Ледяная душа

Иошито, Ичиро и Рин возвращались не одни. Через несколько мгновений Миюки поняла, что тёмная фигура Хьюги кажется непропорциональной из-за нелепо огромного правого плеча — на нём безжизненно болталось связанное по рукам и ногам тело их недавнего противника, призвавшего Земляного червя. Точнее, это была противница — маленькая, хрупкая девочка, которую еще нельзя было назвать девушкой, в изодранной коричнево-красной форме шиноби Ивагакуре с одним неровными клочьями висящим длинным рукавом. Девочка не подавала никаких признаков жизни и покорно болталась у Иошито на плече с унылым однообразием маятникового груза, подвешенного на длинной нити. Когда трое победителей тоже увидели своих товарищей, Хьюга знаком приказал ребятам объединить с ним усилия и отменить своё водное дзюцу. Рин и Ичиро сложили нужную комбинацию печатей, и мерно вздымающиеся волны вмиг исчезли, оставляя после себя только воспоминание да мокрый след на раскисшейся почве. Телегу пару раз несильно тряхнуло, а потом её покачивание прекратилось, и ребята вместе с торговцами перегнулись через высокий борт, с любопытством глядя на приближающихся к ним товарищей. Их тоже серьёзно утомило сегодняшнее происшествие: Иошито, несущий пленницу, едва стоял на ногах, Ичиро ковылял так, словно правая нога у него была вывихнута, Рин, бледная и усталая, часто пошатывалась, проводя трясущимися пальцами по исцарапанному лицу. — Рин! — обеспокоенно завопил Обито и, сорвавшись с места, кинулся через борт. — Стоять! — резко приказал ему Какаши и схватил чересчур ретивого сокомандника за воротник куртки, отбрасывая назад. — Мы не можем быть уверены, что они не фальшивка! Обито серьёзно насупился и подбоченился, задирая подбородок. Судя по карикатурно торжественному выражению его лица, он собирался передразнить ненавистного сокомандника в самых жутких выражениях. — Какаши, скорее всего, прав, что так осторожничает, — сказала Миюки, — не кипятись, Обито, мы действительно должны всё как следует проверить. С Иошито будет легче всего. Перегнувшись через борт телеги, постепенно вязнущей крупными колёсами в мягкой илистой земле, Миюки вытянула шею и резко стегнула воздух приказом: — Стойте! Не приближайтесь, или мы на вас нападем! — Миюки, это мы, — корча типично обезьянью рожу, закричал Ичиро хриплым усталым голосом. — Если я не Ичиро Ямамото, то меня в роддоме подменили, не иначе! — Я вам пока не верю, — отрезала Миюки. — Иошито, активируй бьякуган, чтобы мы видели, что ты не подделка, а потом проверь Рин и Ичиро… Рин с готовностью повернулась к Иошито и сказала: — Я готова. Ичиро подорвался с места так, будто ему в зад засунули ракету, и процедил: — Я, вообще-то, тоже готов, еще как готов! Я вам всем покажу, что я Ичиро, — сердито запыхтел Ямамото. Какаши тоже высунул голову из повозки, смерил пронзительным взглядом своих товарищей, ожидавших от Хьюги, пока тот, наконец, активирует бьякуган, хмыкнул и сказал: — Вот когда докажешь, тогда мы вас пропустим. — Мы только что сражались с этим уродливым червяком, похожим на кусок дерьма, только чтобы вы с заказчиками сумели сбежать, — яростно процедил Ичиро, который, видимо, сейчас чувствовал себя на редкость разозлённым, — и вы нам ещё не верите? Мы победили и даже захватили пленницу… — Всё это неважно, — отрезал Какаши, — я не могу быть уверенным в том, что вы трое — не подоспевшие на выручку той девочке шиноби из Ивагакуре, а тело, которое вы несёте, вполне может быть самым обычным поленом под хенге или вашим союзником. Ичиро прищурился и ядовитым голосом осведомился: — То есть, ты не можешь определить, настоящие мы или нет, верно, Хатаке? Какаши передёрнул плечами и втянулся назад в повозку, перекрещивая на груди руки с самым неприступным видом, какой он только мог изобразить и какой, в принципе, всегда изображал, если к нему ломились его поклонницы и поклонники, которых, как странно это ни звучало бы, несмотря на замкнутость Хатаке и его неумение дружелюбно взаимодействовать с людьми, всегда было хоть отбавляй. Миюки даже казалось, что в этой холодности заключена особая магия притяжения, позволяющая влюблять в себя толпы народа. По счастью, на неё такой странный тип обаяния не действовал: ей куда милее была бестолковая, но естественная, искренняя и открытая неуклюжесть Обито, чем холодная собранность и сосредоточенность его вечно погружённого в какие-то серьёзные мысли напарника. — Хьюга! — приказал Хатаке, прищурившись, чтобы лучше видеть. — Бьякуган! Иошито покорно кивнул и ненадолго закрыл глаза. Когда его веки приподнялись, Миюки увидела, что радужка его стала совершенно белой, а во все стороны от глаз поползли бугрящиеся белые жилы, похожие на туго перекрученные канаты. Иошито внимательно осмотрел вначале Рин, затем — Ичиро и после, повернувшись к телеге, в которой его вердикта ожидали Какаши, Миюки и Обито с торговцами, объявил: — Они настоящие! Я, как видите, тоже, — и Иошито вытянул шею, поворачивая голову так, чтобы ребята как можно лучше видели его активированное додзюцу. Напряжённо приподнятые плечи Какаши опустились. Тяжело вздохнув, он сполз по борту телеги на её дно и сообщил: — Отлично, можете заходить. Расскажете, как всё прошло и почему вы победили. — Звучит так, как будто ты этому не рад, — фыркнул Обито, запрокидывая голову. — Я вот счастлив… так счастлив… — его щёки чуть покраснели, и он прижал к груди стиснутые руки, совсем как дешёвая актриса в плохом спектакле о любви. Какаши посмотрел на Обито с подлинным равнодушием, фыркнул и отвёл взгляд, словно бы найдя Обито слишком несовершенным и глупым созданием для того, чтобы вести с ним какую-либо беседу. Миюки же постаралась усмирить гневно вскинувшего голову дракона, что сейчас очнулся в её сердце. Её руки самопроизвольно задрожали, сжимаясь в кулаки, ей захотелось заскрипеть зубами от ярости и возненавидеть всё, что она только видела, — и она сделала бы это без малейших колебаний, если бы знала: подобный шаг хоть что-нибудь изменит. Но она отлично понимала, как пусты и напрасны её надежды и желания: в полном влюблённой надежды и радостного восхищения взоре Обито читалась такая глубокая любовь, какую не сумело бы развеять время, какая ни в коем случае не треснула бы под напором чужих чувств. Миюки постаралась отвести взгляд от приближающихся к ним товарищей: сейчас она пугалась саму себя, когда внутри своего сердца вместо радости от того, что Рин вернулась целой и невредимой, она находила бессильное бешенство и нечто, напоминающее подавленную тёмную неприязнь. «Почему? — спрашивала она себя в ужасе. — Почему я это чувствую? Почему мне кажется, что Рин мне теперь не подруга? Ками, я не хочу это испытывать! Я знаю, что она тут ни при чём, и вообще никто не виноват, кроме меня — дуры… Но почему же тогда у меня никак не получается избавиться от этого жуткого ощущения? Мне кажется, будто внутри меня сейчас просверлили дыру…» Тем временем трое отставших достигли телеги и, с трудом перевалившись через невысокий борт, неуклюже обрушились на её дно. Ичиро тотчас вытянул ноги, выругался для приличия и прикрыл глаза, Иошито деактивировал бьякуган, с явным облегчением вздохнув, и сгрузил рядом с собой бессознательное тело юной куноичи из Ивагакуре. Рин торопливо склонилась над пленницей и пробормотала: — Она, кажется, очень серьёзно вымотана. — Нам это только на руку, — зевнул Ичиро, — столько от неё проблем… а ведь она ещё совсем сопля, ей бы пешком под стол ходить, так нет же… Миюки пристально рассматривала захваченную куноичи, понимая, что Ичиро был в какой-то степени прав. Действительно, девочка, лежавшая сейчас между Иошито и нею, была очень мала: на вид ей нельзя было дать больше десяти лет. Маленькая куноичи казалась измождённой и познавшей все ужасы жизни, несмотря на столь юный возраст: у неё в углах рта и бровей лежали чуть заметные тени, на месте которых наверняка, стоило ей напрячься, образовывались морщины. Правая рука её казалась обожжённой, левая, бледная и тонкая, лежала как-то неуклюже, точно бы она была сломана или вывихнута, штаны на коленях опалены и заляпаны грязью вплоть до уровня бёдер. — Нет, она и впрямь сопля соплёй, — повторил свой вердикт Ичиро. — И чего она только полезла с нами драться? У неё не было никаких шансов… — У куноичи, применившей такую сложную технику, не было шансов? — выгнув бровь, Миюки скептически взглянула на сокомандника, в который раз сталкиваясь с желанием съездить его по шее хорошенько. — Ты, как всегда, не отличаешься объективностью. Какаши уже прекратил рассматривать пленницу и повернулся к Иошито, который, как ни странно, по-прежнему не отводил от девочки пристального, растерянного взгляда. — Как вы её победили? Иошито молчал. Взор его всё ещё был пустым и каким-то бессмысленным, словно бы он не видел на месте поверженной пленницы врага. Миюки никогда прежде не доводилось замечать за Иошито подобную невнимательность, и она не могла взять в толк, отчего Хьюга вдруг так растерялся. Какаши склонился к нему и требовательно пощёлкал пальцами у него перед носом. Хьюга встрепенулся, точно вспугнутая птица, и поднял голову, его губы как-то страдальчески дёрнулись. — Повторяю вопрос, — с усталым вздохом промолвил Какаши, — как вы её одолели? — А? А-а… — Иошито покосился на распластанную на дне повозки девочку и тут же отвёл взор, — на самом деле, это оказалось достаточно легко. Она потратила все силы на создание Земляного червя, но высосать достаточно чакры не смогла, поэтому техника развеялась, когда Червь загнал нас в угол и мы уже готовились умереть. Обито издал встревоженный возглас и тут же прилепился взором к Рин так, точно боялся, будто она вот-вот исчезнет, не оставив после себя ни следа. — То есть, она потеряла сознание? — продолжал спрашивать Какаши, косясь на обездвиженную куноичи с некоторой долей подозрения. Иошито отрицательно покачал головой и, неловко переставив руки, отполз от пленницы подальше. Уткнувшись спиной в угол между двумя бортами повозки, он замер и подтянул к груди колени, опуская на них голову. Нижняя часть лица его, оказавшись в зловещей тени, приобрела мученически-горестное выражение, хотя ни губы его не двинулись, ни ноздри не раздулись и не сузились. Иошито смотрел прямо перед собой тусклым взглядом, казалось, что в любую секунду он потеряет сознание. Миюки приблизилась к мальчику, присела рядом на колени и положила ему руку на плечо. — Слушай, Иошито, тебе надо взбодриться. Давай, я дам тебе несколько солдатских пилюль: они отлично помогают восстановить силы… Хьюга помотал головой и, резко дёрнув плечом, отстранился. Какаши продолжал сверлить его взором, явно ожидая подробного отчёта о победе, и Миюки, неплохо зная обоих мальчиков, могла предположить с почти стопроцентной уверенностью, что они не переключатся ни на что иное, пока не покончат со всеми формальностями и не прольют свет на все неясности сегодняшнего опасного приключения. — Она была достаточно измотана, когда я засёк её бьякуганом и решил напасть, — бесцветным тоном сообщил Иошито. — Рин обездвижила её, а Ичиро вырубил. Затем мы обыскали её, отобрали всё оружие, связали и доставили сюда. Бой не занял у нас больше пяти минут: она едва могла стоять на ногах. — Но что она тут делала совершенно одна? — наморщив лоб, негромко спросил Какаши. — Если она находилась в составе группы шиноби из Ивагакуре, то совсем скоро её пропажу обнаружат… — Я ведь уже говорил, что она явно действует в одиночку, — оборвал его Иошито. — Я осмотрел окрестности, заглянул так далеко, как только смог. Поблизости нет никаких шиноби, кроме нас и ещё одного человека из Листа, но он возвращается в деревню, в то время как мы ещё не отдалились от неё на порядочное расстояние. Я не знаю, по каким причинам эта девочка встретилась нам и почему она на нас напала. Я не имею об этом никакого представления, Какаши. Хатаке опустил тяжёлый, решительный взгляд на девочку, которая, по-прежнему оглушённая, валялась на дне повозки. Разметавшиеся короткие волосы почти полностью скрыли из виду правую половину её крохотного, по-детски округлого ещё личика. — Когда я вижу на войне ребят младше себя, — вдруг послышался сзади голос Обито, — у меня возникает такое чувство… такое странное, непонятное чувство… будто бы мы все действуем, живём и думаем неправильно. Как будто бы весь этот мир… устроен неправильно. — Философ, мать твою, — дерзко заржал Ичиро, за что тотчас же получил тычок в плечо и грозное напоминание от Миюки: — Выражения, Ямамото… Ичиро скривил рожу и отодвинулся подальше, хотя он прекрасно понимал, что в случае необходимости Миюки достанет его и здесь. Закинув ногу на ногу, он беспечно сообщил: — Хотел бы я, чтобы со мной в одной команде был человек, разделяющий моё чувство юмора, а не кислый сухарик вроде Хьюги или тебя… — Не сбылись бы твои надежды, — с безвинным злорадством фыркнула Миюки, — потому что, Ичиро, у тебя нет чувства юмора. Стало быть, и разделять-то нечего… Ичиро снова издал возмущённое фырканье, в котором явственно слышались саркастические нотки, и задрыгал ногами, будто взбудораженная лошадь, пытающаяся сбежать из стойла. — Вот у кого чувство юмора точно атрофировано, так это у тебя, — пробурчал он беззлобно. — Видимо, занятия у Кушины-сенсея пошли тебе на пользу, — отбрила Миюки, — ты выучил новое умное слово, Ямамото. Интересно, сколько придётся ждать, прежде чем ты выучишь ещё парочку? Ичиро покраснел и распахнул рот, явно намереваясь выдать оскорблённую тираду, доказывающую, сколь низко и подло со стороны Миюки применять такие «грязные словесные приёмчики», как он выражался, но, взглянув на Рин и Обито, он, очевидно, передумал и поджал под себя ноги, которые вытянул совершенно бессовестным образом, мешая всем остальным свободно передвигаться. Какаши не переставал приставать к Хьюге со своими деловыми расспросами, Хьюга отвечал, хоть и видно было, что из-за чрезмерной усталости он делает это через силу. — Все подробности того, как она сюда попала и почему напала, мы узнаем только от неё самой, — твердил Иошито, показывая пальцем в сторону бессознательной пленницы, — а пока… пока, полагаю, нам стоит просто перевозить её с собой и следить за ней в оба. — Ты хочешь доставить её в Коноху? — протянул Какаши, непонимающе округлив глаза. Иошито весомо покачал головой. — Да, — решительно ответил он, — эта девочка — сильная куноичи. Нам, конечно, стоило бы убить её, но сейчас уже я сам никому не позволю её тронуть. Обито отвлёкся от разговора с Рин, который у них шёл на пониженных тонах и поэтому был практически незаметен на фоне перебранки Миюки и Ичиро и общения Какаши с Иошито. — Объясни, почему? — поинтересовался Обито. — А ты так хочешь её убить? — сверкнул глазами Хьюга, и в его голосе отчётливо послышались недобрые нотки. Обито смешался и опустил взгляд, краснея. — Нет, — пробормотал он, — вовсе нет, но я просто не понимаю… — Она сражалась с нами на равных, — задумчиво ответил Иошито, — она была достойной соперницей, и раз уж мы взяли её в плен, то лишать её жизни, когда она не может не то что защититься, а даже понять, за что её убивают, было бы бесчестно. Вдобавок, раз она владеет такими мощными техниками, значит, она наверняка имеет высокий ранг ниндзя и поэтому может владеть достаточно важной информацией. Мы должны будем доставить её в Коноху и отдать Разделителям Разума, они сумеют узнать всё, что им необходимо. Обито понимающе покивал и принял гордый вид, как будто бы сам до всего этого додумался. Тем временем, со стороны торговцев, что уже пришли в себя, последовало вполне закономерное возмущение. — И как мы будем добираться до пункта назначения? Все наши мулы погибли либо разбежались! Как мы доставим товар? Иошито закатил глаза и, отмахиваясь от раздражённого гула обступивших его заказчиков, выпрыгнул из телеги. На ходу он складывал печати и покусывал слишком бледную губу, как будто бы ему каждое движение давалось с трудом. — В трёх часах пути отсюда есть первая почтовая станция, там можно будет нанять хорошую повозку, — сообщил он, — а пока… пока я воспользуюсь уроками своего учителя. Ниндзя всё делает как ниндзя, в конце концов… В следующее мгновение телегу вместе со всеми пассажирами подхватила мощная водяная волна. Торговцы с криками зашатались, падая и неловко оседая на дно, юные ниндзя торопливо стали снова прикрепляться к поверхности с помощью чакры. Обездвиженное тело захваченной куноичи из Ивагакуре каталось из стороны в сторону в такт движению волн, как будто скалка — по куску теста. Иошито быстро настиг уплывающую повозку и, перемахнув через борт, тяжело приземлился между Какаши и Обито, которые, следуя старой традиции, уже метали друг на друга неприязненные взгляды. Лицо Хьюги стало совсем бледным, по его лбу и вискам катились крупные капли пота. — Ну, вот и всё, — удовлетворённо сказал он, — теперь нам никто и ничто не будут мешать, так что вперёд… на станцию!

***

Речка весело плескалась, и в переливах её вод отражалось дробящееся, смешно неровное, будто бы составленное из десятка кусочков хитроумной мозаики, детское личико. Стоявшей у воды девочке было не больше пяти лет, однако на лбу у неё уже твёрдо и непримиримо блестел протектор с символом деревни Скрытого Камня. Чрезмерно длинный правый рукав её формы волочился по земле, а все детали костюма сидели как-то неловко, мешком: видно было, что они с чужого плеча. Девочка брала с каменистого берега остроугольную гальку и швыряла ту горстями в воду, бормоча себе что-то под нос. Это была детская считалочка, бессмысленная, но достаточно распространённая в Ивагакуре. — Раз — идёт старик ворчливый Ишикава, Два — крадётся прочь незримо Муу-доно, Три — то кашляет дедуля Ооноки, Четвёртый кто? Его, скорей всего, не будет. Я посчитаю до трёх сейчас, А потом всех найду за раз: Прячьтесь, люди, прячьтесь, птицы — От шиноби вам не скрыться! Раз — старик Ишикава лежит в гробнице, Два — с Муу-доно пришла нам пора проститься. Три — правит деревней Ооноки-чудак, Правит рукою железной — вот так! Я посчитаю сейчас до пяти, Я не могу ещё до десяти, Двух я прибавлю, трёх назову — Всех, кто здесь скрылся, в момент я найду! Девочка открыла глаза и наклонилась над речушкой, чуть сгибая колени. Она пристально всмотрелась в прозрачные светлые воды, отставила нижнюю губу и устало вздохнула. Она не видела ни человеческих лиц, ни человеческих фигур кругом себя, не чувствовала чьего-то присутствия. С хриплым заунывным карканьем в мутно-сером небе над нею пролетела ворона — и скрылась, спрятавшись за пышными древесными кронами, что нескончаемой грядой поднимались к юго-востоку отсюда. Солнце постепенно входило в зенит, и природа, привыкшая затихать к этому времени, напоследок расцветала буйством, что покажется желанным в мёртвые, безмолвные часы нескончаемой сиесты. — Раз, два, три, — забормотала девочка, расшвыривая ногой гальку, — ну-ка, посмотри! Раз — старик Ишикава лежит в гробнице, Два — с Муу-доно пришла нам пора проститься… — голос её дрожал, в нём преобладали истерические нотки, и перемежалось почти каждое слово долгим, несчастным и горьким всхлипом. Казалось, будто у девочки что-то рвётся, точно натянутая слишком резко струна, в груди. Не договорив считалочку до конца, она сердито бросила в воду пригоршню камней и тяжело плюхнулась на берег, пряча голову промеж коленей. Спина её содрогалась, а чрезмерно длинный правый рукав плаща скрывал прячущийся внутри него твёрдо сжатый кулак. Пронёсся удушающий порыв ветра. Сильный, но вместе с тем тёплый, он взъерошил волосы плачущей девочки, выпил слёзы, застывшие у неё на покрасневших щеках. Она испуганно икнула и тотчас же подскочила, выпрямляясь, словно полноправный шиноби перед отправкой на ответственное задание. Из ниоткуда, в прямом смысле слова — из воздуха — перед нею появился величественный мужчина в форме АНБУ Ивагакуре: крепкий, могучий, словно скала, среди которых он родился и жил. — Господин отец! — радостно воскликнула девочка и сделала нелепый шаг вперёд. — Господин отец, я тут тренировалась… очень упорно! Хотите, покажу? Ведь я же заслуживаю теперь того, чтобы попасть в деревню? Пожалуйста, хотя бы взгляните! Я очень старалась, правда… Мужчина продолжал смотреть на девочку с усталым безразличием. Казалось, его совершенно не интересует пламенная речь малышки: с высоты его роста было даже как-то несолидно поглядывать на малявок — пусть даже те и были его детьми. — Ты знаешь, каков будет мой ответ, Гурецучи, — сказал мужчина с твёрдостью в голосе. — Тебе нельзя примыкать к другим шиноби нашей деревни. Гурецучи сжала кулаки так, что ногти её вонзились в ладони, будто бы когти хищной птицы — в добычу, и наклонила голову, сердито скалясь. Это был первый раз, когда она вышла из повиновения, когда прекратила принимать на веру все многочисленные обещания изменить что-нибудь, если она подождёт. Гурецучи больше не могла и не желала ждать. — Я хочу знать, почему Вы так поступаете, господин отец! — закричала она срывающимся хриплым голосом. — Просто объясните мне, неужели я ничего не могу… неужели я ничего не умею? Неужели я просто… просто… — Нет, — тут же оборвал её бессвязную речь отец. Его губы странно дрогнули, точно собираясь сложиться в улыбку, которая на лице его, бесчувственном и твёрдом, будто бы цельная скала, так и не появилась. — Ведь я уже говорил тебе об этом, Гурецучи. Девочка приподняла голову и непонимающе похлопала глазами. В глазах её, затуманенных болью и слезами, неожиданно появился некий призрак разумности, осознанности. Она взяла себя в руки, ещё пару раз шмыгнув распухшим носом, а затем сосредоточенно кивнула и встала перед отцом сосредоточенной и внимательной. — Да, я знаю, господин отец, — почтительно произнесла она, покачивая головой. — Вы говорили, что я буду хорошим оружием для деревни, но… но я не могу понять, зачем вы держите меня вдали от моего дома? Я хочу приносить пользу, господин отец… правда, очень хочу! Но всё время выходит так, что я остаюсь тут, ничего не делаю, только тренируюсь… Мужчина весомо кивнул и положил твёрдую ладонь на голову тотчас замолкшей девочки. — Вот именно, — мягко и убедительно промолвил он, — ты тренируешься, чтобы однажды, когда придёт твоё время, высвободить свою силу. Сейчас ты готовишься к самому важному делу в своей жизни. — К какому? — округлив глаза, поинтересовалась девочка. — Стать прекрасным орудием для деревни. Старик Ооноки очень рассчитывает на тебя и на твою потрясающую чакру, — промолвил мужчина, улыбаясь, — нечасто рождаются такие дети, как ты, и их появление — настоящий подарок для их родины. — Но что во мне такого особенного? — девочка стала придирчиво изучать свои руки. — Ведь я же совсем ничего… — Ты смотришь неправильно, — мужчина заглянул ей в глаза, точно бы стараясь загипнотизировать, приковать её к одному месту незримыми и самыми прочными цепями на свете. — Ты не замечаешь очевидного, Гурецучи. Твоё рождение, сама твоя жизнь — это гарантия того, что деревня будет процветать и внушать другим почтительный страх и глубокое уважение. Ты ведь знаешь о стариках Роши и Хане, верно? — Да, — напряжённо кивнула девочка. — Я видела их обоих. Правда, они какие-то не очень дружелюбные. Можно сказать, они даже… злые. Старик Хан меня иногда пугает. — Они блестящие шиноби, но они уже далеко не молоды, — промолвил мужчина, — и когда они умрут, то деревня лишится очень важного своего оружия… если только не найдёт ушедшим достойную замену. Глаза девочки заискрились счастьем, и она запрыгала на месте, улыбаясь солнечно, ясно и беззаботно. — Вы хотите сказать, что я должна буду заменить старика Роши и старика Хана? — её голос стал тонким, дрожащим и безмерно радостным. В глазах девочки как будто бы дробились на множество осколков слепящие солнечные лучики. — Вы думаете… у меня правда получится? — Конечно, — мужчина крепко сжал плечо Гурецучи, и та замерла, кусая губы, то и дело приподнимающиеся в торжественной улыбке, — у тебя не может не получиться: ты моя дочь, ты усердно тренируешься и хочешь помочь деревне по мере своих сил. Гурецучи торжественно кивнула. Улыбка её безудержно ширилась, а на щеках выступал неровными красноватыми пятнами нежный румянец. — Да, — выдохнула она, — я буду очень стараться, чтобы не подвести ни Вас, ни деревню! За пригорком, с которого к берегу спустилась девочка, показалась длинная, прекрасно сложенная женская фигура. Подойдя ближе, женщина улыбнулась Гурецучи какой-то грустной, отстранённой улыбкой и провела ладонью по векам, смахивая что-то блестящее, прозрачное, похожее на искренние печальные слёзы. — Всё хорошо, Гурецучи, — сказала женщина невнятно, — папа обо всём позаботится. Гурецучи изогнула одну бровь, с непониманием ею поигрывая. Отец тотчас выпустил её плечо и развернулся к пригорку, с вершины которого на них двоих поглядывала величественная даже в своей печали мать — полноправная и всеми признанная куноичи Ивагакуре. Гурецучи прижала кулак к сердцу — точно к воротнику слишком большого для себя жилета. — Отдай, Гурецучи, — произнесла мать, — я принесу тебе другую форму, по размеру. Девочка с сожалением взглянула на свой жилет, затем исподлобья зыркнула на мать. Та нерушимо высилась на пригорке, будто бы спустившаяся с небес величественная богиня, и длинные каштановые волосы её развевались по ветру. — А ты точно принесёшь мне другую? — Конечно же, — улыбка женщины на мгновение дрогнула, почти угаснув, но тут же появилась снова. Глаза её влажно заблестели. — Давай, Гурецучи, не упрямься. Нам с твоим отцом предстоит ещё много важных дел. Мичи, ведь ты уже был на приёме у владыки Цучикаге? Мичи встрепенулся, будто грубо выдернутый из своих мыслей, и помотал головой. Выражение его лица стало напряжённым, сердитым и каким-то озлобленным, будто бы он был готов в любую минуту применить серьёзную технику и смести всё здесь, смести потому, что душа его неспокойна, а сердце, колотясь в груди, будто бы раскалывается на части, как хрупкая статуэтка. — Мне нужно идти, Гурецучи, — промолвил он, бросив на девочку скользящий взгляд, — но не волнуйся: мы с матерью будем время от времени тебя навещать. — Тренируйся усерднее, — напутствовала её женщина, чей голос вдруг снова дрогнул, будто ломаясь, — и тогда… тогда… — её плечи конвульсивно содрогнулись, и она сгорбилась, не договорив до конца. Она будто бы хотела спрятать, похоронить свою боль на глубине души, в самых потаённых закутках сердца — Гурецучи всё это понимала и ясно видела, хотя была мала, хотя она практически не встречалась с людьми. Лишившаяся формы шиноби Ивагакуре и снова переодетая в обычные, ничем не примечательные штаны и футболку, Гурецучи сидела всё на том же берегу и смотрела в прозрачные воды, ставшие серебряными из-за разлившегося по ним лунного света. Приподняв голову, девочка с надеждой вгляделась в высокое, необозримое небо над собою: то стремительно покрывалось серебристой россыпью звёзд. — Когда-нибудь, — прошептала она с надеждой, — обязательно… И сжала кулак у ключиц, чувствуя, как больно царапают ладонь отросшие ногти.

***

На почтовой станции их встретили не так дурно, как предполагали без устали ворчащие торговцы. Ловкие работники, едва дослушав просьбу, суетливо забегали кругом телеги, заменили её немало пережившие старые колёса на новые, блестящие и крепкие, подыскали мощных на вид мулов и впрягли тех в ярмо, не заняв больше нескольких часов времени. Пока телега проходила реставрацию, всем путешественникам пришлось её покинуть и разместиться в небольшой, затхлой забегаловке, которая притулилась возле почтовой станции из явного стремления заработать на ожидающих путниках. Торговцы, всё ещё бурча и чем-то возмущаясь, отправились закупаться провизией на путь грядущий, а шестеро юных шиноби расположились у входа в забегаловку, подставив лица необычно тёплому для нынешнего времени года ветерку. Чтобы их пленница не вызывала ненужных расспросов и не привлекала излишнего внимания, общим советом было решено наложить на неё хенге, которое потрудилась создать Рин. Теперь через плечо у Иошито был перекинут самый обычный на вид потёртый ковёр, не представлявший особенной ценности. Работники станции, казалось, на одно мгновение даже удивились, когда увидели, с какой осторожностью мальчик носит торбу, но затем, переглянувшись и синхронно пожав плечами, возобновили свою работу, так ничего и не спросив. В конце концов, они работали на почтовой станции и наверняка видели немало самых разных чудаков. — Нам ещё повезло, что мы быстро отстрелялись, — важно сообщил Ичиро, как только с ремонтом повозки было покончено, и торговцы покинули станцию, набрав полные пакеты еды. — Мой брат как-то раз проезжал по дороге, колесо у телеги отлетело, и ему мало того, что пришлось впрячься вместе с мулом, так он ещё и ждал часов шесть, пока его обслужили. Ему там наплели что-то вроде: «Вам надо срочно поменять левый борт, не то повозка на ходу развалится!» — Ичиро скривился, сердито хмурясь. — А потом: «Господин, Вы не видели, в каком ужасном состоянии дно?» Ну, этот легковерный придурок всё слушал, соглашался и платил. И в итоге он вернулся к матери с пустыми руками, хотя она отправляла его на ярмарку продавать наших лучших кур. — Зато он привёз домой крепкую повозку, — задумчиво произнёс Иошито. — Да не, — беспечно отмахнулся Ичиро, — она уже на следующий день по доскам развалилась. Обито прыснул в кулак, за что заработал от Ичиро псевдогневный взгляд в свою сторону. Миюки негромко промолвила полным язвительной насмешки голосом: — А знаешь, я не удивлена, что всё так вышло, но и не думаю, что почтовые работники твоего брата обманули. Просто если он такой же, как и ты… -… он раз в десять хуже меня, — монотонно перебил Ичиро. -… то становится понятным, почему ему предлагали сделать ремонт и почему, несмотря на него, телега всё-таки рассыпалась. Ведь он Ямамото, как и ты — он всегда всё портит. — Я б оскорбился, но мне лень, — буркнул Ичиро, потягиваясь, — после всего, что мы пережили, я хочу только скорее завершить миссию и лечь спать. — «Скорее» это сделать не получится, — вмешался Какаши, метнув взор в сторону шагающего впереди отряда Хьюги. Девочку со своего плеча он уже снял и уложил назад в повозку, хотя торговцы этому противились. Чтобы успокоить заказчиков, юные шиноби связали пленницу ещё крепче и посадили к ней караульной Рин, которая должна была вырубать девочку всякий раз, как та приоткроет глаза. — У нас теперь есть ценный информатор, не забывайте. — Пока нельзя сказать, что она действительно ценная, — не согласился Ичиро, — мы ведь ничего пока о ней не знаем. Мы даже не уверены, что она и впрямь из Ивагакуре… — Узнаем, — пожал плечами Какаши, — осталось лишь немного подождать.