Ледяная душа

Сегодняшний день выдался прохладным и в меру спокойным. По улицам всё так же тянулись процессии из носилок, накрытых длинными белыми простынями, всё так же бесперебойно работали госпиталь, а покалеченные шиноби стояли, подпирая своими телами заборы, и обменивались последними новостями: по большей части не самыми радужными. Тем не менее, посреди страшных будней, наполненных кровавыми стычками, в которых люди погибали один за другим, а ничего не менялось, никаких прорывов в войне не происходило, этот день действительно казался очень тихим. Он казался почти благословенным. А такие неопытные молодые ниндзя, как Миюки и её товарищи, редко бывавшие в гуще событий, действительно назвали бы этот день чудесным, если бы только они больше знали о происходящем. Но они не имели никакого представления о том, как развивается война, и им казалось, что той никогда не будет конца. Сражения, раненые, убитые — Хокаге крайне редко объявлял о случившейся важной операции, поэтому ребятам казалось, что эти операции вообще не проводятся, а шиноби только и делают, что схлёстываются друг с другом в лобовых атаках. По крайней мере, количество раненых и убитых заставляло понемногу укрепляться в вере в эту теорию. Больше всего в такой напряжённой туманной обстановке, как ни странно, знали ирьенины. Впрочем, если поразмыслить хорошенько, то можно было прийти к выводу, что в этом нет ничего удивительного. Именно медики занимались всеми выжившими и убитыми, они ловили слухи, ходившие между больными, да и сами не оставались в стороне и, если их снедало любопытство, выспрашивали у пациентов, где они получили свои ранения и как обстоят дела на поле боя. Ирьенины и только они были самыми большими военными сплетниками в Конохе, но и информация, что от них получали, была самой правдоподобной. Поэтому все прочие ниндзя, отчаянно желавшие разведать побольше о войне, гонялись за медиками с решительностью и упорством, свойственными всем шиноби Конохи. Миюки с товарищами тоже в стороне не стояли. В последнее время миссий им не давали, не поручали даже самых простых навроде полировки каменных лиц Хокаге, чистки колодцев и отлова сбежавших кошек, держали в деревне и ничего не объясняли, а это, разумеется, не могло не злить. Ичиро и Обито, как самые безголовые, настойчивые и целеустремлённые из её знакомых, тут же попытались пробиться к самому Хокаге и вытребовать у него немедленную отправку на самую опасную миссию, чтобы покрасоваться перед знакомыми и повысить самооценку. Но, как и следовало ожидать, к резиденции они даже не приблизились: ту круглосуточно осаждали неуступчивые действующие бойцы с донесениями и предложениями, люди от шифровальщиков, Разделителей Разума, пыточных инспекторов и так далее. Посему ребятам пришлось перейти в менее активный режим, нацеленный лишь на поиск правдивой информации. И к Рин они обратились именно за тем, что их больше всего волновало — за правдой, которую Рин, как ирьенин, должна была знать. Правда, подловить Рин было ещё проблематичнее, чем добраться до Хокаге. Старик Хирузен, как было известно ребятам, хотя бы не сдвигался со своего места и увлечённо работал в кабинете, никого, кроме важных посетителей, к себе не пуская, а Рин курсировала по всей деревне с удивительной скоростью. Она была неуловима, как майский ветер, и занята, как глава Конохи, поэтому после пары дней охоты на неё Иошито и Какаши разом объявили, что не станут больше заниматься подобными глупостями и портить свою репутацию, а также тратить время, и удалились каждый по своим делам. У них, как Миюки доводилось слышать, в одно и то же время возникли клановые проблемы. И если в случае с Какаши такая отговорка не вызывала сомнений, ведь он был главой крошечного семейства Хатаке и наверняка обязан был как-то приободрять клан, подталкивать его к борьбе и придавать ему сил, уверенности, то вот Иошито, один из членов боковых ветвей, точно не мог претендовать на большую значимость для Хьюг. На своём опыте Миюки знала, что к детям из неважных клановых семей, в особенности — не блещущим талантами, — относятся иначе, что они не вызывают такого уважения, как их же ровесники, происходящие от заметных родителей. «Впрочем, у Хьюг всё может быть по-другому, — говорила она себе, — ведь они же всё делают не как обычные люди. Стоило ожидать, что у них даже семейная иерархия странная». Сама Миюки часто хотела бы к этому прибавить, что странные, на её вкус, всё-таки Учихи. Она пришла к этому прискорбному выводу совсем недавно, когда, войдя в дом, услышала вдалеке топот ног младших братьев, а затем и их дикие вопли: — Ане-чан! Слушай, что мы тебе расскажем! Запыхавшиеся и красные, Тоши и Мэзэо выстроились напротив неё с сияющими от восторга глазами. Мэзэо выглядел ещё более важным и серьёзным, чем всегда, и в его улыбке был даже какой-то покровительственный оттенок. Миюки это неприятно покоробило: брат поглядел на неё точно на существо низшего порядка. — Мне разрешили присутствовать на клановом собрании, — выпятив грудь, сообщил Мэзэо. — Поздравляю… вдвойне, — упавшим голосом пробормотала Миюки, — ведь, если не ошибусь, у тебя и шаринган пробудился? — Одно томоэ, — Мэзэо раскрыл глаза шире, чтобы сестра смогла явственно рассмотреть крохотную чёрную запятую с острым хвостиком, появившуюся возле его зрачка. Радужка у него стала рубиново-красной, как и полагалось всем обладателям кланового додзюцу. — Но мне сказали, что этого достаточно. «Чтобы обрести силу, нужно пережить боль, — вспомнились Миюки жуткие слова Мамору. — Чем больше томоэ пробуждается, тем сильнее становятся эти мучения, и далеко не каждый Учиха был способен справиться с ними. Многие не выдерживали и сходили с ума». — Когда ты это получил? — напряглась она. — После чего, я имею в виду? Лицо Мэзэо чуть побледнело, затем он выдохнул и коротко ответил: — На миссии. Мою сокомандницу опасно ранили, и в тот самый миг я активировал шаринган. На самом деле это достаточно больно: после первого раза я не мог смотреть на свет несколько часов. — И… как ты себя сейчас чувствуешь? — поинтересовалась Миюки, подходя к брату ближе и пристально его рассматривая. Никаких явных признаков сумасшествия она за ним пока не заметила, но боялась, что пропустила хотя бы один. — Ты… можешь контролировать эту силу? Мэзэо посмотрел на неё вопросительно. — Я должен испытывать с этим затруднения? — осведомился он. — Да, разве шаринган не врубается сам по себе и не используется влёгкую? — прострекотал, поддерживая старшего брата, Тоши. Миюки стояла под перекрёстным огнём их вопрошающих взглядов и понимала, что поднимать эту тему вовсе не стоило: в вопросах, связанных с клановым додзюцу, у неё не было совершенно никакого авторитета, ведь сама она так и не смогла разбудить свой шаринган, что, наверное, безумно огорчало бабушку и всех тех взрослых Учих, что ещё помнили об её существовании. — У тебя ведь ещё нет его, — произнёс Мэзэо, решившись прилипнуть к старшей сестре и не отставать от неё, пока она не объяснит ему все странности в своём поведении, — однако ты как будто что-то знаешь. — Знаю, но не скажу, — упрямо пробурчала Миюки. — И это только ради твоего блага, уж поверь мне. — Ради моего блага? — прищурился Мэзэо. — Что плохого может быть в том, что я использую шаринган? — За всё нужно платить, даже за додзюцу, — выпалила девочка, — вот что плохого. А дальше сам поймёшь, ты ведь умный. Братья смотрели на неё с откровенным непониманием и только покачивали головами. Никогда ещё Миюки не приходилось ощущать себя идиоткой перед Тоши, однако такой день настал — и спустя несколько мгновений она увидела, как совершенно разочарованный в ней младший брат, завязывая какой-то разговор с Мэзэо, оборачивается и возвращается наверх. Сам Мэзэо так и не удосужился ответить ни на один из её вопросов. В глазах его блестел уничтожающий холод, даже голос, казалось, изменился. Миюки слышался хруст льда в каждом произнесённом братом слове, она видела типичную для всех Учих реакцию на своё появление и злилась, мучилась одновременно: ей было слишком тяжело признать, что даже братья её постепенно становятся такими же, как и прочие соклановцы. Она стояла на месте, а Мэзэо и Тоши следовали проторенной тропой предков. «Сумасшествие порождает ненависть, — подумала Миюки, — только бы они никого не возненавидели! Как же мне хочется, чтобы у них всё было хорошо, и со своим шаринганом они справились! Мэзэо, впрочем, наверняка справится, но вот Тоши… хотя у него пока не пробудилось додзюцу, как и у меня, я не могу сказать, что это не случится в любой момент. Я не хочу, чтобы сердца моих близких заполнила ненависть. Во имя получения силы и уважения в клане, да даже ради поста Хокаге — шаринган не стоит того, чтобы ради него обратиться в зацикленного на злобе подозрительного, мнительного, мстительного человека». Миюки тревожилась, но переговорить с братьями она уже не сумела. Тянулись друг за другом дни. Сенсей Минато и сенсей Кушина всё так же пропадали на своей миссии, не подавая никаких вестей, взрослые воевали, периодически вовлекая молодое поколение в своё дело и приказывая оказать помощь. Только помощь эта была достаточно специфической: пока что Миюки с товарищами только и делали, что ходили к разным джоунинам из отрядов спецназначения и на словах передавали приказ работать усерднее. — Может, это кодовое слово какое-то? — удивлённо спрашивал Ичиро, когда они с Миюки, утомлённые, вдвоём шагали по освещённой слабыми закатными лучами обезлюдевшей улице. — А мы просто не понимаем ничего? — Знаешь, чтобы наше дело действительно казалось важным и нужным, я соглашусь даже с такой бредовой теорией, — уныло произнесла Миюки, — потому что в противном случае я начинаю ощущать себя девочкой на побегушках. — Нет, то, что мы делаем, тоже должно быть важно, — Ичиро вдохновенно закатил глаза и воздел кулак к небу, — просто мы пока мало понимаем, знаем и так далее… — Скажи это Рин, — фыркнула девочка, кивая в сторону скамейки, мимо которой они проходили. Рин сидела там в совершенном одиночестве и, поставив свою сумку с необходимыми лекарствами на колени, производила ревизию, аккуратно передвигая что-то внутри и выкладывая рядом с собой пустые ампулы, использованные шприцы и треснутые баночки из-под таблеток. Губы Ичиро тут же украсила радостная кривая ухмылка. — Так это же наш информатор сидит! — радостно протянул он, как будто бы всегда рассматривал Рин исключительно в качестве источника знаний, и сделал решительный неуклюжий шаг вперёд, прежде чем Миюки успела его удержать. — Эй, Рин! Рин, слышишь меня? Я тут! «Ну что за балбес, однако», — покачав головой, вздохнула Миюки и последовала за бестолковым сокомандником, искренне надеясь, что они всё-таки пришли в не слишком неудобное время. Когда Миюки подошла к скамейке, Ичиро уже успел развести демагогию. Впрочем, для него, любителя и редкостного умельца почесать языком, это не было удивительным. Куда сильнее Миюки поразилась несколько дней назад, когда обнаружила Ичиро непринуждённо болтающим с АНБУ примерно под два метра ростом, который, поигрывая своим мечом, рассказывал юному и совершенно безголовому ниндзя о том, как важно добивать опасных врагов, не давая им времени оправиться, и попутно сообщая о том, как нынче обстоят дела на передовой. Широко расставив ноги и раскинув руки, будто капитан корабля на мостике, Ичиро вдохновенно повествовал: — И вот тогда-то я понял, что без ирьенина в команде действительно не обойтись… жаль, что Учиха в медицинских делах — просто полный ноль, не то царапин и ссадин у нас с Иошито было бы не так много. — Ичиро, — вкрадчиво кашлянула Миюки, — вообще-то, я сейчас стою у тебя за спиной. — Ну и стой дальше, кто тебе запрещает-то? — с безвинным нахальством осведомился Ямамото и, кряхтя, приземлился на лавочку по соседству с Рин. — Тем более, ты нам обоим сейчас необходима, так что убираться отсюда даже не смей. — Я — нужна? — удивилась Миюки. — Хотите разузнать, что происходит на войне, верно? — проницательно осведомилась Рин, взглянув вначале на зардевшегося и заёрзавшего на скамейке Ямамото, а уже после — на Миюки. — Ведь я права? — Ну… — Ичиро стал старательно скрести у себя в затылке и отворачиваться. Сообразив, что он правду точно не расскажет, как его ни тряси, Миюки вздохнула и коротко признала: — Да. Можешь нас просветить… самую капельку? — Если бы только я сама знала хоть немногим больше вас, я обязательно сообщила бы, сама бы вас нашла, — вздохнула Рин и подвинулась, освобождая для Миюки место, — но… но в последнее время я практически не сталкиваюсь с ранеными в госпитале, поэтому не имею представления о том, что сейчас происходит и с кем мы сражаемся. — Но ведь ты постоянно торчишь в больнице, не выходишь оттуда, — озадаченно протянул Ичиро, — что ты тогда там делаешь? Рин покраснела и, соединив ладони, неловко поёрзала на своём месте. — Знаете, — сказала она, — когда бои идут очень интенсивно, гибнет много людей… обычно их убивают с помощью обычного оружия, но временами на тела воздействуют техниками, о которых мы в Конохе могли даже не слышать. И поэтому я должна… вскрывать трупы, чтобы узнать лучше, какая это техника. После я составляю отчёты и отсылаю их старшей по моргу, госпоже Юме. Я прикладываю к своим наблюдениям вещественное доказательство в виде небольшого фрагмента тела, по которому можно проверить, права я или ошибаюсь, а потом отсылаю всё вместе с курьером или почтовым соколом. Как вы понимаете, в прозекторской я не могу болтать о войне с ассистентами… — Стой-стой, — выбросил руку вперёд Ичиро, — у тебя уже есть ассистенты? — Ну да, — согласилась Рин, — я работаю с их помощью, когда вскрываю тела шиноби, убитых техниками средней сложности. Но если в дело замешано какое-то весьма сильное загадочное дзюцу, я становлюсь одной из многочисленных помощниц госпожи Юме. По нашему отсеку она главная, но есть и другие прикреплённые к госпиталю морги, ведь трупов очень много, и одни мы с их потоком точно не справились бы вовремя. Миюки поёжилась. — В жизни не подумала бы, что ты работаешь в прозекторской, — прошептала она, потирая друг о друга внезапно заледеневшие ладони. Приклеившийся к своему месту Ичиро выглядел так, словно у него в горле застряла неприятно колючая косточка. Недоверчивым взором он обводил Рин, которая всё так же спокойно сидела на скамей и изучала собственные же ногти. Действительно, она совсем не подходила на роль хладнокровного ирьенина, без зазрения совести вспарывающего трупам животы и изучающего длинные, загадочно переливающиеся ленты кишок. Ей, такой маленькой, хрупкой и беззащитной, нужно было цвести где-нибудь на мирном лугу, как радостному цветку, купаться в солнечных лучах и быть обвеваемой, точно бы ласково целуемой, ветром, но не гнить и мучиться под порывами леденящего сырого ветра в огромных прозекторских помещениях, сжимая в руках скальпель и щипцы. — Анатомирование — тоже часть медицины, — сказала Рин, — не вскрыв ни одного трупа, я не запомнила бы точного расположения всех танкецу, не имела бы такого чёткого представления о внутренних органах, какое у меня есть сейчас. — И всё равно это жутко, — безапелляционно высказался Ичиро, — уж извини. — Я не обижаюсь, — Рин махнула рукой, — но с другой стороны, ребята, мы с вами убиваем людей на миссиях, это тоже нельзя назвать восхитительным занятием. — Уж лучше бы на миссии ходить, чем с трупами возиться, — упорствовал Ямамото, — как по мне, это факт неоспоримый. — Почему ты так думаешь? — полюбопытствовала Миюки. Ичиро стал на пару оттенков бледнее, неуверенно поёрзал по скамейке, а затем, приблизившись к девочкам, приставил ладонь ребром ко рту и сообщил: — Да побаиваюсь я трупаков что-то… — В них нет ничего пугающего, — заговорила было Рин, но, столкнувшись взорами с Миюки, выдохнула: — Хотя… да, ты прав. Некоторые из них выглядят и впрямь жутко. Когда я впервые спустилась работать в прозекторскую, туда как раз привезли человека, раздавленного техникой Дотона… и… ну, в общем, я там упала в обморок. Миюки задумчиво взглянула в небесные глубины. Где-то среди облаков суетливо сновали, расправив крылья, крошечные пичужки. — Дотон, — повторила она, — этим элементом владели те люди, с которыми мы в последний раз столкнулись. Помните тех АНБУ и девочку? — Естественно, помним, — Ичиро посмотрел на неё как на глубоко больную, — такое попробуй забудь… да и случилось это меньше двух недель назад. — Тело той девочки, видимо, действительно было очень важным, — задумчиво сказала Рин, — его даже не стали доставлять в морг, а прямиком направили к госпоже Цунаде, чтобы вскрытие провела именно она. Никого из нас даже близко не подпустили к операционной, где всё и проходило. Это вдвойне странно, потому что госпожа Цунаде обычно не занимается трупами, да и на вскрытие могут смотреть все желающие ирьенины: в конце концов, мы так учимся, когда наблюдаем за действиями более опытных коллег. — Жутковато, — поёжился Ичиро, — до сих пор не могу забыть, как тот парень убил эту девочку. Она ведь ему верила. Точно его любила. А он её… вот так… — В любом случае он должен за это поплатиться, — уверенно сказала Миюки и положила сокоманднику руку на плечо. - Мне легче жить, когда я думаю, что всем нам воздастся и за хорошее, и за плохое. Это создаёт иллюзию существования справедливости. — Вот именно, что иллюзию, — недовольно прогудел Ичиро. — Но ведь вся жизнь именно на них и построена, — пожала плечами девочка, и Ямамото, не особенно сильный в философии, не стал спорить. Так и прошло время. Когда солнце уверенно заняло точку зенита, Ичиро пришлось отправиться в свою палату и начать собирать вещи, которыми он обзавёлся за время пребывания на больничной койке. Это могло бы показаться странным, но Ичиро в действительности собрал впечатляющую коллекцию из снимков разных странных болезней, встреченных вживую. Снимки эти он делал самостоятельно, благо что материала для изучения было более чем достаточно, а в качестве камеры использовал старый фотоаппарат на двух тонких ножках, который принадлежал больнице и за небрежное обращение с которым ему грозились оторвать голову (впрочем, Ичиро нисколько не смущали подобные угрозы). Пациенты, которым посчастливилось попасть в фотоколлекцию Ямамото, зачастую об этом ничего не знали, поскольку Ичиро был не так уж и глуп, чтобы светить своими занятиями перед всеми желающими. Однако, если мальчик всё же совершал прокол и жертва его экспериментов узнавала, что попала в особый альбом, она обычно оскорблялась и пускалась за мелким негодником вдогонку, силясь всеми правдами и неправдами отнять компрометирующий снимок. В большинстве случаев Ичиро, обливаясь слезами, всё же вручал недовольному ниндзя или рассерженной куноичи фотографию, и та погибала у своего творца на глазах, разорванная в клочья (использовать для уничтожения фото техники шиноби, в силу своей слабости, пока не могли). Жертва уходила удовлетворённой, а Ичиро улыбался и снова отправлялся на охоту. Конечно, кто мог только подумать, что у него есть запасная коллекция, созданная как раз на случай таких экстренных ситуаций и находящаяся в точности под корнями старого дерева в нескольких метрах от восточного входа в квартал Учих? Миюки и Рин остались одни. Удивительное это было время: любую из них в самый неподходящий момент могли бы позвать куда-нибудь без права отказаться, однако этого так и не происходило, и они продолжали сидеть наедине друг с другом, украдкой обмениваясь взглядами и приходя к удивительному выводу, что с момента распределения по командам несколько друг от друга отвыкли. — Забавный этот Ичиро, однако, — нарушив молчание, первой произнесла Рин, — мне кажется, наши команды даже создавались по похожему принципу, потому что мы все как-то слишком подозрительно схожи по характеру. — Иошито куда более лучший капитан и товарищ, чем Хатаке, — тотчас же не согласилась Миюки, — он, по крайней мере, думает о том, как уберечь нас и выполнить миссию. — Какаши тоже отличный товарищ, — заспорила Рин, — немного индивидуалист, но ведь он гений. Он не может иначе. Ему с нами, наверное, попросту скучно, вот он и держится на расстоянии. Миюки могла бы найти миллион опровержений этим словам, но она ничего не стала говорить и, лишь негромко вздохнув, опустила взор на свои руки, беззащитно сложенные на коленях. — И мы, девочки, должны быть клеем в этой команде, — продолжила Рин, — потому что у меня, например, Какаши и Обито постоянно конфликтуют, да и у тебя… — У меня уже всё наладилось, — сказала Миюки резче, чем планировала. — А с Какаши в команде вам стать сплочёнными никогда не удастся: этот тип любит сохранять дистанцию. Вот Обито легко сходится с людьми. Просто замечательно сходится, я бы сказала. — Но ему нужен зоркий глаз, который будет за ним присматривать, — негромко произнесла Рин, — он сам попросил меня, чтобы я это делала. Миюки встрепенулась на своём месте: странная горячая волна, жалящая, как укусы ос, обожгла её сердце. — Правда, что ли? — переспросила она тревожно зазвеневшим голосом. Рин чуть наклонила голову. — Да. Он ведь собирается стать новым Хокаге и прекратить, наконец, эту войну. Пока что у него плохо получается быть шиноби, но я уверена, с таким упорством он обязательно со временем станет замечательным, непревзойдённым ниндзя. И он-то точно принесёт нам всем мир, потому что большего добряка я пока не видела. Я очень рада, что попала в одну с ним команду, что я вообще с ним познакомилась, потому что мир без Обито для меня — это уже что-то совсем другое и не слишком приятное. — Знаешь, — хмыкнула Миюки, — если бы Обито услышал эти слова, он стоял бы красным до кончиков ушей. Он ведь… — она помедлила, затем с тяжёлым вздохом сообщила: — он ведь тебя очень-очень любит. Странно, что ты этого не замечаешь. На душу к ней как будто опустили тяжёлый грубый валун, и дышать сразу стало тяжелее. Миюки опустила голову, упираясь ладонями в собственные колени и наклоняясь к ним как можно ближе, чтобы выбившиеся из причёски длинные пряди волос скрыли от неё слегка удивлённое лицо Рин. — Не замечаю? — переспросила та негромко. — Миюки, я всегда это знала. — Что? — девочка невольно выпрямилась и взглянула точно Рин в глаза: открытые, серьёзные. — Правда, что ли? — Естественно, — кивнула та, — я ведь не слепая, чтобы не заметить всего. Конечно, я знаю, что я нравлюсь… — Он любит тебя, — с нажимом перебила Миюки, — это совершенно разные вещи, не сравнивай их друг с другом… — Хорошо, — покладисто сказала Рин, — я давно это знаю. Но… но я не представляю, как мне сказать ему о том, что его надежды совершенно бессмысленны. Я сама хочу быть рядом, но он для меня дорог как брат, как друг, и я никогда не сумею посмотреть на него по-другому. Наверное, стоило бы вести себя так, чтобы он вообще не вздумал больше подходить ко мне, но мне противно даже думать о таком. А поговорить с ним… он ведь не поймёт и страшно обидится, — Рин зажато улыбнулась, — а если ещё и потребует объяснений, то и вовсе перестанет верить в себя… — … потому что ты променяла его на Хатаке, которому совершенно наплевать на тебя, — сказала Миюки, заметив предательскую красноту на щеках подруги. — Вот почему именно он? Он же никогда не считал вас двоих своими сокомандниками и друзьями, вы для него — как подчинённые, ребята на побегушках, он относится к вам свысока, а ты его… Рин повернулась, и её глаза живо заблестели. — Ты помнишь, когда мы ещё учились в Академии, случилось то… происшествие? — негромко спросила она. — С отцом Какаши? — Самоубийство? — чуть слышно осведомилась Миюки, и Рин утвердительно кивнула. — Да. Помнишь, было уже поздно, когда мы с тобой, прогуливаясь, увидели его яростно тренирующимся у полена, изматывающим себя безо всякой жалости… помнишь? — Помню, — согласилась Миюки. — Когда мы подошли к нему, он выглядел так, будто у него кто-то только что выдернул из груди сердце и разорвал его — на мелкие-мелкие кусочки, — голос Рин стал совсем тихим и даже более сочувствующим, чем обычно. — Он может говорить, что презирает всех, кто нарушает правила, в том числе и собственного отца, но я знаю, что он врёт не только нам, но и себе. Ему, как и почти каждому из нас, нужен человек, который помог бы ему починить, склеить заново собственное сердце. Просто подобраться к Какаши трудно: он по природе необщительный человек, а после всего этого стал и совсем замкнутым. Он выстраивает кругом себя частокол, через который никому не перебраться, и не понимает, что так делает хуже только лишь одному человеку — себе. И я решила, что я приложу все усилия к тому, чтобы вытащить его из его скорлупы. Сколько времени ни ушло бы у меня на это, мне неважно. Я хочу сделать его счастливым, а ради этого могу терпеть и ждать, надеяться, проваливаться раз за разом. Всё равно однажды Какаши изменится. Это точно я тебе говорю, — она улыбнулась, подмигивая Миюки, — я в это всем своим сердцем верю. И верю, что тебе не стоит сдаваться и пускаться в волнения из-за того, что пока ты не в силах обратить на себя… — Замолчи! — подорвавшись с места, воскликнула Миюки. — Не надо об этом говорить! Вообще не надо! Рин хлопнула ресницами, выражая своё глубокое удивление, а затем пожала плечами и всё тем же ровным голосом согласилась: — Хорошо, это останется между нами. Я всего лишь хотела сказать, что и тебе рано отчаиваться. Вы ведь очень похожи, куда больше, чем он со мной. Вы обязаны быть вместе и чувствовать себя счастливыми. У вас даже мечты похожие, в конце концов… Миюки уныло болтала ногой, не отрывая взора от кончика своей сандалии. — Мне не кажется, что это чувство — то, которое можно променять на нечто другое. По-моему, оно одно и на всю жизнь. — И всё-таки, Миюки, — ободряюще прошептала Рин, уложив к ней на плечо руку, — пожалуйста, не сдавайся. В этот миг (как и почти всегда, впрочем), Миюки не испытывала к ней, к более удачливой сопернице, безотчётной неприязни. Напротив, она любила Рин, свою единственную и самую настоящую подругу, всем сердцем, каждым уголочком души, и сильно, решительно, искренне желала ей добра. Тревожный гомон наполнял Коноху: сегодняшний день обещал выйти совсем неспокойным.

***

Скрипели доски деревянного настила. Трое ребят с решительно и неумолимо блестящими у них на лбах протекторами с символом Кумогакуре шагали вперёд, по причалу, с которого открывался отличный вид на полноводную реку, что служила связующей артерией между Куса- и Киригакуре. Было ещё очень рано, и воздух заволокло тяжёлым туманом — туманом, при появлении которого трое тотчас насторожились и выхватили оружие, сгруппировавшись на случай нападения в плотное узкое кольцо. — Чёртова Кири, — пробормотал один из членов команды, наглого вида парень с сердитым узким лицом, — вы только поглядите, мы начинаем трястись как дети, стоит нам увидеть воду… — Потому что мы сейчас вне деревни, — сурово произнёс самый неприметный в троице, невысокий мальчик, глядевший прямо перед собой и отдававший приказы как истинный лидер. — Здесь нам всего стоит остерегаться. — Заткнитесь, — грубо велела им широкоплечая крепкая девушка с громоздким, опутанным бинтами и отдалённо похожим на человеческую фигуру предметом, что висел у неё за плечами на тонких кожаных ремешках. — Нас сюда послали информацию собирать, а не нудить, как всё плохо и как было бы замечательно, если бы мы все наконец-то свалили домой. — А я и хочу домой свалить, Кэтсуми! — резко заявил ей нагловатый на вид парень. — Провести два месяца вне деревни… да ещё и в такой ужасной обстановке… — Заткнись, — повторила Кэтсуми, лениво растягивая слова, — ты шиноби и должен был быть готов к таким испытаниями. Нас всех здесь вырастили как оружие — вот и пришло время пустить себя в ход и показать, что мы умеем. — Когда ты говоришь «пустить себя в ход», мне кажется, будто я какая-то вещь, — проворчал парень, скрещивая на груди руки. — А ты и есть вещь, — с грубоватой прямолинейностью заявила ему Кэтсуми и безжалостно ухмыльнулась. — Уж прости, Кенуи. Кенуи только фыркнул и подошёл к краю причала, опускаясь на корточки. Чуть помедлив и с явным страхом покосившись на мирно плещущиеся воды, он всё же сумел решиться и опустить руку в реку. Набрав полную пригоршню воды, Кенуи её вначале внимательно осмотрел, затем обнюхал и только потом выпил — жадно, с наслаждением, роняя капли по пути ко рту. С его подбородка стекала влага, рот был полуоткрыт, а глаза горели особым сортом алчности, что овладевает голодными. Тем временем третий член команды, её теневой лидер Кэйташи, опустился на корточки на причале и вынул из-за пазухи длинный свиток с поставленной в его центре печатью. Кэтсуми поднесла к носу два скрещенных пальца, и посреди печати в облаке густого дыма возник ещё один свиток, который Кэйташи тут же взял и бесцеремонно распечатал, взломав тяжеловесную печать, поставленную самим Райкаге. — Вот, — промолвил Кэйташи, раскатав свиток по грубым доскам, — тут весь наш маршрут. — Думаешь? — критически вопросила Кэтсуми, взглянув через его хрупкое плечо. — По-моему, тут явно не хватает нескольких деревушек. — Они нам не нужны, — отмахнулся Кэйташи, — мы даже не станем туда заходить, потому что миссия, которую мы выполняем, секретная. Кенуи поперхнулся водой, которую он в изобилии потреблял, уже совсем утратив страх перед окутанной туманом речкой. Развернувшись на коленях, Кенуи подполз к товарищам, склонился на картой и тоже стал внимательно её изучать, проводя взором по тонким линиям важных для миссии рек и дорог. Места базирования вражеских шиноби отмечались разноцветными треугольниками: зелёные обозначали Лист, красные — родной для Кэтсуми Песок, жёлтые — Камень, а синие — Туман. — Такое ощущение, будто они все сговорились повоевать против нас одних, — пробормотала сквозь зубы Кэтсуми и выпрямилась. — Что? — спросил вполголоса Кенуи. — Ну, они встали заграждениями, — Кэтсуми закатила глаза и ткнула пальцем в первое скопление треугольников. — Смотри, сначала Коноха, потом Суна, потом Ива и только после всех них — чёртова Киригакуре. — Они не договаривались о союзе, — в своей обычной непонимающей манере промолвил Кэйташи, — а просто прятались друг за друга, выдерживая определённую дистанцию. Сейчас на достаточно малом клочке земли собрались лагерями все враждующие Великие Деревни, но они не решаются вступить в бой. Между прочим, это очень даже выгодное для нас расположение сил. — Выгодное? — тотчас подскочила на месте Кэтсуми. — В каком месте оно, будь добр объяснить, нам выгодно?! — Если мы стравим хотя бы две деревни, остальные тотчас присоединятся, — пожал плечами Кэйташи. — А посреди свалки будет легче лёгкого добыть не только информацию, но и нужный нам свиток. Не только Киригакуре умеет работать руками других… всё-таки пришло время, когда её собственное оружие обратится против неё.