевели мозгами, Узумаки, ты неглупая и знаешь, что тебя тут не прикончат, а захватят в плен и доставят в Киригакуре… А там, хочешь ты того или не хочешь, но тебе придётся работать на Мизукаге, быть просто… просто инструментом! Кушина ненадолго задержала взгляд на исцарапанном лице подруги. Освещаемое отблесками жёлтого пламени, что тлело где-то за спинами людей из задних рядов наступающих, оно казалось печальным и совсем не героическим. По вискам Аши стекал пот, все жилы у неё на шее и на висках взбугрились, будто синеватые корни старого дерева. — Уходи, — повторила Аши. — Ты тут ни при чём. По грязной татуированной щеке, рассечённой крест-накрест двумя глубокими царапинами, скатилась круглая хрустальная слезинка. — Передашь моим ребятам… пожелания всего самого наилучшего… Ну и так далее. — Аши глубоко вздохнула. — Ладно? — Я тебя не предам. Ты мой товарищ, я тебя не брошу, даттебане! — развернувшись, Кушина поймала сразу двоих соперников цепями чакры и свернула шеи обоим в одно мгновение. Мёртвые тела улетели в развороченные кусты, с шумом скрывшись, запутавшись посреди колючек. — Я никуда не уйду, Аши. Инудзука зашипела почти яростно, размахнулась и несильно толкнула Кушину в плечо. Промчавшийся в воздухе сюрикен разрезал низко склонённую крону чахлого дерева и растаял посреди неверной вечерней мглы. — Хватит героиню из себя корчить, Узумаки. Ты не имеешь права выбирать. Разворачивайся и уходи. — Это… пре… — Лучше предать одну меня, чем целую деревню, — слабо усмехнулась Аши. — Одни мы тут не отобьёмся, и чакры у обеих осталось по минимуму. Правда, Кушина, я настаиваю, чтобы ты меня бросила. Если бы не Лис… а судя по тому, что эти парни кричали про джинчуурики, он в тебе впрямь сидит, — Аши тяжко вздохнула, — это уже совсем другая песня была бы. Хотя наступавшие ниндзя из Киригакуре гибли от цепей чакры и клыков верного Аши Хару один за другим, казалось, что их не становится меньше. Напротив, толпа возле двух женщин только увеличивалась, и кольцо сужалось, перекрывая единственный путь к отступлению. Времени размышлять больше не было: Кушина должна была решиться. Но она не тронулась с места. — Вот ведь сучка упрямая! Я же сказала: беги! — проорала Аши и бросилась на Кушину, словно собираясь прикончить её и таким образом не дать Киригакуре завладеть ею. — Прочь! Что случилось дальше, трудно было понять. Послышался резкий хруст, Аши охнула и дрогнула. Кушина, от толчка распахнувшая рот и протестующе закричавшая, пролетела меж смыкающимися рядами противников и тяжело шлёпнулась на землю. К её спине был прикреплён свиток, руки и ноги сплошь покрыты синяками, ссадинами и царапинами. Кушина вскочила тут же, невзирая на глухую боль в измученном теле, и уже в следующий миг застыла: она увидела, что успело произойти внутри костра за короткие мгновения. Аши, стоявшая в центре кольца, явно была смертельно ранена: Кушина поняла это, хотя не отличалась особенными познаниями в медицинской сфере. Уголки окровавленных губ Инудзуки были всё так же приподняты. Только осмысленно она уже не улыбалась. Ненависть, переполнявшая Кушину, по своей силе могла сравниться, наверное, только с извечной ненавистью в сердцах хвостатых зверей. Нет, ненависть Кушины была сильнее. У биджу не было родственников и друзей. Поэтому биджу не могли испытать это чувство, это ужасное чувство, возникающее при взгляде на мёртвого дорогого человека. Ведь биджу думают только о себе. А чувства к другим заведомо мощнее чувств к своей личности. Ведь чтобы полюбить кого-то, нужно вначале полюбить в нём частичку себя. Ненависть Кушины Узумаки не знала пределов. И она не ушла бы отсюда, не убив всех, до единого, членов отряда Ао. Только тот уже обращался в бегство. Ао доводилось слышать от знающих людей о методах борьбы с джинчуурики, и он знал, как опасны эти носители хвостатых. Он знал, что не стоит драться с носителем Кьюби — не в их состоянии. Всё-таки это казалось удивительным, но две женщины сумели разогнать целый отряд. Сумели вернуть драгоценный свиток. Защитить любимую деревню. И всё было бы хорошо, если бы во имя этого одной из них не пришлось бы пожертвовать своей жизнью. Ради товарищей. Ради друзей. Ради селения. Ради всех тех, о ком она успела вспомнить в свой предсмертный час. Погибнуть в бою, защищая то, что важно и дорого — честь для любого уважающего себя ниндзя. Славная смерть смывает с погибшего все прижизненные грехи и закутывает его в героический ореол, подчас серьёзно искажающий действительность. Правда, обо всём том, что происходит после его смерти, человек, скорее всего, даже не догадывается. Ведь должно же быть место, где царит абсолютный покой — покой, недостижимый со знанием о треволнениях стремительно проносящейся мимо жизни? Должно же быть место, где живущие в нём — счастливы? Несомненно. И слабая, гордая улыбка, застывшая на приподнятых губах Аши Инудзуки, только лишь подтверждала, что такое возможно.

***

Едва выбравшись на улицу, Гай и Миюки сразу сообразили, что в деревне успело произойти немало серьёзных и, вероятно, даже страшных вещей. Во-первых, все подступы к больнице были забиты. У дверей стояли в очередях, в очередях стояли у окон, казалось, что даже через дымоходы пробуют залезть отчаявшиеся ждать посетители. Посреди гомона и толкотни ничего не получалось разобрать. Легко можно было бы потерять друг друга из виду, поэтому Гай и Миюки не отпускали рук друг друга, пока не выбрались из волнующегося людского моря и не вдохнули с наслаждением чистый, свободный воздух. Правда, сделать это им удалось лишь на значительном удалении от больницы. Казалось, будто всколыхнулась вся Коноха: по улицам бегали растревоженные ниндзя высокого класса, а около резиденции Хокаге словно бушевало народное море. Отдельные выкрики, плач и ругательства рассеянно носились в воздухе, будто крики опечаленных чаек. — Видимо, нападение было более серьёзным, — задумчиво проговорил Гай, осматриваясь. Миюки только покачала головой в знак своего согласия. Действительно, улица, на которой они стояли, явно находилась в значительном удалении от базы запечатывающего отряда, однако и здесь наблюдалась весьма впечатляющая разруха. От одного из домов, что Миюки запомнила новеньким и едва отстроенным, остались только стропила да стены — всё прочее исчезло, обратившись в гору праха и мусора. У другого дома напрочь отсутствовала крыша. У третьего снесло половину крыльца. Колодец, за которым девочка пряталась вместе с Обито, когда выслеживала Кушину-сенсея и Минато-сенсея на их свидании, завалило землёй, и теперь два рабочих суетливо бегали кругом, пытаясь избавиться от комьев — но сколько они ни работали бы, земли не становилось меньше. На углу улицы лежала, свернувшись в клубок, маленькая девочка. Миюки потянула Гая за рукав и показала в сторону ребёнка. — Слушай, давай… Гай крепко ухватил её за руку и потянул в свою сторону. — Нет, — сказал он крайне серьёзно, — не видишь, что ли, в чём тут дело? Присмотревшись, Миюки поняла, что подходить к девочке не имеет смысла. Её посыпанная пеплом и грязью голова безвольно лежала на груде битых кирпичей, и примерно на уровне её виска виднелась кровавая вмятина, прикрытая сбившейся набок чёлкой. — Ками-сама, нет, — охнула Миюки и поспешно отвернулась от лежащей на углу улицы девочки. — Нет… — Просто не смотри туда, — посоветовал Гай. — Давай найдём кого-нибудь из нашего отряда. Мы ведь видели только Какаши, а что случилось с остальными? — Мэзэо! — ахнула Миюки и крепко сдавила руку Гая. — Тоши! И Шисуи! Гай серьёзно хмыкнул и покачал головой. — Вот-вот, — сказал он, — давай лучше поищем кого-нибудь из них. Но ты не беспокойся, я думаю, что с Шисуи точно ничего не случилось, ведь мирных и детей же э… — тут он посмотрел на угол улицы, запнулся и виновато зарделся. Миюки не стала следить за направлением его взгляда — только сухо кивнула и направилась в сторону своего квартала. — Вот именно, — сказала она, — поэтому мне нужно лично убедиться, что с ними всё в порядке. — Почему ты идёшь в квартал? — удивился Гай. — Ведь… Остановившись, Миюки смерила его усталым взглядом. Ей совсем не хотелось сейчас вдаваться в подробные объяснения: хотя она и пролежала на больничной койке немало времени, всё же её организм пока не восстановился полностью. С трудом удерживаясь на ногах, она ухватилась за искореженный фонарный столб и фыркнула себе под нос: — Неужели ты думаешь, что хотя бы один Учиха по своей воле покинет квартал? Нетушки, мы там родились — там и умрём, значит. Гай воспринял эти слова как нечто вполне адекватное (но на то он и был Майто Гаем), подошёл ближе и бесцеремонно закинул одну руку Миюки к себе на плечо. Не успела она опомниться, как Гай уже подбросил её в воздух, подставляя спину, точно скаковая лошадь. Миюки казалось, что сейчас у неё в голове перевернулся мозг. — Гай, ты уверен? — спросила она у пыхтящего мальчика. — Ты ведь тоже только что из больницы… — Абсолютно точно, уверен! — отрезал тот. — В этом нет никаких сомнений. Идём… только вот… куда? У меня всё расплывается перед глазами… — Направо, — подсказала Миюки и беспокойно завозилась у Гая на спине. — Слушай, ты действительно уверен, что ты сможешь меня туда отнести? У меня достаточно сил, я вполне в состоянии добраться до квартала сама… — Не может быть и речи, — отрезал Гай в своей привычной и иногда жутко раздражающей упрямой манере. — Сейчас, у меня просто от усталости слегка закружилась голова. Но я доставлю тебя к кварталу… обещаю, за полторы минуты! И его бесполезно было отговаривать от такого неразумного шага.

***

Уже совсем смерклось, когда Миюки верхом на Гае прибыла к воротам квартала. Он единственный совсем не пострадал во время диверсии — и в этом девочка убедилась, когда их обоих пропустили на главную улицу. Странно было, что караульные не потребовали от Гая назвать имя и цель визита: Миюки знала, как они подозрительны и как ревностно исполняют приказы Фугаку-сана, никому не доверявшего и приказывавшего тщательным образом проверять каждого постороннего посетителя. Впрочем, так подозрительно беспечны стражи были со всеми: девочка заметила, что они беспрепятственно пустили в квартал ещё и какого-то юношу из клана Акимичи. Юношу сопровождала куратор второго испытания, Чоурэй, всё такая же жизнерадостная, хотя и серьёзно потрёпанная. — Что они тут все забыли? — удивилась Миюки. — Наверное, то же, что и ты, — предположил Гай, — хотят узнать, как дела у Учих. Вы меньше всех пострадали. Миюки почудилось, будто в его голосе прозвучали характерные для большинства коноховцев напряжённые, недоверчивые и обвинительные нотки. Яростно дёрнувшись у Гая на спине, она резко спросила: — А что нам, по-твоему, надо было сделать: самим разгромить свой квартал, лишь бы не лучше, чем у других, было? В голосе Гая по-прежнему звучали те самые нотки. — Я ничего такого не говорил, Миюки. — Какая разница, ты подумал! — рявкнула она и предприняла попытку слезть с его спины. — Слушай, я не заставляла тебя тащить меня сюда! Я очень благодарна тебе за помощь, но она мне не нужна! Ступай отсюда, не трави себе душу, а мы сами разберёмся со своим кварталом и с тем, как оправдываться перед Хокаге за то, что до нас враги не дошли. — Миюки… — Мы такие же жители деревни, как и вы, — она до боли закусила губу. — Мы тоже умираем, чтобы защитить её. И нам тоже бывает тяжело и плохо… мы тоже стараемся жить со всеми в мире, так почему вы не хотите нас принять? Почему продолжаете смотреть этими ужасными глазами? Почему вы так плохо к нам относитесь? Гай чуть шевельнул плечами, и она рассеянно ослабила хватку на его шее. Соскользнув на землю, Миюки тут же отвела взгляд и сцепила пальцы между собой. Весь этот разговор начал казаться ей глупым и бессмысленным, ведь изначально она пришла в квартал вовсе не ради выяснения отношений с Майто. — Слушай, — сказал Гай сурово, — и запоминай. Мне нет никакой разницы, кто передо мной: Учиха, Инудзука, Хьюга или просто обычный мальчик. Я смотрю на то, что человек делает, мне нет никакого дела до того, к какому клану он принадлежит. И уж тем более я ни в чём не стану обвинять Учих. Я не знаю, что происходит в деревне и почему сильные семьи друг друга, считай, ненавидят, и я не хочу в это вляпываться. Для меня имеют значение мои друзья. А мы с тобой, я думал, уже давно подружились. Она растерянно покивала и пробормотала: — Да… я тоже так считаю. — Тогда и нечего бормотать всякую ерунду, — сурово приказал Гай, нахмурив невообразимой толщины брови, и потащил её по боковой улочке, где у них гарантированно не было шанса встретить кого-то из соклановцев Миюки и пристать с расспросами. Девочка молча семенила следом: она была погружена в свои тревожные размышления и, честно сказать, мало интересовалась тем, что происходило тем временем в реальном мире. До дома они добрались быстро: прошло не более нескольких минут. Правда, глядя на возвышающееся перед нею строение, Миюки вначале не поверила, что это именно из него она вышла перед началом всей этой неразберихи в деревне, что именно эту дверь она медленно и бережно задвинула за собой, по этим присыпанным серой пылью ступеням спустилась. У неё неожиданно возникло такое ощущение, будто она вернулась домой после многих лет отсутствия. Именно поэтому страшная тишина, давившая на неё с тех пор, как она вошла в пределы квартала, не показалась ей неестественной. — Бабушка? — спокойно осведомилась Миюки, поворачивая голову из стороны в сторону. — Мэзэо? Тоши? Мамору? Никто ей не ответил. Миюки передёрнула плечами и буркнула: — Ну да, очевидно, они все внутри. — Не, там никого нет, — уверенно заявил Гай. На его лице царствовало крайне напряженное выражение. Миюки подозрительно сверкнула на него глазами. — С чего бы это такие заключения? — А потому что вон там, специально для тебя, — Гай указал в сторону окна, — прикреплена записка. И я даже отсюда разбираю почерк Мэзэо: «Отвёл бабушку в укрытие. С любовью». — Бабушка — и укрытие? — нервно расхохоталась Миюки. — Нет, такого просто не может произойти, чтобы она согласилась эвакуироваться. С тех самых пор, как Мадара-сама ушёл из деревни, бабушка живёт в этом самом доме. Она много раз говорила, что скорее её вынесут из него вперёд ногами, чем она по доброй воле ненадолго от него отлучится. Гай сосредоточенно почесал широкую переносицу и вздохнул: — Значит, твои братья были очень убедительны. Ты не замечала, что у них, вообще-то, талант уговаривать людей? — Когда вы двое младшие в большой семье, не приобрести такой талант было бы позорно, — усмехнулась Миюки и, преодолев сильное желание войти в опустевший дом, повернулась к нему спиной, расправляя плечи. — Ладно, значит, там нам делать нечего. Пойдём-ка поищем ещё кого-то из клана: я же должна знать, что в нём происходит! Гай молча согласился с нею, и они двое опять отправились в странствия. На этот раз им не пришлось долго блуждать в одиночестве, надеясь натолкнуться хоть на кого-то, и чувствовать себя бесконечно одинокими, потерянными, как будто забытыми ничтожными песчинками. Примерно пять минут спустя того, как друзья оставили позади опустевший дом Миюки, на улице показался человек. Это был мальчик примерно их возраста, перебегавший от строения к строению и нетерпеливо заглядывавший в окна, приподнимаясь на цыпочках. Подойдя ближе, Миюки узнала и самого парнишку — это был Инаби, и выглядел он на редкость взволнованным. Ей прежде не приходилось замечать на его лице хотя бы лёгкие признаки волнения или растерянности, а теперь он глядел на неё так, словно бы совсем потерялся и отчаялся, словно лишь она одна и могла его спасти. — Миюки! — закричал Инаби и со всех ног бросился к ней. — Жива! Я именно тебя сейчас ищу! Миюки и Гай затормозили, позволяя Инаби нагнать себя и встать с ними рядом. Его тёмные глаза были расширены, с висков медленно скатывались к шее круглые капельки пота. — Миюки, — повторил Инаби голосом, уже больше походившим на тот, который девочка привыкла от него слышать, — я должен был спросить, куда ты пропала? — Много всего произошло, — отмахнулась девочка, — это будет слишком долго рассказывать. — Уложись в два-три предложения. Я должен знать, где ты была. Зная, что противостоять Инаби будет бесполезно, иначе он развернётся и уйдёт, ничего не сообщив ей о делах клана, девочка с тяжким вздохом отрапортовала: — Я пришла к запечатывающему отряду, попросилась помочь. Потом на деревню напали, и Кушина-сенсей, которая стояла во главе отряда, приказала мне бежать. Я побежала, на улице встретила Гая: его чуть было не убили, да и меня тоже. Нас вовремя спасла учитель Кушина. Потом она велела нам отправиться в госпиталь, и мы туда пошли, нам обработали раны… А вот сейчас я ищу в квартале хоть кого-то, чтобы узнать, что произошло с кланом, но на улицах нет совсем никого, как будто эвакуировали всех! Инаби сжал губы в бледную полоску и хмыкнул: — Оно так и есть. Женщины, дети и старики все находятся в убежище. Твоя бабушка протестует, но её не выпускают: ноги в ужасном состоянии. Миюки слабо усмехнулась и пробормотала себе под нос: — Ну как же… узнаю свою бабушку. — Подняв на невозмутимо молчащего Инаби взгляд, она тут же прямо осведомилась: — А ты где был, пока тут такое творилось? Почему не эвакуировался вместе со всеми? Инаби тотчас же перебил её: — Неважно. Я должен спросить у тебя, когда в последний раз ты видела Узумаки Кушину? Миюки неприятно покоробил не самонадеянный и надменный тон Инаби: тот практически всегда разговаривал с нею как с существом, находящимся на низшей ступени развития, — а его холодно сверкнувший злобой взгляд, тот особенный ломкий лёд, с которым он выделил имя её наставницы, не предвещали ничего хорошего. Сообразив, что Кушина-сенсей успела натворить дел, Миюки решила уйти в глухую оборону. — А что? — с потрясающим спокойствием осведомилась она. Тёмный, всегда скептически прищуренный глаз Инаби дёрнулся. — Мне нужно знать, — настойчиво произнёс он. — Зачем? — не уступала Миюки. — Нужно — значит скажи, — в упорстве Инаби вполне мог состязаться с нею, ведь они были членами одного клана и оба переняли одну из главных его черт. — И побыстрее. — Нет уж, — Миюки уверенно вздёрнула нос и отступила от Инаби на пару шагов, наслаждаясь своей кратковременной властью над ним. — Я не могу больше играть по твоим правилам и делать всё, что ты мне приказываешь. Кушина-сенсей — мой учитель, и если ты хочешь притащить её на ковёр к старейшинам, чтобы они промывали ей мозги — уволь, я её сдавать не стану, и ты меня слова не заставишь вымолвить! Тёмная тень легла на лицо Инаби, исказив его, сделав злым и жестоким. — Даже если именно это я и собираюсь сделать, тебя наши дела не должны касаться! — выпалил он. — «Наши»? — ядовито переспросила Миюки. — «Не должны»? Интересно, чьи же это тогда, «ваши», — подчеркнула она это слово, — разборки? Не забывай, что я также являюсь членом клана! — Какая из тебя Учиха, если ты не можешь использовать шаринган? — резко спросил Инаби. На одно короткое мгновение Миюки застыла. Умом она понимала, что Инаби вовсе не стал бы говорить такие грубости, если бы, как и она, не был вымотан и потрясён ужасами едва начавшейся войны, но вместе с тем она понимала: сейчас он, поддавшись эмоциям, выпалил свои сокровенные мысли на её счет — мысли, которые были правдивыми. Миюки сжала кулаки и выбросила одну руку назад, отбрасывая в сторону Гая, что едва вознамерился погасить разгоревшийся конфликт. — Я не могу повлиять на время его пробуждения, так что упрекать меня в том, какая я есть — бессмысленно, понятно? И почему-то вы все считали меня членом клана, когда приказывали не опозориться на экзамене, выполнить миссию… когда от меня можно было добиться проку, меня принимали в Учихи, но как только надобность отпадала, тут же вышвыривали прочь! Я с этим мириться не желаю, Инаби! Слышишь, я не дам тебе смотреть на меня свысока! И я тебе ни слова не скажу о том, где сейчас Кушина-сенсей, не сказала бы, даже если бы и знала! А я не знаю, так что можешь оставить меня в покое и поискать какого-нибудь другого человека! — в её голосе дрожали злые слёзы, пока ещё старательно сдерживаемые. Инаби пристально посмотрел на неё, пару раз моргнул. Выражение его лица не поменялось, как будто бы он был куклой. — Вот, значит, — промолвил он негромко. — Да я-то знаю, где твой учитель. — Какого чёрта тогда спрашивал? — сердито прогудела Миюки, елозя рукавом кофты по лицу. — Потому что я хотел спросить, не была ли она в резиденции Хокаге, — Инаби говорил так спокойно, точно он рассуждал об отвлечённых вещах навроде погоды, точно между ними секундой назад не вспыхнула ссора. — Тебе какое до этого дело? — неприязненно осведомилась девочка и звучно шмыгнула носом. — Меня попросил дядюшка. Он весьма встревожен тем, что произошло. Раз Кушина-сенсей отправилась на миссию самостоятельно, без разрешения, да ещё и потеряла товарища в бою, к старейшинам она не пойдёт, ведь она сама виновата, — голос Инаби по-прежнему был сух и предельно спокоен. — Отправилась на миссию? — ахнула Миюки. — Потеряла человека? Кого? Как?! Как это произошло? — Помнишь сенсея, в команде у которого был тот парень с наглухо закрытым лицом… член клана Абураме? Там ещё Кей-плакса… — отвлечённо начал Инаби, пристально глядя ей в глаза, точно гипнотизируя. Сердце Миюки дробно бухнуло в груди, перед потемневшим взором её проплыл хорошо узнаваемый образ. — Ты имеешь в виду… — Да, — торжественно кивнул Инаби. — Сенсей Аши погибла.