Ледяная душа

В знак уважения Ай пришлось подняться. Она отлично знала, что встречать таких важных гостей сидя у неё не выйдет, и всё же тело её само словно бы досадовало, когда она отрывалась от футона, разгибая надоедливо ноющие колени и растирая их трясущимися руками так, чтобы посетители не заметили её движений. — Добрый день, Ай-сан, — вежливо и тихо сказал старец с длинной окладистой бородой, первым проникая в помещение. Из того, что он вошёл впереди всех своих товарищей, а также из манеры его речи и поведения Ай сделала достаточно простой вывод: к ней сейчас направлялся второй по значимости человек в клане после его главы, Какаши. Сделав себе мысленную установку обращаться со стариком с надлежащей почтительностью, Ай ответила чинным кивком и устным приветствием. — Мы слышали, Вы желали обсудить какие-то очень важные дела, касающиеся только наших кланов, — голос старика звучал по-доброму, с какими-то забавными переливами из низких тонов в высокие, однако глаза его не улыбались, напротив, они сияли мрачно, решительно и настороженно. Ай внутренне подобралась. — Да, — ответила она, стараясь скрыть своё напряжение, — и именно поэтому я пригласила вас, старейшин, как самых мудрых и многоопытных представителей уважаемого клана Хатаке. Ваши бесспорные достоинства помогут вам беспристрастно оценить моё предложение. Женщина, следовавшая за старейшиной: крошечная сухая бабушка с круглыми, как у рыбы, глазами, замедлила темп движения и всмотрелась в Ай с растущим недоверием. У девицы-посыльной, приведшей сюда умнейших людей своего клана, явно возникло нехорошее предчувствие, и девушка стала переминаться с ноги на ногу, точно выжидая момент, чтобы попросить разрешения уйти. Старуха Хатаке заметила её скованность и сухо сказала, будто бы выплёвывая слова промеж чёрных провалов на местах недостающих зубов: — Нет, Каминари, ты должна остаться. Ты тоже являешься одной из уважаемых куноичи клана. Девушка побурела, заправила за ухо выбившуюся из причёски пепельную, как почти у всех Хатаке, прядь и пробормотала: — Да, Вас поняла, госпожа. «Назначать уважаемым человеком клана такую юную куноичи, — презрительно подумала Ай, сохраняя на лице приветливое выражение, — это величайшее безрассудство. Такого я не ожидала даже от Хатаке: должны ведь они понимать, что в молодости люди легко допускают ошибки и не желают исправлять их из гордости? Если бы я могла вернуться в прошлое, когда у меня были здоровые ноги и возможность драться хоть днями напролёт, я сделала бы что угодно, но не позволила бы Таджиме-сану передать бразды правления Мадаре-саме. В те времена он был ещё слишком молодым… слишком неудержимым. Его страстное стремление достичь мира привело весь клан к тому, что мы имеем сейчас. Загнанные в этот ужасный квартал, выстроенный Тобирамой Сенджу, мы можем лишь скалить зубы и обращаться за помощью к тем, кто ногтя нашего не стоит! В былые времена я раздавила бы эту шушеру — Хатаке — не моргнув глазом, а сейчас мне приходится сидеть с ними за одним столом, потчевать их душистым чаем и притворяться радушной хозяйкой, чтобы они только одобрили мой план, чтобы они присоединились к нам и помогли. Неужели же мы и впрямь стали настолько слабы?..» Вынырнув из воспоминаний, Ай крепче сжала каменную статуэтку Мадары, лежавшую у неё в глубоком кармане кимоно. Эта статуэтка за годы своего существования стала для старухи чем-то навроде талисмана: если предстояло серьёзное сражение или важное клановое обсуждение, Ай неизменно брала фигурку с собой, пряча её так, что об её существовании трудно было догадаться, и в минуты серьёзного волнения стискивала прохладный камень, обретая в нём покой и уверенность так же, как раньше она их обретала в живом Мадаре: в его твёрдом, неуступчивом взгляде, железной воле и отважной, временами безрассудной решимости. — Пройдёмте со мной, — пригласила старейшин Хатаке пожилая женщина и, не дожидаясь их реакции, зашагала вперёд. Хатаке не осталось ничего другого, кроме как последовать за нею, хотя, Ай была уверена, они уже начинали спрашивать себя с опаской: «Зачем я здесь? Почему я вступаю в переговоры с самым страшным и непредсказуемым кланом мира, который даже Хокаге предпочитают держать на коротком поводке и в наморднике?» Задачей Ай было не позволить Хатаке высказать свои сомнения вслух. Если бы раздалось хоть одно невыгодное слово, она лишилась бы своей позиции ведущей, и старейшины разбежались бы от неё, чтобы забиться в свои дома и начать тихо сожалеть о тех временах, когда они только пришли в Коноху: большой, крепкий клан в составе не меньше полусотни человек. О том, что Хатаке тоже втихомолку грустят по былым временам, Ай знала не понаслышке, поэтому решила начать свои действия, исходя из общего для их семейств чувства ностальгии. Учитывая тот факт, что старейшины находились в достаточно почтённом возрасте, это трюк должен был сработать с куда большей эффективностью. Ревностно исполняя свои обязанности хорошей хозяйки, Ай угостила гостей лучшим чаем, который заварила сегодня утром специально для торжественной встречи, достала онигири, данго и расставила тарелки с ними на низком столике с удивительным для её лет проворством. Когда всё было готово, она опустилась на свой футон и сложила ладони в традиционном жесте. — Приятного аппетита! — смешались друг с другом четыре голоса. Ай сразу же принялась за угощения с отменным аппетитом, хотя она и не была голодна: заметив, с какой подозрительностью трое Хатаке таращатся на приготовленные ею блюда, она поняла, что её подозревают в попытке отравления. «Чёртов Тобирама, да что он вбил всем в головы, пока мы сидели в квартале?» — поразилась старуха, понимая: такой вопрос задавать себе не стоило. Она и так прекрасно знала, что именно младший Сенджу внушил жителям деревни, пользуясь отстранённостью Учих ото всех дел коноховских: явно он не рассказывал героических историй с подвигами и трудными победами. Наверняка нидайме повествовал о подлых, лишённых чувства благородства, яростных, психически неуравновешенных Учихах — и все те, кто видел, с какими лицами Учихи изредка выбираются на общие улицы, не могли не поверить в эти россказни. — Вы чудесный кулинар, госпожа Ай, — похвалила старуху Каминари, оторвавшись от своего стакана и остановив пальцы, потянувшиеся было за последним онигири, — Вашим внукам с Вами очень повезло. — В первую очередь я стараюсь не откармливать их, а учить быть шиноби так, как этому в своё время учили меня, — ответствовала Ай. Поднявшись с футона, она поспешила на кухню, где были приготовлены ещё несколько онигири. — Берите, насыщайтесь: нам предстоит весьма долгая и утомительная беседа. Пожав плечами, Каминари занесла руку над вожделённым угощением, схватила его и отправила в рот. Лицо у девушки из напряжённого и злого стало блаженно-расслабленным, и даже старики, казалось, оттаяли. Во всяком случае, войдя в комнату снова, Ай заметила, что древние Хатаке как-то благосклонно ей улыбаются, точно бы это не она пригласила их к себе, но они впустили её в свой дом, готовясь к униженным мольбам и восклицаниям. На миг в душе Ай взыграла старинная учиховская гордость, ей захотелось разнести тут всё по примеру Мадары-самы и отправить в долгий полёт по Конохе эту возомнившую о себе троицу. Но тут её пальцы предостерегающе сомкнулись кругом прохладной гладкой статуэтки, она вспомнила, к чему привела буйная непокорность её кумира, и ярость оставила её сердце, уступив место выхолощенному спокойствию. В течение того времени, что Хатаке радостно поедали онигири, Ай вела с ними беседу на ничего не значащие темы. Они обсуждали погоду, курс рё на сегодняшний день, сравнивая его с теми благословенными временами, когда ниндзя проводили все свои дни на полях сражений и особенно не беспокоились о деньгах, говорили о молодёжи, культуре и прошлом. Именно этой темы норовила коснуться Ай, она подводила к важному для неё разговору долго, осторожно и вместе с тем упорно — и вот, наконец, ей удалось заставить старого Хатаке обронить судьбоносную фразу: — Помню, во времена нидайме всё было совершенно по-другому. Каминари метнула на старейшину предостерегающий жгучий взгляд — но одним лишь им не получилось бы остановить человека, при котором затронули его любимую тему. — Теперь молодёжь воспитывается совершенно иначе, — скрипучим голосом подключилась старейшина, отодвигая от себя опустевший стакан. — Увы, но крепость духа у них совсем не та, что у нас. — Возможно, юные ниндзя и куноичи так расслабились из-за того, что они живут в более спокойные времена, — произнесла Ай, до боли в пальцах стискивая лежащую в глубоком потайном кармане статуэтку Мадары-самы. — Когда я была молода, я не была уверена даже в том, что доживу до своего замужества. — О, замужество, — прикрыла глаза пожилая старейшина, — действительно, когда вспомнишь собственное бракосочетание и сравнишь его с нынешним — сразу поймёшь, что пролетело уже немало лет. — В клане Учиха традиции остаются неизменными, — торопливо ввернула Ай. Она не могла позволить Хатаке соскользнуть с крючка и отойти от темы, которую она ещё даже не затронула. — На этом мы и держимся, с честью проходя через любые испытания, которые нам подкидывает судьба. Старик Хатаке откинулся назад, приподнимая голову, и стал задумчиво пощипывать свою густую бороду. — А этих испытаний, госпожа Ай, вам пришлось вытерпеть немало, — произнёс он в утвердительно-созерцательном тоне и усмехнулся, словно бы его слова были какой-то забавной шуткой. Ай прищурилась, смерила старика пронзительным взглядом. Но Хатаке не шутил и не пытался её поддеть: скорее, своими словами он констатировал факт, от признания очевидности которого пожилой куноичи делалось ещё больнее. — Не забывайте, какая у нас была история, — сказала она. — Сначала бесконечные сражения с Сенджу, которые начались из-за того, что мы сами уже не помним, потом мы ненадолго успокоились, подумали, будто действительно обрели дом, когда Мадара-сама привёл всех нас в Коноху, но… — … но потом Мадара ушёл, — произнёсла старая Хатаке, — точнее, он был изгнан собственным кланом и позже повержен шодайме Хокаге. Ай яростно прищурилась. Старуха точно провоцировала её, вызывая из души всю потаённую боль, которую Ай не выпускала из себя, держа глубоко внутри годами, годами сожалея об уходе великого человека, которого она не смогла остановить, которого она даже не стала останавливать. С трудом овладев собой, пожилая Учиха резко промолвила: — И именно после ухода Мадары-самы начались все наши страдания. — Страдания? — вскинулся пожилой Хатаке, прекратив умиротворённо поглаживать собственную бороду. — Разве вы не были счастливы, наконец-то обретя постоянный дом и лишившись вечного врага и соперника, который мешал вам жить? Ай горько усмехнулась и отрицательно покачала головой. — Нет, — сказала она, — скорее, мы стали даже более несчастны. Раньше мы чувствовали себя равными с Сенджу, и осознание этого придавало нам сил и значимости в собственных глазах. Когда мы попали в эту деревню, мы и впрямь вначале были рады: наши дети не гибли, женщины не теряли мужей, отцов и любимых в бессмысленных войнах. Но потом… потом ушёл лидер нашего клана, один из самых сильных шиноби в истории. Пока Хокаге был Хаширама Сенджу, мы ни на что не жаловались. Да, нами правил потомок ненавидимого нами клана, тот, кто не раз пролил кровь наших родственников, пока шли эти клановые сражения, но он не задевал нашей чести и позволял нам быть частью деревни, лелеять надежду на то, что однажды Хокаге станет Учиха, и тогда круговорот оскорблённой гордости, неугасимой злобы и печали остановится окончательно. Но этого не произошло. Когда Хаширама умер и его преемником стал Тобирама, мы сразу забыли о том, что такое воля и счастье. Тобирама ненавидел нас всегда, всегда говорил, что Учих легче перебить, чем держать в Конохе. Он не решался поднять на нас руку только из-за нашего бесценного додзюцу, но отказаться от борьбы с нами он не сумел. Так мы и попали в этот квартал, за стенами которого живём, как в тюрьме. Мы не знаем, что о нас говорят в деревне, но подозреваем, что это тёмные толки и злобные сказки наподобие тех, которые слушали в детстве Сенджу, прежде чем вырасти достаточно для отправки в бой. Мы боимся, что однажды нас всё же решат смести с лица земли — а мы не хотим быть уничтоженными. Не хотим не только потому, что каждый человек и даже последняя крыса станет цепляться за жизнь, пока двигаются руки, а потому, что в этом случае и Коноха подвергнется серьёзной опасности. Пусть нас и держат в отдалении от всех, наша сила может быть очень полезной. Наша сила и приносит пользу, хотя руководство Конохи применяет её с опаской, а каждого Учиху отслеживает взглядом. Только представьте, что произойдёт, если все Учихи неожиданно будут убиты!.. В течение пары мгновений трое Хатаке смотрели на Ай широко раскрытыми глазами и молчали. Наконец, старик положил руку на свою бороду, глубоко вздохнул и промолвил: — Да, я понимаю Ваше беспокойство, Ай-сан. Без Учих деревня будет серьёзно ослаблена. — Но с чего вы взяли, что вас собираются уничтожить? — проворчала Каминари. — А даже если и так, нам какое до вас дело? Ай вспыхнула и резко наклонилась вперёд, вонзая в девушку самый злой и яростный из всех своих взоров. — Какое дело? — тихо спросила она. — Мы жители одной деревни, неразумный ребёнок! С чего мы решили, что нас хотят убить? Мы видим, мы слышим всё, что затевается в закулисьях Конохи, мы знаем, какие планы строит на наш счёт Данзо, верный последователь нидайме. И мы обращаемся к вам за помощью, зная также, что у нас есть для вас хорошее предложение и справедливая плата за поддержку. При слове «плата» глаза пожилой Хатаке загорелись любопытством. Она устремила на Ай пытливый взор и незаметно придавила широкой ладонью руку Каминари, которая явно вознамерилась дуться, злиться и отпираться от сотрудничества с Учихами всеми своими силами. — Плата? — насторожился старик. — Какая, Ай-сан? — Ваш клан мал, но очень талантлив, — звучно сказала старуха. — Наш клан, напротив, велик, он растёт с каждым днём, его силы потрясающи, но мы не имеем такого доверия в деревне, как вы, Хатаке. Если мы объединимся, то сумеем вернуть нам, Учихам, прежнее положение, а вы, в свою очередь, заявите о себе как об одном из самых могущественных семейств Конохи — и к вам прислушаются. Наша репутация ужасна, не стану скрывать, зато о нас знают все в этой деревне и в Стране Огня. Да что там — мир шиноби до сих пор не забыл Мадару-саму и его чудовищную силу. Старейшины, заворожённые словами Ай, медленно покивали. Даже недоверчивые серые глаза Каминари засветились, девушка подалась вперёд и стала внимательно вслушиваться в каждое слово пожилой Учихи. Ай хотела уже внутренне восторжествовать, но ей удавалось сдерживать себя: пока она не получила ясно оговорённого согласия, она не имела права радоваться. Многие рады были бы всего лишь потолковать с Учихами об их горестях, чтобы потешить себя, а потом проворно спрыгнуть с крючка и умчаться прочь — делиться со всей деревней новостями касательно подавленного состояния «этих красноглазых», как пренебрежительно называли великий клан на улицах Конохи. — Если Вы хотите нашей помощи… — негромко произнесла старуха Хатаке, — то какой именно? И какой именно будет ваша плата? Ай склонила голову набок, будто задумавшись. На самом деле она уже давно продумала свою речь, каждое слово отточила и выучила. Ей легко было говорить, даже когда беседа отклонялась от нужного русла. — Мы хотим официального заключения союза между кланами Хатаке и Учиха. — Вы… — выпучила глаза Каминари, вздрагивая всем телом, — Вы что, решили заключить брачный союз?! Ай усмехнулась, качая головой. — Вовсе нет, — поспешила она успокоить девушку. — Мужчины и женщины клана Учиха заключают браки только внутри семьи: так мы сохраняем и передаём из поколения в поколение силу своего додзюцу. Мы не будем настаивать на брачном союзе и сами ни за что в жизни не согласимся на него, если нам его и станут предлагать. Я хочу, чтобы мы официально подтвердили свою связь так, как это во времена моей молодости сделали Яманака, Нара и Акимичи. Вот и всё. Старуха Хатаке недоверчиво прищурилась. — Но для этого нужно разрешение главы клана… — Так получите, — безмятежно улыбнулась Ай, — Фугаку-доно, к примеру, согласен. — Но Хокаге-сама… — Мы скажем ему о своём решении только тогда, когда союз уже будет заключён — тогда нам никто не станет препятствовать. Если мы поставим Хокаге перед свершившимся фактом, он не сумеет нам противодействовать. То же самое касается и Данзо, если вы решили спросить о нём, — решительно сказала Ай. — Итак, ваш ответ? Трое Хатаке обменялись взволнованными взглядами. Ответственность на себя взял старик с окладистой бородой: тяжело вздохнув, он вытянул вперёд чуть подрагивающую жилистую руку и, коснувшись пальцев Ай, сказал: — Да.

***

Стало уже совсем темно, когда Иошито, поддавшись мольбам уставших девочек, отдал команду остановиться на ночёвку. Так как шли они по удручающе пустынной дороге, не встречая на своём пути ни таких же странников, ни даже разбойников, о которых их усердно предупреждал сандайме, и поблизости не было видно ни малейшего намёка на уютное человеческое жилище, пришлось отряду устанавливать лагерь из подручных материалов. По счастью, Рин захватила с собой два спальных мешка, один из которых она услужливо предоставила Миюки, а в рюкзаке у Обито могло найтись всё, что душе будет угодно, кроме самого необходимого для шиноби. Кстати, именно всё то барахло, которое Обито исправно таскал с собой, больше всего подсобило в обустройстве стоянки. Немало гордый собой, мальчик встал на часах, хотя оттуда его усердно пытался отогнать Какаши. До Миюки, что разжигала костёр по всем правилам, вдолбленным в голову ещё на скамьях Академии, доносились отголоски бурной ссоры двух товарищей. — Я сказал, уйди отсюда! — твердил Какаши. — Пользы от тебя куда меньше, чем вреда… — Вот я тебе и покажу как раз, что пользы от меня может быть больше! — упрямился Обито. — Больше, чем ты себе представляешь, кстати, да! — Это важная миссия, я не могу позволить тебе корчить из себя героя и подставлять всю операцию под угрозу неминуемого… — занудным лекторским тоном твердил Хатаке, видимо, постепенно выходя из себя. — Да ну?! — громогласно возмущался Обито. — А кто тебя назначил главным? Капитан отряда — Иошито, ясно тебе? — Здесь и сейчас я представляю его, потому что он занят… отойди уже и ложись спать, не шуми! — Да не отойду! Это мой пост, я его занял первым, следить я умею, а ты сиди в стороне и заплетай косички девчонкам! — отнекивался Обито и упирался, тормозя ногами изо всех сил, пока Какаши, сердито фыркая и бормоча себе под нос какие-то не очень лестные слова, пытался оттащить его в сторону и сам занять место часового. Миюки и Рин обменялись полусонными взглядами. Обе они так хорошо знали друг друга, всю сложность отношений между Какаши и Обито, этих двоих в частности, что им и без слов стало ясно: пока в конфликт не вмешается достаточно авторитетное третье лицо, эти двое не замолкнут. К несчастью, Иошито, которого тоже можно было посчитать за такое лицо, сейчас явно не торопился на помощь к девочкам. Отойдя в сторону, к телеге, внутри которой собрались взволнованным скопищем заказчики, он терпеливо доказывал что-то предводителю этой группки, жилистому, хотя и невысокому, мужчине с такой загорелой кожей, что она казалась бронзовой, будто начищенные бока конной статуи. Ичиро, оправдывая своё почётное звание самого наглого юного ниндзя в деревне, сейчас занимался тем, чего Миюки от него, в принципе, давно ожидала: валяясь на траве, он спал и подёргивал носом, словно бы принюхивался к следу, который сейчас пытался взять на манер охотничьей собаки. Какаши и Обито продолжали спорить, их возмущённые громкие голоса неприятно резали загустевший с приближением ночи воздух. Миюки снова взглянула на Рин с угасающей надеждой. Глаза Нохары преисполнились отчаяния, и на лице её появилось хорошо знакомое Миюки выражение. «Ну сколько ещё можно?» — складывая губы в вымученную улыбку, наверняка подумала Рин, прежде чем оторваться от мягкой подстилки, выползти из мешка и направиться к мальчишкам, которые всё продолжали активно спорить, потрясая кулаками друг у друга перед носом, скалясь и употребляя в своей речи всё больше обидных оскорблений. Обито уже был красен, точно перезревшая вишня, его глаза слегка увлажнились, хотя из-за толстых оранжевых стёкол очков это не было заметно сразу, его руки дрожали, а голос зазвучал на высоких пищащих нотках, казавшихся странными для мальчика его возраста. Какаши, напротив, не покраснел ни на полтона. Его лицо не меняло выражения (вероятно, потому, что его закрывала маска), а все свои упрёки он высказывал негромко, но хлёстко и резко, как будто бы пытаясь пронзить Обито насквозь своими словами, точно острыми кольями. — И вот так — на каждой миссии, — пожаловалась Рин, подходя к мальчикам. Миюки следовала за ней: что-то ей подсказывало, что просто оттащить Какаши от Обито не получится, сил одного человека для такого деяния будет мало. Она устало покивала. — Раньше у нас было всё примерно то же самое, но после экзамена на чуунина мальчики поменялись. Мне даже кажется, что через пару лет они имеют все шансы стать неплохими приятелями. На лице Рин появилась горькая, дрожащая бледная улыбка. — А вот я не уверена, что Обито и Какаши вообще способны жить в мире, — пробормотала она негромко. — Иногда я думаю, что назначение нас в одну команду было самой большой ошибкой в жизни Третьего. Её голос звучал так грустно, что Миюки попыталась разрядить обстановку нелепой шуткой, на сочинение которых она, как член пафосно-угрюмого клана Учиха, никогда не была горазда. — Да ладно тебе преувеличивать, — сказала она неловко, — Третий уже давно занимает пост Хокаге и вершит судьбы множества людей. Уверена, он допускал куда более жуткие просчёты в своей жизни. Плечи Рин дрогнули, она ссутулилась и ускорила шаг, ничего на это не ответив. «Дура, — метко заклеймила себя Миюки, — ты совсем не разбираешься в людях и понятия не имеешь, что им надо говорить, чтобы им стало легче… так не лучше ли будет тогда и вовсе не соваться в чужую жизнь и в чужие проблемы?» Умом понимая, что впутываться в ссоры сокомандников Рин будет бестактно и бессмысленно, поскольку её-то мальчишки точно не послушают, Миюки, тем не менее, продолжала идти следом за подругой, точно привязанная. А ей и казалось, что они с Рин каким-то магическим образом слиты, спаяны, словно маленькие, но важные винтики одного большого механизма, которые не в состоянии весело крутиться по отдельности. Почему-то все проблемы команды Намикадзе воспринимались ею как проблемы собственной команды, и на душе у неё делалось тяжело и сумрачно, когда она понимала, что дурачит саму себя, что чувства её обманывают, что она не в состоянии изменить Какаши и Обито хоть на чуточку. Тем временем Рин достигла активно спорящих ребят и встала между ними, выставив руки в стороны. Кончики пальцев её дотронулись до груди Хатаке, коснулись плеча юного Учихи. Оба товарища тотчас замолкли и удивлённо похлопали глазами. — Хватит, — настойчиво произнесла Рин, — хватит уже этих глупых споров! Почему вы двое не в состоянии уладить свои конфликты мирно? Какаши прищурился, в его глазах снова заблестел тот самый лёд, который Миюки не раз и не два замечала у своих соплеменников, когда те поглядывали на неё — на полнейшую бездарность и позор славного семейства. — Я забочусь об успешном выполнении миссии, — произнёс Какаши. — Учитывая обстоятельства, в которых мы находимся, мы обязаны выставить самых бдительных и толковых часовых. Об этом я и сказал Учихе — но, как видишь, он меня не понимает. — Чем я тебе не угодил как часовой? — сердито прошипел Обито, сужая глаза и подаваясь вперёд. — Ты всегда всё пытаешься взвалить на себя, как будто ты здесь самый умный! Какаши равнодушно пожал плечами и отрывисто сказал: — Я не виноват в том, что всё так и есть… Лицо Обито тотчас побурело, и он рванулся к Какаши, словно собираясь отвесить тому пощёчину. — Да знаешь что… — Обито! — одновременно выкрикнули девочки, и тот замер на месте в неловкой позе, хлопая глазами с видом совершенного непонимания. Рин устало вздохнула и поднесла ко лбу руку. Её ресницы трепетали, щёки становились краснее с каждым новым произнесённым ею словом. — Я не могу больше всё это терпеть, — сказала она срывающимся голосом. — Вы постоянно оскорбляете друг друга, ругаетесь, спорите, причиняете друг другу боль… И вы ни на мгновение не задумывались о том, что чувствую я! Вы оба дороги мне… — она мельком глянула на Какаши, заалелась ещё ярче и проговорила, словно через силу выталкивая из себя слова: — как друзья, как братья — и смотреть, как вы кричите друг на друга, для меня… — она резко втянула воздух побледневшим носом. — Сейчас мы на миссии! Какаши, раз ты так хочешь, чтобы мы не привлекали к себе лишнего внимания, — зачем же и ты кричишь? Хатаке хотел было что-то сказать, но тут как будто поперхнулся и умолк, опустив взор. Миюки не была в этом уверена, однако ей на мгновение почудилось, будто ей довелось увидеть гения крошечного клана Хатаке пристыженным и словно сожалеющим о своём высокомерии. — А ты, Обито, — Рин повернулась к другому своему сокоманднику, который тотчас же стал одного цвета со свежесваренной свеклой, — ведь у нас у всех одна цель! Зачем ты начинаешь ссоры, неужели вы двое не в состоянии поговорить спокойно? Понять друг друга? Какаши сжал губы под маской, Обито потупился, словно выслушавший хорошую отповедь школьник. — Ладно, — после продолжительного молчания произнёс Хатаке и приподнял голову, посверкивая глазами с какой-то усталой обречённостью во взоре, — ладно. Я пойду спать. А если он что-либо прокараулит, — тут глаза Какаши сверкнули сердито и предостерегающе, — то отвечать будете вы трое! Рин отстранилась и с безмятежным видом пожала плечами. — Хорошо, — спокойно сказала она. — Договорились. Какаши ещё раз просканировал их всех пристальным взглядом, и лишь затем нашёл в себе силы, чтобы обернуться и двинуться прочь, приминая траву толстыми подошвами сандалий. Обито, казалось, хотел бросить ему нечто обидное вслед, однако ему хватило лишь одного взора в сторону Рин, чтобы передумать и отвернуться от девочек, устремляя всё своё внимание на безжизненную, унылую местность вокруг них. — Спокойной ночи, — выдержанно сказала Нохара. Обито дёрнул плечом, но на слова её не ответил, если только не считать в качестве ответа скупой, словно бы вымученный, кивок. Миюки застыла на месте. Она неотрывно глядела на Обито, пытаясь придумать, что ей делать в этой ситуации и не лишнее ли её присутствие здесь. Так и не приняв никакого определённого решения, она бестолково замялась на месте в совершенном молчании, что сейчас казалось ей безмерно глупым. — Миюки, ты идёшь? — вопрос Рин мгновенно вырвал её из пучины сомнений. Вздрогнув, девочка пролепетала: — А? А-а… Рин, я… да… Обито, поджав губы, хмуро обозревал темнеющий горизонт, и глаза его были полны отчуждённой злости. Миюки крепче сжала кулак, странная дрожь и горячий трепет в сердце её прекратились. Она взглянула на Рин, стараясь улыбнуться как можно искреннее и спокойнее, и негромко произнесла: — Знаешь, я… пожалуй, я тут тоже покараулю. Заодно у Какаши будет меньше причин злиться: четыре глаза точно врага не… — кинув взор на Обито, она замолкла. По лицу Рин расплылась спокойная, лучистая улыбка — отличительная черта девочки. — Удачного дежурства, — сказала она, — разбудите меня, когда придёт пора менять постовых, ладно? Сами знаете, в нашем положении… — С… спокойной ночи, Рин… — невпопад пробурчал Обито, и кончики его ушей стали ярко-алыми. Беззвучно и незаметно Рин ушла, вернувшись на своё место. Она снова заползла в мешок, устроилась поудобнее и, прежде чем закрыть глаза, внимательно посмотрела на Миюки, как будто бы пытаясь без слов сказать ей нечто важное. Миюки удалось расшифровать просьбу своей подруги: «Помоги ему прийти в себя, пожалуйста. Всякая ссора с Какаши сильно его ранит». — Слушай, Обито… — Чего? — тот всё ещё мрачно смотрел прямо перед собой. — Слушай… ты зря расстраиваешься, — сказала Миюки. — И зря пытаешься что-то доказать Какаши. Он неплохой парень, но упёртый, как Иошито. Зачем тебе добиваться его благосклонности, если однажды ты точно встретишь друзей, которые принимают тебя таким, какой ты есть… ведь ты уже таких друзей встретил, — она попыталась заглянуть ему в глаза, но Обито упорно отводил взор. Тем не менее, Миюки продолжала, краснея и запинаясь: — И… и послушай, Обито… однажды ты столкнёшься с девушкой, которой ты важен и ценен… которая будет любить тебя… — она прижала руку к груди и невольно подалась ближе, смаргивая неожиданно выступившие на глаза слёзы, — всем сердцем… Понимаешь? Обито шумно выдохнул, и кончики его ушей из бурых стали тёмно-бурыми. Смотреть на Миюки он по-прежнему упорно отказывался. — Я был бы счастлив, если бы всё так было, — сказал он неуверенно, — но ведь и ты понимаешь… понимаешь, что… ну… временами… ах, как же это сказать-то?! — он обхватил голову руками и негромко взвыл сквозь крепко стиснутые зубы. — В общем… если и есть такая девочка, я… мне жаль, но я… если я не… ну, это самое, — он неловко заёрзал на месте, — если она мне… не нравится, то это не потому… не потому, что она плохая. Просто я… может, я уже кого-то… как бы это… выбрал… на всю жизнь. И если это две разные девочки, я не могу… не могу разорваться между обеими. И я всё равно буду любить ту, вторую, какой хорошей первая ни была бы. И пусть вторая относится ко мне, как я отношусь к первой… — Обито ещё крепче прижал ладони к голове, — я сделаю всё, чтобы она изменилась… чтобы она выбрала меня, как я её выбрал. — Он осторожно повернулся к Миюки, которая будто приросла к своему месту, и тихо, будто бы застенчиво, спросил: — Ведь ты же меня понимаешь? Миюки с трудом сумела кивнуть: ей казалось, все мышцы шеи у неё задеревенели. Она не могла выдавить из себя ни слова, не могла даже глазом моргнуть, не приложив к этому серьёзных усилий. У неё было такое неприятное, горькое чувство, словно в душу её ворвался леденящий порыв колющего ветра, перевернул всё внутри и умчался, забирая теплоту с собой. Несколькими мгновениями позже в сердце её разлился жар. Жар безумный, жуткий, палящий, — но не благородный, вдохновляющий на подвиги и великие поступки. Это был жар боли, оскорбления и злости. Она не могла сама сказать толком, что сейчас с нею происходит, ей чудилось, будто бы в ней одновременно бушуют ненависть, боль, отчаяние и ярость, не направленные на что-то конкретное, безумно сильные и безрассудные. Она потеряла способность трезво рассуждать, мыслить, анализировать. Полная противоречивых ощущений, Миюки вскочила с земли и крепко стиснула кулаки. Сейчас ей почему-то показалось, что она вполне может ударить доверчиво повернувшегося к ней спиной Обито по затылку. Она и готова была это сделать — но некое необъяснимое чувство остановило её, когда она уже заносила карающую руку. Тяжело дыша, Миюки смотрела в безвинный затылок своего друга и думала, что всякие связи между ними теперь разорваны. — Понимаешь? — повторил Обито, и в голосе его прозвучала такая грусть, что руки её невольно расслабились, и бесчинствующий в груди жар утих. — Да, — уныло ответила Миюки. Торопливо повернувшись, она двинулась к своему спальному мешку широкими, мужскими размашистыми шагами. Обито, оставшийся в одиночестве, широко распахнутыми пустыми глазами обозревал местность кругом себя, и одна его побелевшая от напряжения рука сжимала куртку в области сердца. Рин при приближении Миюки приподнялась на локте, открыла глаза, как будто бы собралась что-то спросить — но ей хватило одного взгляда, чтобы передумать и притвориться крепко спящей. Миюки же, не обращая на подругу никакого внимания, забилась в свой мешок и уткнулась носом в сложенные крестом руки. Сейчас ей как никогда сильно хотелось заплакать — но почему-то ей не удавалось выдавить из себя даже слабого отголоска рыданий, хотя бы одного жалкого скулящего звука, что помог бы облегчить душу. Так и протекла ночь.