Ледяная душа

В Ивагакуре воздух прозрачен, особенно в разгар величественной ночи. Небо стало совсем чистым, светлым, необычно ярким для такого глухого часа. Луна ровно мерцала высоко над миром, её дрожащий свет лучился во все стороны, но не давал дневной яркости. Скорее, он создавал иллюзию, что мир не погружён во тьму, хотя на самом деле тени были повсюду и выползали, змеясь по земле, словно стремясь напасть со спины, удушить и уничтожить. В Ивагакуре тихо по ночам: любой звук слышно, особенно если на часах стоят бдительные караульные. Они были в деревне и сейчас, держа ухо востро и не ослабляя контроля над сенсорным полем, чтобы суметь засечь врага, если он вдруг проявит изобретательное коварство и проберётся беззвучно. Однако эти часовые, что не раз доказывали свою полезность, не заметили, как из деревни исчез, сбросив форменный жилет АНБУ на дорогу, один из самых талантливых шиноби деревни — Мичи. Он применил своё фирменное дзюцу, единственным обладателем которого являлся, и материализовался уже за пределами деревни. Правда, ворота были ещё достаточно близки к нему, и он мог видеть непрерывно кружащийся калейдоскоп жёлтых огней, бродивших внутри Ивы. Эти огни словно подмигивали ему, подзывая к себе и напоминая о временах, когда он был глуповатым генином, подзадержавшимся на сложной миссии и сейчас стремящимся вернуться поскорее. Мичи сердито дёрнул плечами и буркнул себе под нос: — Плевать… плевать я на всё это хотел. Сдавив в могучем кулаке слишком маленькую для своей головы повязку, Мичи сплюнул и швырнул ту наземь, как до этого швырнул жилет. Перевернувшись металлическим протектором книзу, алая лента растянулась по пыльной сухой земле, напоминая прикорнувшую змею. Развернувшись, Мичи расправил плечи и бездумно, но целеустремлённо двинулся прочь — как можно дальше от этой деревни. Дальше от всего этого.

***

В глухом подземном царстве почти нет света. Он проникает сюда лишь изредка, когда из трещин в потолке сыплется новая порция земляной крошки — но, собственно говоря, обитателю пещеры свет и не нужен. Сидящий на чудовищном троне измождённый старик апатично смотрел прямо перед собой и не двигался, худые, костлявые руки его были сложены на коленях. И могло бы показаться, что он уже давно умер, если бы единственный глаз, видневшийся сквозь спутанную белоснежную гриву, не мерцал живо и разумно. Напротив старика, наполовину высунувшись из земли, разглагольствовало нечто чёрно-белое, лишь отдалённо напоминающее человека и окружённое длинными, мясистыми и толстыми листьями, словно какой-то диковинный цветок. Пожилого мужчину, очевидно, совсем не смущало, что странный субъект в буквальном смысле прошёл сквозь толстый земляной пол и до сих пор из него не вылез, опёршись локтями о два небольших остроугольных булыжника. — Вот, значит, как? — негромко спросил пожилой мужчина скрипучим, усталым голосом и недовольно шевельнул костлявыми плечами, натягивая длинные толстые канаты, что торчали у него из спины и тянулись к огромному, чудовищному сооружению позади него. Сооружение это представляло собой уродливую статую, которая, наверное, пыталась смахивать на слепок с человека, только это плохо у неё получалось. Из земли выглядывал, привольно раскинувшись, огромный деревянный монстр со множеством слепых белых глаз, двумя корявыми руками и развёрстым ртом, который больше походил на пасть. Статуя вся состояла из каких-то выпуклостей и неровностей, и рассмотреть в подробностях, какова она, не получалось: её скрадывала тьма. В данном случае это, наверное, было даже к лучшему. — Он недавно покинул деревню, — доложилось чёрно-белое диво. — Вы правда хотите его подкараулить? Он ведь даже не Учиха. — Не имеет значения, — проскрежетал старик, — он достаточно талантлив и может пригодиться. Ступай к нему и сделай всё, лишь бы он заключил с ниндзя Кири союз. Обо мне не рассказывай. — Понял, — просипела чёрно-белая субстанция, вновь проваливаясь под землю. Старик остался на своём троне один — но, впрочем, это состояние уже наверняка давно стало для него привычным.

***

Шатаясь, Мичи шёл по пустынной каменистой дороге и устало смотрел себе под ноги. Наступал рассвет: его побег наверняка обнаружили, а на его поимку отправили сильных ниндзя и куноичи. Его голова стоила дорого, будь он жив или мёртв, ведь он являлся носителем улучшенного генома, который можно было передать даже чужим ему людям, исхитрившись подсадить частичку его наследственного материала выносливому донору. Но у Мичи не было желания становиться такой же слепой подопытной крысой, как и Гурецучи. Вот он и шагал, сам не зная, куда идёт, и начиная заплетаться от усталости. Чакры у него не хватало даже на то, чтобы поддерживать простенькое хенге, физических сил тоже совсем не осталось. Взобравшись на невысокий пригорок, Мичи окинул взором открывающиеся ему безлюдные просторы. Сейчас он был уже достаточно далеко от Ивагакуре, но всё же не достаточно, чтобы быть уверенным в своей безопасности. Умом шиноби понимал, что надо двигаться дальше и искать укрытие, прятать своё настоящее лицо и не называть подлинного имени — однако ему уже было решительно наплевать, схватят его здесь или парой метров далее, потому что он был совершенно вымотан. Качнувшись, Мичи выбросил вперёд руки, с которых всё ещё не была счищена въевшаяся кровь противников, товарищей и Гурецучи, и упал, зарываясь носом в колючие камни. Прямо перед ним слабо подрагивали его же собственные пальцы, ставшие бордовыми, и вид этих пальцев возбуждал в мужчине неконтролируемое отвращение. Отвернувшись, Мичи глухо застонал, набирая в рот камней — это помогало перетерпеть боль, вызывало из памяти те дни, когда он, будучи ещё молодым шиноби, учился выносливости и терпеливому молчанию. Сенсей заставлял его заталкивать в рот как можно больше острых, колющих камушков и переворачивать их языком. Если на глазах у мальчика выступали слёзы, он бывал нещадно бит и лишался права выучить новое ниндзюцу вместе с товарищами, он должен был одолевать технику сам, и горе было ему, если бы он и тут осмелился зашмыгать носом. «Шиноби не имеет никаких чувств! Никаких чувств! Никаких!» — звенели в его ушах и сейчас строгие учительские слова. Мичи это неплохо понимал — и потому сейчас на его утомлённом лице, полускрытом среди горы камушков, не отражалось совсем никаких эмоций. За умение брать чувства под контроль он и был зачислен в АНБУ, став одним из самых молодых членов отряда. За годы службы Мичи и впрямь очерствел — сейчас он совсем ничего не испытывал, и именно это было самым страшным. — Валяешься, да? — прозвучал над его головой надтреснутый глуповатый голос. Мичи тотчас схватился за кунай и выпрямился, озираясь, но установить точное местонахождение говорившего ему не удалось, хотя он был уверен, что голос прозвучал совсем рядом. — Я здесь, — приветливо сообщил всё тот же человек, и из-под земли в нескольких метрах позади беглеца вдруг выросло нечто чёрно-белое, не похожее на человека в полном смысле этого слова, зато снабжённое длинными и абсолютно натуральными листьями и имеющее дар речи. — Кто ты такой? — недоверчиво выкрикнул Мичи, подаваясь назад. — Откуда взялся? — Э-э… — замялся белый человек, хлопая зелёным, как листья кругом него, глазом, — я — это Зецу. Он — это тоже Зецу, — человек ткнул пальцем в свою безмолвствующую чёрную половину. — А я пришёл за тобой. Мичи выпрямился, с трудом держась на ногах. Постепенно он стал пятиться от невиданного чуда, держа перед собой кунай и отчаянно хмурясь. Только он знал, что его сил хватит лишь на пару бестолковых взмахов оружием, что сбежать снова или дать достойный бой он не сумеет. И сейчас Мичи старался изо всех сил, чтобы Зецу не заметил, как слаб его оппонент. — Я тебя знать не знаю, так что пошёл бы ты к чёрту, — пропыхтел АНБУ совсем не так уж и грозно и решительно. — У меня нет на тебя времени. Продолжая удерживать совершенно безобидное, на первый взгляд, чёрно-белое существо в поле своего зрения, Мичи медленно двинулся прочь, причём кунай в его руке всё так же опасно и решительно поблескивал. В спину шиноби вдруг упёрлось что-то доверчивое, мягкое, и Мичи замер в неописуемом ужасе. Скосив глаза чуть вбок, он заметил стоящего у себя за спиной белого Зецу — только этот был каким-то странным, не совсем похожим на своего собрата впереди. У этого Зецу левая половина лица, а также и тела, была как будто стёсана грубым взмахом мясницкого ножа: не было ни глаз, ни рта, ни бровей, ни носа; не наблюдалось оформленных рук и ног. Беспечно ухмыляющаяся правая половина чудовища могла вселить ужас без особенных усилий. Очевидно, именно сейчас Зецу и не хотел бы пугать того, с кем он так хотел поговорить, но ужасающее впечатление, что он произвёл, оказалось слишком сильным. Мичи отпрыгнул в сторону, швыряясь в нечто несколькими уцелевшими кунаями. Существо со стёсанной левой половиной лица и тела только успело округлить единственный травянисто-зелёный глаз — а потом оно исчезло, окутанное клубами дыма, и во все стороны полетели крупные неровные куски белого мяса. Мичи был крайне удивлён: крови он так и не увидел, равно как и не заметил никаких органов. — Это был просто клон, — дружелюбно просветило его чёрно-белое существо, теперь коварно оказавшееся позади. — У меня их больше сотни, так что можешь забавляться сколько влезет. На самом деле я пришёл, чтобы помочь тебе. Мичи недоверчиво сузил глаза и попятился, медленно прижимая к земле хрустящие острые камушки. Зецу всё так же торчал из земли, беспечно улыбался и смотрел на него как на своего давнего друга — вернее, это делала бестолковая правая часть, левая же таращилась на Мичи огромным круглым глазом так, будто бы желала немедленно прикончить. — Дай мне сказать, Широ, — вдруг послышался низкий, сиплый скрежещущий голос, который, очевидно, принадлежал именно этой тёмной половине, — ты в этом ничего не смыслишь… «Да что за чертовщина тут творится? — непонимающе спросил себя Мичи. — Почему этот парень болтает на два разных голоса, как будто бы он — это действительно разные лю… существа?» — назвать Зецу человеком он не мог даже мысленно. Одновременно с этим он понимал, что сил на сражение у него не хватит, а стоящее перед ним чудо, как странно ни было бы это для шиноби, драться не намеревалось, напротив, оно всячески демонстрировало свои дружелюбные намерения, даже не открывая рта (усердствовал в этом радостно ухмыляющийся до кончика своего уха Широ). — Послушай, Мичи, — заскрипел голос, — мы множество лет странствовали по свету, стараясь найти то же самое, что ищешь ты. Мы видели, к чему привели тебя твои искания. Могу сказать тебе с уверенностью, что всё то же самое происходило и с миллионами людей, прошедших этот путь до тебя. Шиноби надеялись, пытались отыскать надежду, отчаивались и умирали, так и не достигнув просветления. Этот мир прогнил до своего основания, он держится лишь на ветхих подпорках, которые уже шатаются. Здесь друзья и родственники порой вынуждены убивать друг друга, и ты не сможешь это отрицать, ведь ты сам меньше суток назад пронзил мечом собственную дочь, а во имя чего? Во имя деревни, которая тотчас же отвернулась от тебя и провозгласила преступником, отмазавшись от собственных прегрешений? Во имя товарищей, назвавшись тебя убийцей своего ребёнка и не пожелавших прислушиваться к твоим оправданиям? Во имя сохранения себе жизни? Но разве стоит жить в этом несчастном мире? Сейчас он создан не для того, чтобы наслаждаться законно отпущенным сроком. Сейчас это юдоль страданий, бесконечно вертящийся круг из измен, предательств, лжи, убийств и боли, в котором история раз за разом повторяется. Люди не замечают этого и потому послушно проживают те жизни, что уже были прожиты до них, ходят чужими путями и довольствуются тем, что они делают. Но при этом и они, и ты объединены одной целью: вы все хотите мира. Только у тебя, Мичи, глаза открыты. Ты пережил глубокую боль и познал чёрное отчаяние, поэтому ты способен отклониться от проклятого пути, проложенного ещё далёкими поколениями предков. Ты можешь в любой момент выбрать для себя иную дорогу, чтобы принести, наконец, в этот мир спокойствие и умиротворение, чтобы создать совершенный мир, в котором никогда не будет ни войн, ни страданий. Понимаешь? Мичи, как зачарованный, медленно кивнул. У него не возникало вопросов, почему он слушает столь длинную речь, не перебивая, не вспыхивая, не чувствуя никакой подозрительности к субъекту, что, определённо, должен был вызывать подозрения. Он лишь молча сидел на сухой пыльной земле и внимательно слушал вещавшую чёрную половину Зецу, которая, кажется, только начала подбираться к сути своей пространной проповеди. — Мы хотим создать идеальный мир, мир мечты, в котором все смогут понимать друг друга и жить спокойно. Но сотворить его в реальности невозможно: у каждого человека есть своя непримиримая позиция, и она всегда будет иметь противоположную себе, но тоже непримиримую. Из-за столкновения несогласных, отстаивающих разные точки зрения, всегда начинались войны, конфликты и бедствия. И в реальности, когда убеждения людей сталкиваются, не удаётся избегнуть трагедии. Вначале мы подумали, что, стало быть, абсолютный мир и гармония — нечто недостижимое, а вселенная шиноби действительно проклята, — но затем я нашёл выход. Нам не нужен реальный мир, полный крови, боли и потерь. Нам не нужна реальность, в которой друзьям приходится умирать, детям — становиться жертвами. Можно создать свой, особый мир, погрузив всех людей на планете в вечное гендзюцу. Бесконечное Цукиёми — взглянув на красную луну, взошедшую в вечер применения дзюцу, все люди на земле погрузятся в вечный сон, где увидят то, чего они захотят. В этом мире не будет конфликтов, не будет ненависти. Все будут видеть свою мечту, не омрачённую ничем, и войны наконец-то окажутся забыты. Тут Чёрный Зецу умолк и опустил взгляд на сидящего на земле Мичи. Тот уже отдышался и теперь непрерывно глядел на выросшее перед ним невиданное диво без прежнего подозрения, свойственного всем шиноби при встрече даже с откровенно дружелюбным незнакомцем. В глазах Мичи блестело что-то упорное, что-то решительное, твёрдое и серьёзное. — Да, — сказал он вдруг и протянул Зецу руку, — я согласен с тобой. Что я должен сделать, чтобы помочь тебе осуществить твой план? — Пойдём с нами, — вклинился Широ и поднял усталого шиноби с земли, — по дороге он тебе всё растолкует.

***

Солнечные лучи слепили глаза девочки, лежащей в койке точно у окна. Слабо потянувшись, зевнув с усталой обречённостью, она вытянула перед собой руки, перевернулась на другой бок и обняла обеими руками толстую подушку, прижимая ту к груди с титанической силой. Скрипучая койка заскрежетала от её возни. — Миюки! — раздался требовательный мальчишеский голос неподалёку от неё. — Нет, нет, нет, — прошептала та, хмурясь, и спрятала лицо в подушечных складках. — Миюки, — повторил голос. — Пожалуйста, не надо, — забубнила девочка, явно не осознавая, что к ней сейчас обращаются, зовут её, вытаскивая из реального мира. Тёмная тень нависла над её фигурой, растеклась по переплетённым рукам и ногам, и мальчишка стал трясти спящую с удивительной бесцеремонностью, крича ей точно в ухо: — Пора просыпаться, Учиха! Сколько ещё можно дрыхнуть? Ты как будто бы столетие проспать собираешься! — Что? Кто? Ой… извините! — невпопад прокричала Миюки ещё сонным голосом, подрываясь с постели и инстинктивно отбрасывая назад руки расталкивавшего её Ичиро. Когда её взор сфокусировался на светящемся от нахального довольства лице сокомандника и чуть прояснился, она тут же посуровела и резко сказала: — Ты что тут делаешь? — Тебя бужу, — с невинной проказливостью доложился Ямамото, — пока без особенных успехов, как ты видишь. — Почему ты зашёл в мою палату? — тотчас стала отчитывать его девочка, натягивая на ноги длинный подол ночной рубашки. — У мальчиков отдельный бокс, в том конце коридора и направо, или ты забыл? — Да если б не я, ты проспала бы процедуры, и тогда тебе голову открутили бы! — проорал Ичиро, краснея расплывчатыми пятнами. — Сегодня по госпиталю дежурная Цунаде-сама, между прочим, а если Цунаде-сама увидит, что ты дрыхнешь, она тебя сиськами задавит… то есть, э-э-э… — Ичиро выпалил, не особенно задумываясь: — сильно покарает, во как! Скептически прищурившаяся Миюки рассматривала сокомандника так, что он тотчас же побурел, смешался и отшатнулся к стене просторной палаты, где девочка находилась уже три дня, оправляясь от жестокой схватки с Мичи. Из всех попавших в больницу членов отряда не выписали пока только её и Ямамото, который решил, что сокомандница крайне скучает, и стал регулярно наведываться к ней под самыми разными предлогами и в самое разное время суток. При этом его нисколько не смущало, что их палаты находятся в разных концах госпиталя и за проникновение в боксы для девушек его ждёт суровая кара. Ямамото оставался собой: он не извлекал из своих ошибок никаких уроков и продолжал оставаться собой — беспечным наивным разгильдяем, за которым Миюки приходилось приглядывать, так как Иошито, отговариваясь клановыми делами, в последнее время почти не виделся со своими товарищами по отряду. «И какие такие дела у него могут быть? — рассерженно думала Миюки. — В жизни не поверю, что Хьюги могут звать на собрание даже моих ровесников. Хотя если их собрания проводятся так же, как и наши, то, вполне возможно, обсуждать клановые дела могут все, у кого уже есть бьякуган. А вот у меня шарингана нет. До сих пор». — О чём задумалась, Учиха? — бойко осведомился у неё Ичиро, попытавшись дёрнуть за плечо с проказливостью, свойственной цирковой обезьяне. Миюки подняла на него уничтожающий взгляд и медленно, печатая слоги, произнесла: — Это женская палата, Ичиро. Тебе повезло, что со вчерашнего дня сюда пока никого не определили, не то тебя вышвырнули бы так же красиво, как и в прошлый раз. При упоминании «прошлого раза» Ичиро поёжился и зачем-то стал поглаживать самого себя по плечам. — Да, — пробормотал он, — теперь я знаю, что у Чоурэй не только всё тело, но и рука тяжёлая… — Ты уже ходил по коридорам, — сменила тему Миюки, — что, раненых больше? — Наоборот: больница пустеет, — ухмыльнулся Ичиро. — Я, пока к тебе тащился, слышал ещё, как два ирьенина треплются. Один вроде сказал, что наши неделю назад так надрали парням из Кумо задницы, что те вернулись к себе в деревню и сейчас сидят, поджав хвосты, ха! — на лице Ямамото засветилась улыбка, и тут он, покосившись на Миюки, негромко спросил: — Ты ведь тоже спрашиваешь себя об этом… правда? — его голос стал тише, глубже, серьёзнее. — О… о войне, правда? — Мне хотелось бы, чтобы она уже закончилась, — промолвила девочка неуверенно, — чтобы все мы зажили так, как жили до этого… нет, даже и это не так. Помнишь, когда мы были ещё совсем маленькими и учились в первом классе, нам на уроках истории рассказывали о том, что мечтой Шодай Хокаге было создать мир, в котором все живут мирно? — Ага, — зевнул Ичиро, — скукота полнейшая, до сих пор скулы ломит, как вспомню, что на лекцию ещё и старикашка Третий припёрся и начал нам втирать что-то о духе Огня… или о воле Огня… в общем, я не слушал. Миюки сердито на него посмотрела и шлёпнула по руке. — Да ты никогда не слушаешь, — фыркнула она, — даже Хокаге по именам не знаешь… — Я знаю их фамилии, этого достаточно! — обозлился Ямамото. — Старший брат Сенджу, младший брат Сенджу, потом ещё наш старик… он, кажись… ага, точно, он Сарутоби! — А как их всех звали, ты и через сто лет не припомнишь, — ядовито прокомментировала Миюки. — Да чего ты сразу начинаешь-то? — возмутился Ичиро. — Ну подумаешь, не знаю… что тут такого? В конце концов, на миссии это мне жизнь точно не спасёт, факт! Миюки возвела страдальческий взор к небу и шлёпнула уже себя по лбу. Любой важный разговор с Ичиро, как ей следовало бы уже запомнить, в девяноста процентах случаев обращался в чудовищный фарс. — Знаешь, с тобой просто невозможно пообщаться на серьёзные темы, — промолвила она. — Ты по природе — жуткий клоун! — Вообще-то, я понял, что ты хочешь сказать, даже без твоих нудных вступлений, — перебил её Ичиро, — и я хочу, чтобы война закончилась. И я хочу, чтобы старик Сенджу с того света увидал, как мы воплотили его мечту в реальность. Просто… как вспомнишь, что мы с тобой повидали, только спросишь, почему мы до сих пор с ума не сошли? — Да ты никогда не был особенно вменяемым, — подколола его Миюки, на что последовало возмущённое шипение. — И вот с кем ещё нельзя поговорить серьёзно? А, может, скажешь, Учиха? — Зачем мне говорить, если и так ясно, что с тобой? — флегматично пожала плечами девочка. Разговор понемногу перешёл в более мирное русло. Так как больше сыпать остротами и упрекать друг друга в ненормальности у товарищей не было желания, они сели спокойно бок о бок на старой скрипучей койке и стали смотреть в потолок. За время, что Миюки провела, зализывая раны, в госпитале, это занятие стало у неё любимым. Её практически никто не навещал: Кушина-сенсей и сенсей Минато с несколькими помощниками сейчас находились на очень трудной и очень засекреченной миссии, подопечные покойной Аши-сенсея вскоре выписались и усиленно стали делать вид, будто бы их в том лесу тогда вообще не было, а клан, поглощённый какими-то малопонятными заботами, не обращал на девочку внимания. Пару раз к ней забежали младшие братья, коротко пересказали последние деревенские новости, которые она и так узнавала от Гая, что часто наведывался в больницу с разными поручениями, исполняя их в качестве посыльного. Гая отправляли именно туда, где важно было сделать нужное быстро, а уж в скорости ему равных не было, как и в назойливости, впрочем. Однако Гай тоже не особенно стремился грузить Миюки, предпочитая доводить до ручки бессменно спокойного Хатаке, который, кажется, даже не замечал, что за ним настойчиво следует некий странный, маньячного вида субъект в обтягивающем зелёном костюме. Рин, едва поправившись, втянулась в круговорот больничных дел: как начинающий ирьенин, она проходила особые тренировки, отдельные от тех, что были у её сокомандников, часто помогала с несложными ранениями и училась у более опытных коллег. Обито исчез на клановом озере: по-видимому, после долгосрочного приступа апатии им вдруг овладела бурная жажда деятельности. Миюки не упрекала его в том, что он не уделяет ей такого же внимания, как и прежде, хотя, разумеется, она чувствовала некоторую обиду. Несколько раз она увиделась с Джуничи, правда, не при самых удобных обстоятельствах: Миюки получила незабываемую возможность пронаблюдать, как Цунаде-сама эффектным пинком отправляет бестолково ухмыляющегося Аоки обратно в палату, откуда тот попытался сбежать, едва почувствовав себя лучше. Кажется, Джуничи не понравилось, что Миюки стала свидетельницей его позора: после этого он прекратил бегать к ней в палату и караулить у дверей, стабильно по часам интересуясь, как она себя чувствует и не нужна ли ей его помощь. Джуничи самовольно сопровождал её на все процедуры и забирал её выстиранное бельё из прачечной, но практически не разговаривал, что не отвечало его привычкам. Впрочем, Миюки этому не удивлялась: в последней схватке Джуничи выбили челюсть, так что болтать без устали, как прежде, он не мог. И Миюки даже не спросила себя, какова истинная причина его нахождения в больнице и почему однажды он исчез с поста перед её палатой. Честно говоря, Миюки была рада от него избавиться: ей надоело слышать, как молоденькие медсёстры и некоторые пациентки подшучивают над ней и умиляются дурацкому поведению Аоки, что почему-то квалифицировалось многими как благородное. Представлять рядом с собой в качестве защитника этого бестолкового, нескладного, везде неуместного Аоки, похожего на недобитого паука, Миюки было неприятно. Заступничество такого человека словно бы доказывало, что сама она ни на что не способна. Так и получилось, что единственными её постоянными собеседниками стали тумбочка да Ичиро. У Миюки раны заживали куда хуже, чем у остальных, поэтому ей ещё долго предстояло валяться на койке, тогда как неугомонного Ямамото выписывали уже завтра. «Никогда бы не подумала, — сказала себе девочка, косо взглянув на сидящего рядом сокомандника, — что однажды стану дорожить его обществом. Что однажды мне захочется с ним дружить. Видимо, мы и впрямь очень сильно изменились». В коридоре послышался знакомый лязг — это ехала операционная тележка, и, судя по издаваемому ею звуку, на сей раз на ней кто-то лежал. По спине у Миюки пробежался холодок, и она невольно поёрзала на своей койке, поджимая ноги. Следом за тележкой обыкновенно появлялась заместительница госпожи Цунаде — Хару-сан, которая вела девочку и в установленное время появлялась, чтобы своим ниндзюцу восполнить силы уставшего организма. Как и Принцесса Слизней, Хару была человеком достаточно жёстким и в некоторой степени даже чёрствым: как и все медики, она привыкла видеть самые жуткие картины, поэтому её невозможно было умолить, уговорить и так далее. Она всегда оставалась беспристрастной, холодной и очень грубо делающей уколы. В предвкушении экзекуции у Миюки зачесалась кожа на сгибе локтя. — Проснулась? — ирьёнин решительно распахнула двери палаты и нахмурилась, увидав на койке ещё и Ичиро. — Думаю, вот из-за этого обстоятельства мне стоило бы покричать. Ямамото тотчас же соскользнул со своего места, упёр руки в бока и выгнул шею, глядя на женщину с такой яростью, точно бы она сейчас обвинила его, как минимум, в государственной измене. — А что Вы имеете против меня, старушка Хару, а? Толстые (но всё же не столь массивные, сколь у Гая) брови Хару сдвинулись к переносице, и она резко, хрипло прокричала: — Какая я тебе старуха, мне всего тридцать! — Для меня Вы уже стара-ая, — словно не понимая, что этими словами он сам себя заталкивает в могилу, заявил Ичиро и соскочил с койки, словно бы ненавязчиво пододвигаясь к распахнутому окну. Палата Миюки находилась на первом этаже, окна её смотрели в точности на аккуратные клумбы, созданные руками госпожи Цунаде и нескольких её помощниц, и Ичиро умело пользовался этими клумбами как хорошим прикрытием для собственного бегства. Если он вдруг выводил из себя некого ирьенина или даже больного, находящегося в госпитале (злокозненности Ямамото не было конца), он лихо врывался в палату к своей сокоманднице, даже если та сейчас была занята достаточно интимными процедурами вроде переодевания, на ходу бросал парочку извинений и затем, опёршись о подоконник, перемахивал через клумбу в фантастическом прыжке и бежал дальше. Так как повторить подвиг Ичиро и миновать эти клумбы с одного движения не получалось ни у кого, кто за ним гнался, Ямамото выигрывал немного времени, которое и позволяло ему бесстыдно сбежать. Впрочем, уже через несколько минут его отлавливали в буквальном смысле у ворот госпиталя, давали пинка для бодрости духа и затем водворяли на койку. Благодаря этой выходке Ямамото Миюки научилась переодеваться быстро и хорошо баррикадировать двери, за что ей не раз уже попало от дежурных ирьенинов, которых она с перепугу принимала за бескультурного и неугомонного сокомандника. Впрочем, бывало и так, что Ичиро не удавалось сбежать с помощью своего излюбленного метода, и такой день наступил в том числе и сегодня. — И куда, интересно, ты снова собираешься удрать, быстроногий ты паршивец? — сладеньким, совершенно нетипичным для неё голоском осведомилась Хару, вдруг перестав хмуриться, и прошествовала к Миюки, увеличивая бледно-зелёное облачко чакры вокруг своих рук. — Неужели думаешь, что в следующий раз тебе побег сойдёт с рук? — Меня выписывают уже завтра, — бойко ответил Ичиро и вдруг нахмурился. — И да, я ведь старой Вас назвал… почему Вы не обиделись? — Обиделась, — Хару достигла койки, на которой её терпеливо ожидала Миюки, села рядом и положила скрещенные ладони девочке на спину, — и я, разумеется, постараюсь открутить тебе голову в ближайшие двадцать четыре часа, чтобы ты точно успел получить справку о выписке. Назад тебя с такими ранениями уже не возьмут, даже если и я немного над тобой поработаю. — Почему? — задал глупый вопрос Ичиро. Миюки же, сосредоточенно нахмурившись, опустила голову и прикусила губу: она всё поняла. Повернув голову вправо, к окну, у которого в недоумевающей позе высился нескладный Ямамото, Хару-сан вздохнула и пустилась в объяснения. Обычно она говорила громовым голосом, напоминающим бас какого-то подземного монстра, но сейчас, когда она утишила своей тон, стали слышны мягкие, женственные нотки, делавшие её грубое контральто даже красивым. — Вчера снова случилась стычка. На сей раз — с деревней Песка. — Песок? — подскочил на месте Ичиро. — Да ему чего надо-то, не пойму? — Говорят, какие-то территориальные споры. Вроде бы как несогласие по поводу того, под чьей опекой будет находиться какой-то небольшой торговый город: страны Огня или страны Ветра, — пожала плечами Хару-сан, — мы, ирьенины, мало чего об этом знаем, но не думаю, что и сражающиеся на передовой осведомлены больше. Нас просто посылают на поля битв, а причина их начала уже не так важна. Миюки потрясённо качала головой и хватала ртом воздух. Вся лёгкая, безоблачная беззаботность сегодняшнего дня враз была уничтожена. Только отзвуки благословенной радости ещё гуляли где-то под потолком, и улавливать их было неприятно, до странного зуда больно. — То есть большинство сражающихся даже не знает, за что оно умирает? — пробормотала Миюки в потрясении. — Конечно, знает, — Хару-сан взглянула на неё сурово, — мы бьёмся насмерть за свою страну, друзей, любимых, за свою свободу. Если бы мы проиграли или сложили руки, не ввязываясь в конфликты, нас сочли бы слабыми, на нас обязательно напали бы. Если мы не станем показывать клыки — нас начнут рвать когтями. Это тяжело принять, но должно. Всё-таки вы двое уже чуунины и должны понимать, как несправедливо устроен наш мир. Миюки неловко подалась вперёд, едва ли не соскальзывая с больничной койки. — Но… Хару-сан, простите, пожалуйста, но разве Вы не думали, что в бесконечных войнах не создать мир, в котором всегда будет спокойно? Разве нет никакого иного пути, кроме битв между собой? — Многие размышляли над этим, — вздохнула ирьенин, и её сложенные над раной Миюки руки слегка дрогнули, — но, как видишь, на твои вопросы нет однозначного ответа. Некоторые говорят, что вечный мир для всех возможен, но, как по мне, это просто бессмысленная иллюзия. Всегда будут существовать люди, которым мало того, что они имеют, и которые хотят отобрать нечто у других. Всегда будут лжецы, подлецы, предатели: проблема не в мире, а в нас самих, ведь это мы его создаём. А многие человеческие пороки увы, неискоренимы. — Хару-сан опустила голову. В течение пары мгновений сухую тишину внутри палаты наполняло лишь какое-то мягкое, домашнее жужжание, издаваемое клубящейся над ранами Миюки субстанцией. Ичиро раздвинул ставни шире и умостил зад на широком подоконнике, с недоумением глядя на свою сокомандницу. Временами он показывал взором на Хару-сан, усиленно трудившуюся, и будто спрашивал: «Учиха, а она вообще нормальная?» — Я знаю, о чём я говорю, — сказала Хару, искоса посмотрев на Ичиро, который сразу же, залившись краской, вытянулся на своём месте и повернул голову вправо, делая вид, будто бы он старательно изучает облупившуюся в углу штукатурку. — При помощи своих медицинских техник я могу залатать дыру в сердце, но выкачать из него тьму даже госпоже Цунаде не под силу. Мы все с вами в той или иной степени заражены этим мраком, всё же мы живём в мире, где убийство — это норма, похищение и шпионаж частенько называют миссиями, дабы придать им законности… — Эй, старушка, — фыркнул Ичиро, — а Вы не собираетесь ли часом устроить революцию? Как-то плоховато Ваши слова звучат… мне вот не по нраву чувствовать себя разбойником, убийцей и наглым шпионом. — В глазах своих соотечественников и в том числе — в моих — ты, конечно, образцовый шиноби, — сказала Хару-сан, — но если бы ты взглянул на свои поступки глазами тех, у кого на миссии отнял родственника, чью казну обобрал, чьи планы разрушил, ты узнал бы о себе много новенького, ручаюсь. И у каждой деревни есть претензии друг к другу, есть обиды, которые никогда не забудутся, раны, которые никогда не затянутся. Понимаешь, ведь так же? Двое друзей уныло покивали, пряча взоры. Хару-сан между тем отняла ладони от тела Миюки, и свечение кругом её пальцев угасло, как будто сжатый огонёк тоненькой свечки. Скрипнув стулом, ирьенин с выраженным чувством собственного достоинства поднялась и направилась к выходу. — Ямамото, готовь вещи: думаю, мы выпишем тебя даже сегодня, — сказала она, выглянув в коридор. — Миюки, я буду делать всё возможное, чтобы тебя признали дееспособной уже завтра. — От… — хотел было выкрикнуть Ичиро, но Миюки тут же резко ударила его локтем в живот и, схватив за плечи, повернула к огромному застеклённому окну во всю стену, которое располагалось как раз у коридора. Вдоль стен всё тянулись и тянулись без конца длинные вереницы носилок. Безжизненные белые руки свисали вправо, влево, покачивались, точно якоря на волнах. Миюки прижала ко рту ладонь: её почему-то сейчас затошнило. «А может быть, Хару-сан и впрямь не ошиблась», — подумала девочка, пытаясь отыскать в толпе пациентов и врачей своего лечащего ирьенина — но Хару-сан уже слилась со множеством незнакомцев, и найти её стало невозможно. А носилки всё продолжали прибывать.