Ледяная душа

Похороны Аши-сенсея прошли совсем тихо и незаметно. Эта смерть слилась с десятком других смертей, что случились одновременно с нею в разных точках обширного боевого поля: у деревни не было времени разделять судьбы погибших и обеспечивать каждому из них отдельную прощальную церемонию. Гробы узкой длинной вереницей стекались к чёрному обелиску, возвышавшемуся посредине старой площади, на которой, как гласят легенды, состоялось последнее собрание клана Учиха — то самое, что постановило изгнать Мадару, подстрекавшего соплеменников к бунту. Люди, мрачно сжавшие губы, разрывали землю, разрыхлённую дождём. Раскрыв чёрные зонтики над головами, жители Конохи упрямо смотрели на общую могилу героев, осенённую обелиском. Сегодня эта яма освятилась кровью братской жертвы, стала ещё одним памятным местом. Пускай вспоминать о нём и не хочется: слишком это больно, — всё же оно занимает важное место в сердце. А именно неприятные воспоминания всегда сильнее тех, что доставляют радость и умиротворение. В день похорон вся деревня затихла. Наполненная только грустным шумом дождя, она казалась вымершей, и по улицам её как будто бы шарила призрачная рука смерти. Миюки даже чудилось, будто эта лапа периодически искушающе проводит когтями по её позвоночнику; тогда девочка в испуге оглядывалась — но никто не стоял позади неё, и она начинала убеждать себя, что это всё ей только показалось. Хотя и шла война, деревня продолжала жить полной жизнью. Функционировала Академия, на тренировочном поле сражались дети, мечтающие скорее вырасти и стать полноценными шиноби Конохи. В лавочке Яманак сейчас работала маленькая Иноюри, поскольку родители её слишком часто отлучались на миссии и не могли следить за торговлей. В библиотеке, однако, читателей не убавилось, и в первую очередь благодаря тому, что выбывших взрослых проворно заменили ребята, которым представилась чудесная возможность прочесть свитки, слишком сложные для их понимания и потому запретные, но также и особенно желанные. Словом, в такие тихие дни очень сложно было поверить, что за воротами Конохи кипят бои, что на саму Коноху точно так же могут напасть, как напали и на беззащитную Кусагакуре, ставшую ареной для битв в этой кровавой общемировой стычке. Знакомые наглухо застёгнутые мешки, чёрные, точно пламя Аматерасу (так говорила бабушка Ай, грустно качая головой и глядя, как сквозь ворота проплывает траурная процессия), покачивались на плечах у носильщиков. Это зрелище вызывало в душе Миюки глухую тоску и свербящую боль: перед глазами у неё проплывали жуткие воспоминания совсем раннего детства, и сейчас у неё не получалось отделить прошлое от настоящего, ведь ненависть, кровь и страдания снова соединились. Снова люди гибли — гибли один за другим, снова волокли погребальные пелены, снова собирались выжившие в траурных одеждах. Они собирались в круг возле памятного обелиска с фотографиями павших, что были оправлены в чёрную рамку, и Третий Хокаге говорил свою речь. Как и требовалось главе селения, он был велеречив и распалён, он приободрял, утешал, выражал надежду на то, что жертвы погибших будут последними жертвами Конохи в этой войне. Он говорил, что люди навсегда запомнят подвиг тех, что пал сегодня, грозился положить сражениям конец — и Миюки молча слушала, кивала головой, открывала рот в нужных местах, как и все остальные. Ей нечего было сказать в ответ на явную ложь. Хотя она и знала, что Хокаге врёт ради успокоения своей же деревни, что его долг как правителя — любой ценой ободрить народ и вселить в него надежду — ей не хотелось подыгрывать. Всерьёз воспринимали слова Хирузена только маленькие дети вроде Тоши и Шисуи и ученики Академии навроде Гая и Куренай: те почти вслух возликовали, когда Третий пообещал разделаться с войной в кратчайшие сроки. Миюки знала, что лицемерие здесь должно быть — и всё-таки на душе у неё висело горькое, неприятное чувство. Она глядела на обелиск, постепенно покрывающийся всё большим числом дождевых капелек, покачивала головой в такт словам Третьего и вздыхала. Сейчас торжественно устремившийся к небу монумент казался ей чем-то потусторонним, а облепившие его брызги холодной влаги, переливаясь в редких лучах солнца, напоминали чёрные слёзы. Девочка не могла себе даже объяснить, отчего у неё так тяжело и больно на душе. Она плохо знала сенсея Аши, видела ту всего пару раз, однако у неё в сердце неожиданно образовалась засасывающая пустота, как будто она поставила ногу на тонкий лёд — и тот предательски проломился. Её посещали унылые, вселяющие ужас мысли. «Сенсей Аши была шиноби высокого класса, — говорил Миюки как будто злорадствующий внутренний голос, — однако она погибла. На что рассчитываешь ты, чуунин без особых способностей и опыта? Ты действительно думаешь, что у тебя получится выжить? Или ты впрямь веришь, что тебе не доведётся потерять дорогих людей? Посмотри внимательно на всех, кого видишь сейчас, Миюки, — нет никакой гарантии, что вы встретитесь хотя бы завтра утром». Миюки понимала, что внутренний голос её нерушимо прав. Она должна была собраться, приготовиться к тому, что ей опять придётся пройти через боль потери дорогих для себя людей, что её будут терзать страх, вина и ненависть. В иных обстоятельствах она подумала бы, что коктейль из этих чувств — неплохая гарантия скорого пробуждения шарингана — но о додзюцу она сейчас даже и не вспоминала. Миюки так привыкла полагаться исключительно на базовые навыки шиноби и владение стихийными техниками, что думала о до сих пор не проснувшемся шарингане лишь тогда, когда её упрекали в его отсутствии. Но сейчас никому в клане не было дела до её глаз, а раз это не волновало Учих, то и прочую Коноху — тем более. Сейчас перед всеми жителями деревни стояли куда более важные, страшные проблемы. Люди, собравшиеся почтить память павших, в большинстве своём уже не единожды теряли товарищей — однако Миюки не подумала, что им легче, чем тем, кто друзей и наставников лишается впервые. Скорее, многое повидавшим шиноби было даже больнее: ведь у них отрывали то последнее, что связывало их с миром, где царили спокойствие и стабильность — а ведь именно их никогда и не хватало шиноби, именно их шиноби всегда и искали. Миюки косо посмотрела вправо. Дождь продолжал чуть слышно плакать, мелкие капельки, похожие на бисеринки, скатывались по монументу, шлёпались на землю. Возле фотографии сенсея Аши стояли, сгрудившись, её ученики. Тетсуя впервые спустил глубокий капюшон со своей шеи, его лицо вообще не было ничем прикрыто, если не считать традиционных для клана Абураме тёмных очков, по его щекам скатывались бусинки влаги. Кохэку, вытянувшись на месте, мрачным взором сверлил фотографию. Миюки была знакома эта стадия, она могла представить, что Кохэку сейчас выкрикивает в лицо безвинно улыбающейся учительницы, которую он нарисовал в своём воображении, чтобы было кого обвинять. Он наверняка упрекал её в том, что она их оставила, бросила, что оказалась слабой, что не сумела вывернуться, пошла в бой без разрешения… Кохэку наверняка придумывал и ещё больше упрёков: справедливых и не очень, — о которых Миюки могла и не знать, наверняка бросал их в Аши-сенсея со всё усиливающейся злобой — а она не прекращала беспечно улыбаться, потому что она и не могла дать ему никакого другого ответа. Она уже навсегда замолкла. Потом, как Миюки знала по себе, у Кохэку должен был истощиться запас ругательств и едкой злобы. Полный опустошённого сожаления, он придёт домой — и ему всё покажется пустым, чужим и ненужным. Усевшись где-нибудь один, он долго будет смотреть в одну точку, и долго ещё две стороны его сознания будут спорить друг с другом, кричать: «Этого не может быть!» — «Но ведь ты видел своими глазами, к чему притворство?» Они будут сражаться вечность — и всё-таки ни одна точка зрения не одержит верх до конца. Не видевший смерти родного человека собственными глазами в неё никогда не поверит полностью, даже если увидит тело, если подтвердит словами: «Это мой близкий». Всё равно некая часть его, маленькая, но упорная и настойчивая, будет отрицать, кричать, биться и рваться внутри. «Это всё не со мной, не с нами! Это просто совпадение! Это гендзюцу! Это что угодно, но не очевидное». Между мальчиками своего отряда сгорбилась Кей-плакса. Прижав переплетённые руки к груди, она рыдала навзрыд уже в течение более, чем получаса. Когда началось торжественное перечисление заслуг усопших, она уже плакала, она ревела, пока шла к месту всеобщего сбора, и не могла успокоиться, хотя задыхалась, хотя спина её уже содрогалась в отвратительных конвульсиях. Миюки уткнулась безразличным взором промеж взбугрившихся под траурной рубашкой острых лопаток Кей. Ей совсем не было жаль эту плаксу; скорее, Кей своим бесконечным причитанием её раздражала. И не только её одну. Когда Хокаге окончил свою речь, и все стали постепенно расходиться, к Кей подошёл Какаши, положил к ней на плечо руку и пристально заглянул в глаза. Кей зарделась, закусила губу и стала ещё интенсивнее, истеричнее шмыгать носом и хлопать красными, бессмысленными глазами. — Хватит позорить своего сенсея, — резко сказал ей Какаши, — ты вообще шиноби? Кей подавилась своими слезами и широко распахнула глаза. Две слезинки скатились у неё по щекам и спустились к подбородку. — Какаши! — обвиняюще воскликнула Рин, тоже присутствовавшая на похоронах, и бросилась между застывшей на месте Кей и своим бестактным сокомандником. Обняв девочку за плечи, Нохара с оттенком грозности в голосе произнесла: — Ей сейчас не до того, что ты о ней думаешь, Какаши. Не все обязаны переживать горе так, как хочется тебе. Какаши закатил глаза и отвернулся. — Я понимаю твою боль, — глухо сказал он трясущейся в рыданиях Кей, — но я не понимаю, какой смысл так явно играть на публику. По-настоящему скорбят в тишине. — Да пошёл ты, — высказался Кохэку, ощерившись, — мы тут не собираемся слушать, что ты вякаешь, мелюзга вонючая! Как тебе вообще нас понять?! Спина Какаши дрогнула, и он обернулся. Светло-серые глаза его были прищурены. — Я не собираюсь понимать слабаков, — надменно изрёк он. — Какаши, — Рин выставила руку между ним и Кохэку, что уже приготовился начать бой. — Оставь их. Им тяжело и без тебя, пойми! — её голос задрожал. — Я знаю, что ты ненавидишь любые проявления слабости, но иногда слабость — это то, что нам необходимо, чтобы не сломаться… Если ты всё запираешь в себе — то имеешь все шансы сойти с ума. Не мешай им оплакивать своего учителя. Если тебе не нравится — не обращай на них внимания. Они не ищут твоего сочувствия, им действительно больно! Поэтому… поэтому, Какаши, пожалуйста, пойдёмте все отсюда. Кохэку яростно скривил губы и оттолкнул руку Рин. — Да уж, — сказал он рвущимся, неестественно тонким для мальчика голосом, — проваливайте уже отсюда поскорее! — он резко положил ладонь на плечо вздрогнувшей Кей и рванул ту на себя. — Хватит на него лупиться, лучше сюда посмотри! Тетсуя покачал головой и глухо пробормотал: — Ты слишком жесток, Кохэку… — И ты тоже отвали! — почти сорвался на визг тот. Сверкнув на собравшихся за ним ровесников яростными, безумными глазами, Кохэку присовокупил: — И вы, вы все! Проваливайте, убирайтесь, пошли прочь! Подлые падальщики! Губы Рин дрогнули, и она медленно опустила плечи. На её лице появилось отстранённое, усталое и горькое выражение. — Хорошо, Кохэку, — сказала она, — мы уйдём. Прости. Мы не хотели ранить ваши чувства. Кохэку ответил на это неразборчивой нецензурной бранью. Его спина, мокрая от хлёстких ударов дождя, чуть заметно вздрагивала. «В конце концов, — подумала Миюки, — они должны преодолеть это сами». Обито сделал по-клоунски широкий шаг к троим ребятам, застывшим у монумента, но девочка вовремя ухватила его за локоть и бесцеремонно рванула в свою сторону. — Оставь, — велела она. — Какаши тут им наговорил всякого, а я… — Повторяю, оставь, — Миюки продолжала удерживать активно возмущающегося Обито рядом. — Это не та ситуация, в которой ты можешь им помочь. Она знала это, поскольку чувство опустошающей утраты было ей знакомо. И она знала, что никакие утешения не спасут ребят от поглощающего их отчаяния вернее, нежели они сами. Они должны были понять: сенсей Аши действительно никогда не вернётся, действительно не поможет им больше. Они должны были смириться с утратой. Ведь терять дорогих людей — это участь всех шиноби.

***

На следующий день после смерти сенсея Аши Миюки столкнулась со своей учительницей. Вышло это совершенно случайно: девочка вовсе не планировала никаких встреч, а тем более — столь значимых (для Миюки любое пересечение с Кушиной было знаменательным и бесконечно чудесным событием). Она направлялась в госпиталь, дабы исполнить свой долг родственницы и друга: навестить получившего лёгкую рану Инаби и извиниться перед сестрой-хозяйкой за Гая, укравшего больничные штаны и очень об этом сожалевшего. Вначале девочка намеревалась проведать Инаби. Как она слышала, тот тоже подвергся нападению тех самых диверсантов из Тумана, сумел отбиться благодаря шарингану и вовремя подоспевшему на выручку Джуничи, и даже не обратил внимания на украсившее его ногу глубокое проникающее повреждение. Впрочем, такая беспечность в рассуждении собственного организма была свойственна всем шиноби: они не замечали не только синяков и ссадин, но и временами ожогов выше первой степени тяжести, переломов и вывихов и продолжали рваться в бой — или же на задания, всё зависело от времени, которое сейчас царило. Миюки даже часто думала, что куда практичнее было бы делить год не на зиму, весну, лето и осень, а на войну и перемирия — благо что войны всё равно не заставляли себя долго ждать и приходили с удивительной закономерностью, которую старики вроде бабушки Ай уже давно раскусили. На полях битв множество шиноби, защищавших родную землю, отказывались уходить и опускать оружие, даже если им отрывали руки и ноги. Они дрались исступленно, на миссии стремились безудержно, словно зонтик — к небу в грозовую погоду, а больница для них была злейшим врагом. Эту категорию граждан в госпитали затаскивали силком и не без применения грубости помещали на койку, с которой пациенты порой так настойчиво хотели сбежать, что их приходилось к этим койкам привязывать. Миюки знала, самыми нелюбимыми пациентами у ирьенинов были Гай, Обито и Мамору. Первые двое поднимали несусветный шум, если им начинали доказывать, что они больны и должны пройти курс лечения, даже экстренный, а Мамору, ничего не объясняя, молча, «типично учиховски», как в таких случаях принято было говорить, поднимался и оставлял госпиталь, даже если его пытались насильно запихать обратно. В клане Миюки не было места слабым, здоровые презрительно смотрели на больных и сомневались в силе тех, кто не сбегал из палаты на вторые сутки после водворения туда. Она могла представить, каково сейчас Инаби: тот, привыкший быть образцовым Учихой, наверняка переживал, что не в силах последовать клановой традиции и смыться из госпиталя. Он вполне мог бы перепилить, сжечь удерживающие его кожаные ремни, заморочить голову начинающим врачам или выбраться из больницы незаметно, если бы его не вела Сенджу Цунаде. Цунаде была сейчас самым востребованным ирьенином в деревне и не бралась за пустяковые случаи, впрочем, как и всегда, поэтому Миюки пришлось признать, что рана Инаби действительно серьёзная. Поначалу она не представляла собой ничего беспокоящего или подозрительного, Инаби даже смог явиться на похороны Аши-сенсея и нескольких других погибших, он пообщался с Ито, к которому относился с некоторой степенью покровительственной приязни, и с Кохэку, чтобы их подбодрить, а потом, явившись домой, назад не вышел — его вынесли, и хорошо, что не вперёд ногами, как Миюки слышала. Место ранения распухло и покраснело за считанные мгновения, у Инаби поднялась высокая температура, он начал метаться и стонать — и только тогда его родители, отчаявшись справиться подручными методами, поволокли отпрыска в госпиталь. Цунаде рвала и метала: она быстро выяснила, что стряслось с Инаби, а также и поняла, что тот находился на волос от гибели. Принцессу Слизней нисколько не напугал тот факт, что орать она стала на представителей гордого, сильного и злого клана Учиха: когда Цунаде пребывала в ярости, бояться должны были её. Примечательно, что после грандиозной выволочки, полученной кланом в госпитале, никто из его членов не стал восходить на крыльцо. В качестве посыльной к раненому Инаби была отправлена Миюки, и девочка даже знала, почему выбрали именно её: от всего, что она станет говорить и делать в пределах обители злобствующей Цунаде, будет куда легче отречься. Впрочем, она пошла бы, даже если бы её и не стали просить об этом: хотя Инаби по-прежнему не внушал ей особенной симпатии, она уважала его как своего родственника, как человека, что несколько раз оказал ей весьма ценную помощь (и не имело значения, что сделал он это исключительно из-за её принадлежности к Учихам). Вдобавок, она понимала: если она не извинится за Гая, то тот сбежит из больницы, даже если его туда отволокут в бессознательном состоянии. Почему же Гай не хотел приходить? Да потому, что ему было стыдно. Он считал кражу больничных штанов, совершённую им из-за потери зелёного комбинезончика, непростительной. Чувство вины, испытываемое им, усугублялось от того, что вернуть вещь он не мог — ведь та погибла. Штаны пали смертью храбрых в тот самый день, когда Гай их украл. Исполненный яростного рвения помочь, он тут же кинулся за пределы деревни, где встретился не только с патрулём джоунинов Конохи, но и с парочкой весьма агрессивно настроенных шиноби Ивагакуре. Отбиться патрулю удалось без особенных потерь, самой значительной стала утрата штанов — те погибли, когда один из врагов применил технику Дотона и разорвал их в клочья. Ноги Гая остались целыми благодаря тому, что его вовремя вытащил из достаточно свободной вещи Мамору, находившийся в том же патруле. С тех самых пор младший Майто и не навещал больницу, а улыбки на его лице не было видно. Он винил себя во всём и клялся, что даже не взглянет в сторону госпиталя, пока не возвратит штаны на склад либо не извинится. Но ему было так стыдно и боязно идти без украденного, что он предпочёл забыть о существовании ирьенинов вообще. Миюки, знавшей, как упрям её товарищ, стало за него страшно: все шиноби в течение войны попадали в больницу, и ей вовсе не хотелось, чтобы Гая принесли в переполненный морг. Поэтому она решила взять на себя также и трудную миссию по вымаливанию прощения у вечно занятой сестры-хозяйки. Просчитывая все свои действия, девочка совсем позабыла о реальности — а потому, открывая дверь, не заметила выходящей навстречу женщины, с которой столкнулась. — Ай! — воскликнула Миюки и тотчас отскочила. — Простите, извините, пожалуйста… Кушина-сенсей?! Та смотрела на Миюки потускневшими глазами, обведёнными мрачной тенью. — Да, я, — неестественно улыбнулась Кушина и попробовала соорудить на лице прежнее беззаботное выражение. — Здравствуй, Миюки. Уж тебя точно не ожидала увидеть здесь. — Я иду навестить Инаби… а… ну, ещё одно дельце есть, — Миюки невинно поскребла в затылке. — А Вы тут что делаете? Я слышала, Вы на миссии… — На миссии, — подтвердила Кушина-сенсей и крепко сжала бледные губы. Общее выражение её лица стало ещё более мрачным и как будто бы несчастным. — Я ходила сюда за одной из своих товарок по запечатывающему отряду. Вчера её серьёзно ранили. — Она поправится, сенсей, — тихо сказала Миюки, — всё будет хорошо. Кушина резко кивнула, губы её превратились в едва различимую на лице узкую полосочку. — Да, — отрывисто сказала она, — удачи, Миюки. У меня ещё много дел. Девочка нерешительно подалась вперёд, выбросила руку. В напряжённо расправленных, приподнятых плечах Кушины-сенсея она видела тень потаённой и самой страшной боли, чувствовала тяжесть груза, повисшего у учительницы на плечах, и понимала, что обязана помочь — обязана хотя бы постараться это сделать. — Сенсей, я хотела… — Не надо, — Кушина решительно выставила руку, ненадолго обернувшись, — у меня много дел, Миюки. Давай поговорим как-нибудь потом, — её голос чуть заметно дрогнул, и девочке тут же всё стало окончательно ясно. — Это не Ваша вина, сенсей, — сказала она негромко. Спина Кушины, снова развернувшейся к ней, дрогнула. — Миюки… ты ничего не знаешь, даттебане… — Это не Ваша вина, — настойчиво повторила Миюки и сжала кулаки. — Вы правы, я не в курсе, что именно там произошло, но ведь Вы смогли вернуть украденное… Вы защитили деревню, исполнив свой долг, и Аши-сенсей наверняка сказала бы то же самое! — Замолчи! — круто повернувшись к ней, Кушина прошила её яростным взглядом, от которого Миюки затрепетала. — Я ещё раз говорю: ничего ты не знаешь, даттебане! Я нарушила приказ и побежала за похитителями, поэтому всё произошедшее всегда будет на моей совести! — Какая разница, почему Вы это сделали? — опасливо косясь на сенсея, спросила девочка. Она старалась говорить как можно тише и мягче, скрадывать дрожь в голосе, дабы не спровоцировать Кушину, тяжело дышащую, сжавшую кулаки, на уход. — Вы спасли множество жизней, когда украли у врага очень мощную технику, и… Кушина сердито фыркнула, её глаза потемнели и налились злобой. — И тогда — что? — тихо спросила она. — Что, «цель оправдывает средства»? Я не хочу жить по такому принципу, Миюки. Будешь всегда так говорить — скоро у тебя любая цель станет достаточно важной. Я никогда не прекращу винить себя за это. А сейчас мне пора идти. Неожиданно обуздав свою ярость, она спокойно спустилась по ступеням крыльца и направилась прочь, к выходу на перепутье оживлённых улиц. Миюки подалась вперёд и прокричала удаляющейся Кушине в спину: — Поверьте, Вы не виноваты! Сенсей, Вы действительно… Кушина так и не обернулась. Можно было подумать, что она не расслышала, если бы Миюки не знала, какой у её учительницы острый слух. -… не виноваты, — прошептала девочка себе под нос. Переубеждать Кушину-сенсея было бесполезно: она отличалась удивительным упрямством. «Когда-нибудь это пройдёт, — с надеждой подумала Миюки, открывая двери и проходя в прохладный, переполненный привычным больничным шумом коридор. — Надеюсь, пройдёт…»

***

Первым делом Миюки решила проведать Инаби. Насколько она знала, тот никем не посещался и потому наверняка должен был ужасно заскучать — но также она и понимала, что в этом Инаби никому и никогда не признается, особенно ей. Выяснив точный адрес палаты, она торопливо пересекла несколько коридоров, прошла на второй этаж и постучалась в лакированную белую дверцу. — Инаби? — позвала она. — Это я, Миюки. Можно войти? Приложив ухо к двери, она сумела разобрать доносящееся из помещения ворчание, которое можно было расценить и как положительное, и как отрицательное. На всякий случай девочка предупредила: — Я вхожу! — и затем лёгким толчком приоткрыла дверь. Инаби повезло: в его палату пока не доставили новых раненых, так что их было всего трое. Соседями его были двое мужчин с длинными светлыми волосами, которые раньше были собраны в высокие конские хвосты, а сейчас разметались по подушкам, высвобожденные из причёски. У одного из раненых была перевита бинтами вся тяжко вздымавшаяся грудь, другой лежал смирно, будто уже мёртвый, и пустыми голубыми глазами смотрел, как по трубочкам капельницы скользят светлые капельки физраствора. Место Инаби находилось в углу палаты, возле подоконника. Когда Миюки вошла, мальчик приподнялся на койке, сбросил одеяло и смерил её усталым взглядом. — Так, — сказал он, — пришла всё же. — Меня прислали, — неприятно поражённая его холодностью, ответила девочка. — Да ладно… С безразличным видом Инаби отвернулся к окну. Общение с Ичиро не прошло для неё бесследно: Миюки обнаружила, что в ответ на непочтительные слова родственника ей безумно хочется сказать совершенно немыслимую вещь: «В трусах прохладно». По счастью, ей удалось сдержаться. Она присела на узкий деревянный табурет рядом с Инаби и протянула ему сетку, полную фруктов, которые она купила на рынке специально для него. — Как рана? — деловито спросила она. — Что сказала Цунаде-сама? — Пока ничего, — Инаби запустил руку в сетку, вытащил яблоко и сердито стал его жевать. — Я не имею понятия, когда она меня выпустит. — Быть может, всё действительно очень серьёзно, — попыталась утешить его Миюки, — в противном случае Цунаде-сама не стала бы тратить на тебя и твои царапины своё время. — Серьёзные проблемы вон у них, — Инаби ткнул пальцем в сторону своих соседей. — Один никогда не сможет больше ходить. У второго теперь, скорее всего, пожизненная глухота. Вот что серьёзно. Мне стыдно находиться с ними в одной палате. Я хочу помочь Листу… — Я понимаю, — мягко сказала Миюки, — но тебе нужно будет лишь немного… — Подождать, — зло выдохнул Инаби. — Ждать, ждать, ждать, ждать… Я уже ненавижу это слово! Я должен помогать клану… на кого его оставили? На тебя? Обито? На твоего старшего брата? — Не трогай моих друзей и моих братьев, — посерьезнела девочка. — Они замечательные шиноби! — Не ври хотя бы самой себе, — отрезал Инаби. — Понимаешь, я признаю человека хорошим шиноби не только тогда, когда он силён, но и тогда, когда он надёжен. Ты и Обито — люди надёжные, но слабые. А Мамору — сплошная непредсказуемость. — Инаби… — Кто знает, что может случиться с кланом, если все станут такими же вольнолюбивыми? Мы же просто разбредёмся в разные стороны… как овцы, — Инаби ухватился за голову, как будто эта мысль действительно внушала ему ужас, — и перебьют нас тоже как овец, потому что шаринган — слишком могучее додзюцу, его хотят иметь, но врага с таким наследием никому не пожелаешь… Я понимаю, что мы должны ухватиться друг за друга и не отпускать, что ни происходило бы… понимаешь? — Инаби с надеждой посмотрел на молчащую девочку и, не дождавшись от неё никакой другой реакции, кроме медленного покачивания головой, продолжил: — Когда я вижу, что вот твой брат хочет уйти, отколоться от нас, когда я вижу, что принципы предков попираются молодым поколением… Мне страшно. — Он тяжело вздохнул. — Новое поколение хочет разрушить то, что создавалось в течение предыдущих веков, но оно ничего не создаёт. А как жить в мире без убеждений, без ориентиров? Я боюсь за наш клан, Миюки. И это я говорю только тебе одной. — Да ладно тебе, — Миюки постаралась улыбнуться, — уверена, ты зря переживаешь. Перемены необходимы: времена ведь тоже меняются, и под них надо подстраиваться. Вернее, мы меняем время, потому что мы все хотим, наконец, выбраться из этой полосы войн. Я не хочу, чтобы умирали и страдали люди. Но построить мир в существующих условиях, я думаю, никак не выйдет. Вот и получается: нужно что-то менять. И нужно стараться не сделать ещё хуже. Я уверена, что перемены, о которых ты говоришь — к лучшему. Инаби покосился на неё подозрительно сверкающим тёмным глазом. — Уверена, — повторила девочка и улыбнулась ему так искренне, как только могла.

***

Следующим на очереди важным делом было посещение сестры-хозяйки. Правда, Миюки не представляла себе, где хозяйку можно найти. В мирные времена она заведовала складом, сейчас же носилась где-то на просторах коридоров госпиталя, помогала с лечением и постоянно исчезала из поля зрения, словно бы таинственный мираж. Миюки пришлось оббежать почти половину здания и опросить больше двух десятков человек, прежде чем ей удалось настичь хозяйку. Та находилась около палаты с наиболее безнадёжными больными: пытаться вытащить таких отказалась даже Цунаде-сама, понимая, что в этом случае и она бессильна. В эту палату мало кто проходил, только начинающие медики, обеспечивавшие умирающим покой и уют. Здесь как будто бы повис тяжкой пеленой дух беспросветного отчаяния. Миюки неожиданно обнаружила, что войти туда у неё сил не хватает, поэтому она, застыв за дверьми, отделяющими коридор от больничного отсека, стала в позорном малодушии караулить. Так прошло не менее часа. Миюки уже не раз успела подумать о том, что миссию по получению индульгенции для Гая надо скинуть на него самого, раз уж он не сумел возвратить штаны в целости и сохранности, но чувство гордости и справедливости упрямо удерживало Миюки на месте. Она сумела даже не пропустить сестру-хозяйку, когда та показалась из дверей, встряхивая на ходу некие стеклянные колбочки. Миюки решительно преградила женщине путь, раскинула руки и прокричала: — Госпожа! Госпожа, у меня к Вам дело! — А у меня и без тебя этих дел навалом, — съязвила хозяйка, проворно уклоняясь от столкновения с Миюки. — Если принесла больничные вещи — ступай на склад и проси принять их прямо там, у меня нет времени. — На это у Вас точно время есть! — без особенной уверенности возразила Миюки. Покачав головой, сестра-хозяйка с непоколебимостью уверенного в себе сильного ирьенина миновала девочку и двинулась по коридору, очевидно, кого-то разыскивая. Миюки чуть подумала и, решив, что благосклонность к Гаю явно того стоит, бросилась за хозяйкой следом. Она вскоре догнала женщину и пошла рядом какой-то неуклюжей, крабьей походкой, хлопая глазами и делая самый невинный вид на свете. — Госпожа, — настойчиво сказала Миюки, — Вы меня должны помнить… — Не-а, — покачала головой хозяйка, — каждый день здесь огромный наплыв раненых. Я понятия не имею, кто ты. Хотя, постой, ты из клана Учиха? — она метнула на Миюки короткий изучающий взгляд. «Вспомнила! Сейчас она припомнит ещё Гая, и тогда я смогу…» — Да, много ваших тут уже побывало, хоть и любят они корчить из себя незнамо что, — усмехнулась женщина и зашагала дальше. — Вот тебя мне лечить не доводилось… вроде. Миюки сжала заскрипевшие зубы. — Я лежала в палате, Вы меня видели. — Правда? Наверное, давно это было, — хозяйка остановилась около какой-то больничной стойки, за которой клевал носом молодой ирьенин, всучила ему пару колбочек и зашагала дальше походкой непоколебимо серьёзного и спокойного человека. — Не напомнишь, когда именно? — Пару дней назад, — сквозь обиду пробормотала Миюки. — О, ну для меня это как несколько лет, не меньше, — нервно захохотала ирьенин, взмахивая руками. — Ведь раненых больше с каждым днём! Хорошо, хоть сегодня наблюдается какое-то затишье, это радует. — Я тут по поводу одного мальчика… -… на самом деле мы тоже устаём, причём похлеще вас, любящие бросаться в бой очертя голову молокососы! — с апломбом продолжала сестра. — Ты знаешь, как тяжело быть ирьенином? Знаешь, какой ответственности это требует? Какой внимательности? Например, у нас со склада недавно пропали больничные штаны. Другие сказали бы: «Какая мелочь, ты слишком перегружаешься по этому поводу, расслабься и не обращай на штаны внимания», — но я не успокоюсь, пока их не верну! — хозяйка с решительным видом сжала кулак. — Э-э, — Миюки неловко почесала в затылке, — госпожа, собственно, я по поводу штанов сюда и пришла… Хозяйка резко затормозила, и её сильные руки тут же схватили девочку в охапку. Миюки испытала даже некий ужас, когда побледневшее, напряжённое лицо женщины приблизилось к её лицу, а взоры их встретились. — Ты знаешь, где они? — вполголоса осведомилась хозяйка. — Правда? Голос у неё стал сладкозвучный, вибрирующий и какой-то пленительный, будто бы она сейчас пыталась погрузить Миюки в гендзюцу с помощью звука. — Ага, — покивала девочка, — они у Майто Гая… — Что?! И он мне их… -… были, — торопливо перебила девочка. Хватка ирьенина на её плечах расслабилась. Полные неверия и непонимания глаза изучали её как ужаснейшего врага, которым она себя сейчас и чувствовала. Более того, ей начинало казаться, что ситуация сама по себе какая-то идиотская. — Госпожа, он обязательно бы вернул Вам штаны, поверьте, — зачастила Миюки, — Гай не виноват, что они погибли, просто Гай не смог их вернуть, потому что переодеться ему было не во что, а тут война, он побежал в лес, чтобы служить деревне, на него напали, самого не задели, но штаны уничтожили, и он попросил меня, чтобы я нашла Вас и извинилась за него, потому что сам он пойти не может, ведь ему жутко стыдно! — выпалив эти слова в лицо сестре-хозяйке, Миюки сжалась в ожидании грозы. «Вот сейчас будет плохо, — подумала она в священном трепете, — зря я так торопилась наладить отношения Гая с персоналом госпиталя. Его, может, и простят, а вот меня точно поджарят, потому что ярость на кого-то спустить надо… И откуда только у меня появился этот чудесный талант влипать во всякие неприятности?» Сестра-хозяйка нависла над Миюки, точно каменная глыба над руслом реки. Её глаза по-прежнему имели то жуткое выражение, которое всегда вызывало в девочке глубочайший трепет. Ей казалось, её приморозили к месту и сковали всё тело жуткой цепью с шипами, в общем, подволокли к самому краю гибели. И она могла только стоять и испуганно хлопать глазами. — О, Ками-сама, — выдохнула хозяйка, и губы её изогнула улыбка, — надо было сразу сказать! Миюки потрясённо хлопнула ресницами. — Извините, что… — Мне ведь надо списать эту вещь, чтобы она не числилась в списке пропавших, — вздохнула хозяйка, — хотя, конечно, её туда стоило бы записать, потому как мы её не вернём… но, зная Майто и тебя, могу сказать с уверенностью, что вы не лжёте и штаны действительно погибли. Ради Конохи, как говорится… — она выпустила плечо всё ещё потрясённо раскрывающей рот Миюки и добродушно похлопала ту по спине. — Ну, чего встала-то? Или думала, я тебя сожру живьём, а Майто запрещу появляться на территории больницы? Стараясь казаться как можно более серьёзной, Миюки выдохнула: — Ну, вообще-то, такие опасения у нас были, госпожа хозяйка. — «Госпожа хозяйка», — усмехнулась ирьенин. — Изумляюсь порой я вам, юным ниндзя… Наша первейшая задача — это защищать вас, чтобы вы защищали деревню… а вовсе не больничные штаны и рубашки. Так и передай своему другу… Миюки изобразила на лице широкую улыбку. Её и впрямь сейчас переполняло какое-то особенное, окрыляющее чувство счастья, которое она уже давным-давно не испытывала. — Хорошо, — она исполнительно покачала головой, — обязательно передам, госпожа! Но тут жёсткая хватка на её плече стала намного сильнее, больнее и резче. Миюки дрогнула, неохотно приподнимая голову — и столкнулась взглядами с сестрой-хозяйкой. Губы той были мрачно поджаты, а в глазах светилось убийственное пламя. — Но запомни, — таинственно прогрохотала она, — что такой трюк у вас сработает лишь однажды! Потеряете ещё что-то — в больницу не попадёте, пока не возместите ущерб! — Д-да, — пробормотала Миюки, — конечно… я поняла, госпожа. Мы больше так не будем! «И почему только неприятности ко мне липнут? Ведь я же за ними сама не гонюсь», — философски подумала Миюки, зная, что этот вопрос — один из тех, на которые никогда не получают ответов.