Ледяная душа

Этим вечером Мамору вернулся с утомительной миссии. Как всегда, его сопровождал Джуничи, показавшийся Миюки ещё большим простаком, чем раньше. Аоки бессмысленно болтал наверняка пустой головой, подмигивал всем встречным девушкам, которых он считал красивыми, смеялся и пытался вовлечь Мамору в беседу, которую он вёл с самим собой. Мамору корчил усталые гримасы, отмахивался от чересчур активного товарища и продолжал уныло влачиться ко входу в квартал Учиха. Миюки стояла под памятным деревом, прижав ладонь к шершавой коре и набираясь сил, а также решимости, чтобы возвратиться в родной квартал. Она на самом деле не хотела пробираться внутрь: ощущение своей чуждости здесь, в этом мрачном месте, в последнее время стало непереносимым. Миюки не могла больше тут находиться, ловить мрачные взгляды соклановцев и чувствовать себя чем-то настолько мерзким и уродливым, настолько лишним и мешающим всему семейству, что от одной мысли об этом слёзы должны были бы брызнуть из глаз. К тому же, она беспокоилась о братьях. Без них дом казался пустым, словно бы вымершим. Одна Ай, не слишком активно перемещавшаяся по комнатам, не могла заменить Мэзэо, Тоши и Мамору, к тому же, бабушка предпочитала не обращать внимания на внучку, соизволяя заметить её присутствие только для того, чтобы проводить на тренировку или на миссию. Никаких советов по поводу улучшения своих боевых навыков Миюки от неё не получала, поскольку Ай считала, что хорошую базу для девочки она уже выстроила. Как старуха говорила, существовали вещи, которым можно было научиться только путём утомительных самостоятельных тренировок и исканий. — В мои времена, — любила скрипеть она, воздевая указательный палец к небу, — никто и не подумал бы о том, чтобы возиться с подрастающим поколением. И стоило Миюки напомнить, что эпоха сменилась и действовать по старому плану уже не получится, как Ай сразу же начинала злиться и твердить: — Именно тогда система воспитания и была совершенной. Воспитывать детей и держать их с собой рядом могут только фермеры да феодалы, мы, шиноби, не имеем права нежить вас и растить в тепле: вы воины и обязаны действовать соответствующе званию. Вот почему Миюки было так трудно усидеть дома. Как она начинала считать, бабушка Ай постепенно входила в опасную стадию маразма: она чрезмерно много времени стала проводить в замкнутом пространстве, запершись на ключ, она не так живо интересовалась жизнью клана и его обязательными собраниями, как прежде, а её бессменными собеседниками были каменная статуэтка Мадары-самы и старейшина Ивао — как Миюки полагала, тоже уже не совсем нормальный. Хуже всего было то, что старики упорно привлекали Миюки к своим разговорам, и ей из вежливости приходилось, усевшись на татами напротив Ай и Ивао, слушать их разглагольствования об эпохе клановых войн, об основании Конохи, правлении Шодайме, Нидайме и прочих вещах, что отстояли от Миюки слишком далеко по времени и потому не могли её заинтересовать. «Братья, возвращайтесь скорее», — молила она, но миссии Мэзэо, Мамору и Тоши никак не желали заканчиваться. «Кушина-сенсей, возвращайтесь!» — просила она мысленно — но Кушина-сенсей, как недавно стало известно, была вынуждена остановиться в полушаге от прибытия в Коноху и отправиться на ту же миссию снова: стали известны слишком тревожные обстоятельства, которые заказчики попытались скрыть от неё и сенсея Минато. Без руководства своего первого учителя бывшая команда номер восемь совсем перестала собираться: Иошито отчаянно трудился на благо своего клана, а Ичиро, рискуя целостностью собственных конечностей, пытался примирить мать и беспутного старшего брата. «Рин, Обито!» — обращалась к друзьям Миюки — но и они были заняты. Нохара круглосуточно пропадала в госпитале, где каждый ирьенин, даже начинающий, ценился едва ли не на вес золота, а Учиха пропадал неизвестно где, оттачивая свои дзюцу или же помогая старушкам донести их тяжёлую кладь. Оказавшись в полном одиночестве, встревожившись из-за странной миссии Тоши, Миюки почувствовала такое отчаяние, что возжелала себе любую компанию — она не стала бы возражать даже против кандидатуры Гая — но она и его не видела. И вот сегодня её молитвы оказались услышаны: в деревню вернулся её самый старший брат. Миюки всегда слегка робела перед Мамору и поглядывала на него с уважительным восхищением. Её приводил в трепет мрачный шрам, рассекающий его лицо и напоминающий о проявленном им на прошлой войне героизме. Она видела, как сильны стали техники кузена — и понимала, сколь ничтожной кажется на его фоне вместе со всеми своими мелкими достижениями, которыми даже не получалось как следует гордиться. Вдобавок, Мамору всегда держался на расстоянии, оставаясь расплывчатым и загадочным, точно призрак, его холодность и безэмоциональность пугали Миюки. Молодые люди шагали по широкой дороге, освещённой несколькими старыми фонарями, которые давно пора было уже заменить, и Аоки всё не отставал от сокомандника, хотя он несколько раз кряду мог бы свернуть направо и пойти в деревню удобной короткой дорогой. Джуничи, впрочем, никогда ею не пользовался: он провожал Мамору до самых ворот квартала, а временами, если стражи бывали сговорчивы, и дальше, и возвращался в деревню самым длинным и тёмным путём, которым почти никто не пользовался, особенно в нынешние неспокойные времена. — Нии-сан! — Миюки подалась вперёд и яростно замахала брату рукой. — Нии-сан, ты вернулся! Взгляд Мамору обратился к ней. Джуничи, едва заслышав её голос, замер на месте, будто пришпиленный к земле, и стал ковырять дорожные булыжники носком сандалии. По щекам его распространился густой алый румянец. — Миюки-чан, давно не виделись, — глупо хихикая, Аоки стал скрести у себя в затылке с усердием садовника, пропалывающего любимые клумбы, — как ты… — Нии-сан! Не обращая на что-то бормочущего себе под нос Джуничи никакого внимания, Миюки пронеслась мимо него и подбежала к старшему брату, остановившись только в паре шагов от него и с благоговением подняв взор на его мрачное сосредоточенное лицо. Джуничи стал ещё краснее, чем был пару минут назад, убрал руку со своего затылка и устало вздохнул. -… поживаешь, — зачем-то договорил он с тяжким разочарованием. — Как всегда — не слушают. — Нии-сан, нии-сан! — захлёбываясь радостью, Миюки приплясывала кругом Мамору и осторожно брала его за холодные мизинцы. — Я… я так ждала твоего возвращения! Столько всего произошло, пока ты был на задании… Она сама не понимала, что с нею происходит: она давно привыкла к частым и долгим отлучкам Мамору, его отсутствие было для неё легче, нежели наличие поблизости: если старший брат находился рядом, Миюки всегда терялась и чувствовала себя совершенно бестолковой и беспомощной. Но сейчас, разлучённая и с Мэзэо, и с Тоши, она по-новому оценила близость единственного родного человека, который не вызывал в ней дикий ужас или бесконечную тоску, как бабушка Ай. — Знаешь ли, — попытался вставить своё слово Джуничи, — у нас тут тоже столько всего слу… — Замолчи, — резко велел ему Мамору. — Ты шёл в деревню? Вот и возвращайся. Я должен пообщаться с сестрой, мы давно не виделись. — Так и я тоже её давно не видел! — возмутился Джуничи и одарил Миюки бестолковой улыбкой. — Ты помнишь меня, Миюки-чан? Я… — … Дырявый Чугунок, — выдохнула девочка, отмахиваясь от назойливого собеседника, — да, я тебя помню. Удивительно, что ты тоже меня не позабыл. Тонкие губы Мамору тронула усмешка, и он положил руку девочке на плечо. Миюки с трудом сдержала изумлённый вздох на губах: никогда прежде Мамору не изъявлял особенного желания к ней прикасаться или как-то иначе демонстрировать родственную привязанность. — Да, — засмеялся Аоки, — я такой человек, который своих друзей не забыва… — Иди, — снова оборвал его Мамору. — Тебя всё равно не пропустят в квартал. В его голосе звучала холодная ярость, в сочетании с активированным шаринганом всегда производившая должное впечатление на противников — и порой даже на тех, кому просто не посчастливилось пройти мимо и застать Учиху сердитым. Аоки, однако, никак не отреагировал на столь явное предупреждение и продолжил приставать к Миюки со своими словесными излияниями. — На самом деле, Миюки-чан, я очень хотел с тобой увидеться, потому что тут такое дело произошло… — Может, не станешь об этом каждому встречному рассказывать? — поинтересовался Мамору. — Она не каждая встречная, ей можно, — со своей неповторимой логикой отрезал Джуничи и, прокашлявшись, перевёл погрустневший взгляд на девочку. — У нас миссия была, её… как бы сказать… её требовалось выполнять в деревне, которой правил брат Михо-сан, помнишь ведь Михо? Девочка ненадолго нахмурилась — и уже через мгновение её осенило понимание. Как живая, перед нею встала фигурка сестры феодала, что наблюдала за первым экзаменом на чуунина и после принимала объединённые команды Узумаки и Намикадзе у себя, словно своих друзей. — Да, помню, — медленно сказала Миюки, — с ней что-то… случилось, ведь так? — Ага, — Джуничи протянул к ней руку, будто собираясь потрепать по волосам, но Миюки вовремя отпрянула. — Мы туда подоспели вместе с небольшой группкой чуунинов… но было поздновато. Дом феодала дотла сгорел, а от Михо-сан вообще ничего не осталось, кроме слухов о том, что её похитили. Мы искали-искали, но так и не нашли никаких подтверждений правдивости этих известий. Поэтому её теперь все считают мертвой. — Не может… быть, — пролепетала Миюки. Вся весёлость мгновенно слетела с неё, оставив на душе тяжёлый, мучающий груз. Мамору снова блеснул на Аоки шаринганом и прошипел сквозь зубы: — Ни с чего другого ты беседу начать не мог, правда? — Я считал, об этом надо объявить в первую очередь, — повёл плечами Джуничи и побагровел ещё отчаяннее. — Но ты не переживай, Миюки-чан: может быть, госпожу Михо ещё отыщут. Нет дыма без огня, как ты понимаешь, так что, наверное, она и впрямь была похищена. — Что с её братом? — едва слышно спросила девочка. Ей нужно было хоть как-то отвлечься, чтобы вновь обрести ясность мышления. Джуничи отпрянул, уворачиваясь от ловкого удара Мамору. — Это я точно не ту тему завёл, — пробормотал он. — Тут всё ещё хуже: он точно умер. Точнее, его убили. Мы с Мамору видели тело: оно висело на перекладине дома, раздетое и разутое. Бр-р, — Аоки передёрнул плечами, — жуткое было зрелище, должен признаться… Мамору сжал губы и направил расчётливый кулак чересчур болтливому товарищу ровно в солнечное сплетение. Джуничи ойкнул, не успев увернуться, и, сложившись пополам, медленно попятился к кустам, около которых он и осел, потирая пострадавшее место круговыми движениями. — Это… это что-то ты сильно мне зарядил, Мамору, — стал причитать Джуничи, — мог бы помягче? — Нет, ведь ты не понимаешь, когда тебя пытаются остановить по-хорошему, — без проблесков спасительной жалости в голосе отрезал Мамору и положил обе руки на плечи к Миюки, направляя её в сторону ворот. — Мы уходим. Не думаю, что пожелаю встретиться с тобой не по заданию, поэтому на скорую встречу не рассчитывай. Джуничи уже встал на ноги и теперь обеспокоенно почёсывал свой живот, как будто боль от удара ещё не прошла. — Ты, как всегда, любезен, — усмехнулся он и шутливо отсалютовал Миюки. — До свидания, Миюки-чан! Если что, ты помнишь, где я живу, да? Я никогда не против гостей, особенно если они — мои друзья, и ещё, Миюки-чан… Мамору издал обречённый вздох сквозь зубы и резко толкнул Миюки к распахнутым воротам. Свет старых фонарей отбрасывал на дорогу и густую таинственную тень, стоявшие под пологом которой караульные казались жёлтыми, словно бы нездоровыми. Не говоря Миюки ни слова, Мамору провёл её рядом с собой, и она заметила боковым зрением, какими глазами патрульные посмотрели на кузена. В этих глазах было что-то смертельно ледяное, злое и настороженное, словно бы они пропускали в квартал того, кого всеми силами желали бы задержать здесь, а предпочтительнее — и вовсе отправить в тюрьму, не объясняя причин. Мамору тоже покосился здоровым глазом на одного из стражников и молча активировал шаринган. Он явно заметил, как на него глядели, но не показал вида, словно бы обратил на это особенное внимание, и прошагал дальше прежним уверенным шагом, с которого он ни разу не сбился. «Неужели он уже привык к этому?» — потрясённо спросила себя девочка, глядя сбоку в бесчувственное лицо брата, по которому, как обычно, трудно было что-то прочесть. — Я слышал, что Мэзэо и Тоши тоже получили свои миссии, — сказал Мамору, когда вдалеке показался приземистый тёмный домишко, в котором жила бабушка Ай — один из самых старых домов в деревне. — Это так? — Да, — живо ответила Миюки, — и я так за них обоих бес… — Я рад, — перебил её Мамору, который, очевидно, даже не слушал, что она говорила. — Они наконец-то становятся по-настоящему взрослыми. Ты должна этим гордиться. Миюки отвела в сторону взгляд и пробормотала себе под нос: — Ну да, естественно, попросту обязана… — Что ты сказала? — Удивлена, что никто больше в семье, кроме меня, не беспокоится о Тоши и Мэзэо. Они ведь ещё такие неопытные… — Миюки опустила взгляд, и ей вдруг стало так грустно, что она едва не расплакалась. Мамору покосился на неё бесчувственным, как у большинства Учих, чёрным глазом и заметил вполне в клановом стиле: — Если ты будешь кружиться возле них и слишком явно выказывать беспокойство, они никогда не повзрослеют. Ниндзя мужает среди опасностей, с которыми расправляется самостоятельно — и никак иначе, Миюки. Она не стала отвечать на это замечание: их сандалии уже застучали по высоким деревянным ступеням. Мамору поднялся первым и раскрыл перед ними двери. Как ни странно, в приёмном помещении было очень светло, а за низким столиком, хотя время и стояло позднее, сидели бабушка Ай, Фугаку-доно и Ивао. Они встревоженно разговаривали, и их голоса напоминали пчелиное жужжание. — Мамору, — сухо констатировала старуха, когда юноша показался на пороге, — так и знала, что ты вернёшься именно сегодня. Её голос звучал далеко не так уверенно и категорично, как обычно, а на последних словах старуха и вовсе дрогнула, опустила голову на грудь и закрыла сморщенное лицо руками. В сердце Миюки как будто вонзилась раскалённая стрела, и она бестактно подбежала к старухе, проигнорировав главу клана и одного из уважаемых старейшин, опустилась рядом, взяла Ай за плечи и тихо спросила полным тревоги голосом: — Бабушка… бабушка, что произошло? Ай отняла чуть подрагивающие ладони от лица. Тёмные, поблекшие с годами, глаза её были красными, воспалёнными, будто бы при простуде, и алые пятна темнели на впалых щеках. — Тоши, — с усилием произнесла она, — Тоши провалил миссию. — Что? — Миюки отпрянула, по-прежнему удерживая Ай за плечи. По её сердцу как будто прокатилась ледяная волна. Мамору прекратил вполголоса говорить о чём-то с обеспокоенным Фугаку и мягко подступил ближе. Его глаза были приоткрыты чуть шире, чем обычно, на лице читалось искреннее беспокойство. — Что с самим Тоши, бабушка? — с редкостной выдержкой осведомился он. Ай крепче сжала губы и опустила взгляд. Её руки слегка дрогнули, а плечи напряглись так, что Миюки отчётливо почувствовала твёрдые кости — почувствовала даже сквозь ткань кимоно и кожу старухи. Мертвецки холодная лапа, яростно стискивавшая её сердце, как будто бы пожелала разорвать то на кусочки. Миюки вдруг отчетливо поняла, что ей не хватает воздуха — и не хватит, как ни пыталась бы она дышать глубже и чаще. — Что с Тоши, бабушка? — её голос взлетел до перепуганного визга. Старуха тяжело, горько и безнадёжно качнула головой. — Пока этого и я сама не знаю. Он в больнице, к нему никого не подпускают. Но его глаза… — Ай опять вздохнула и даже поёжилась — для неё, такой хладнокровной, это было крайне удивительно. — Он потерял глаза? — напряжённо осведомился Мамору. — Пока не известно, — Ай медленно выдохнула, переплела побелевшие пальцы друг с другом. — Когда я увидела его, он ехал на плечах своего товарища из клана Хьюга, и его глаза закрывала повязка, которую сделала из своего рукава Иноюри Яманака. Сейчас он в больнице, им занимаются ирьенины. Меня не подпустили даже к порогу операционной. — А сенсей? Где был их учитель, чёрт подери? — в истерике закричала Миюки. Её трясло с головы до ног, она даже не понимала, что сейчас говорит, но ей казалось, это нечто достаточно умное и важное. — Почему он… — Он погиб, — эти резкие слова остудили её пыл, как вовремя отвешенная расчётливая пощёчина. — Погибли также и старейшины клана Хатаке, которых Тоши и товарищи должны были охранять. — Насколько нам известно, — безжалостно добавил Ивао, — что у Тоши была ещё и другая обязанность: защищать некий свиток. Но он, как стали кричать Иноюри и Бима, попал в руки к их противникам. Они провалили миссию. — По всем пунктам, — промолвил Фугаку тяжеловесно и сердито. — Да какое это может, чёрт побери, иметь значение? — снова вспылила Миюки. Никто из собравшихся в помещении Учих ей так и не ответил.

***

Солнце светило слабо и даже как-то устало, оно словно не хотело выбираться из-за облаков. Сегодняшней ночью с самого её зенита и до первых проблесков рассвета шёл дождь: Миюки слышала мягкое пошлёпывание падающих с неба капель, когда лежала в своей постели без сна и бессмысленно смотрела в потолок. Ей никак не удавалось заснуть: она чувствовала, как снедает её беспокойство, как оно прожигает дыру в сердце и в лёгких. Она металась по простыням, отчаянно и непоправимо их сминая, подскакивала в кровати и едва сдерживалась, чтобы не закричать. Ей никогда раньше ещё не бывало так плохо, и думать она могла лишь о Тоши. Тоши, бледный и безглазый, представал перед нею, стоило ей с усилием опустить веки. Тоши, истекающий кровью и больной, лежал поодаль от неё и хрипло, часто дышал, точно умирающий. Тоши, растерянный и напуганный, проваливался в темноту, и та обвивала его крепко, решительно, словно щупальца выдуманного животного. Тоши, одинокий и измученный, бежал к ней — но им никак не удавалось сблизиться, и они двое, напротив, лишь отдалялись друг от друга. «Почему? Почему всё так?» — напряжённо думала Миюки, никак не находя ответа на этот вопрос. Бездушие клана казалось ей жутким преступлением, и она вся трепетала, представляя, с какой холодностью Ай и Фугаку-доно встретят Тоши, когда он вернётся. Вспоминалось ей и злое, замкнутое лицо Мамору: тот точно не оказал бы никакой тёплой братской поддержки. Миюки косо посмотрела на напольные часы, которые ей подарила Кушина-сенсей на день рождения в прошлом году. Стрелки прочно зацепились за отметки «6» и «9». Больница открывалась ровно в семь часов утра, но ирьенины наполняли её помещения гораздо раньше: они торопливым ручейком стягивались к парадным дверям ещё до рассвета или же с первыми его лучами. Миюки неслышно встала, натянула скомканную дневную одежду и перемахнула через подоконник, мягко спрыгивая во двор. Она выждала пару минут, настороженно прислушиваясь и приглядываясь к покинутому окну: сейчас оно напоминало жуткий чёрный провал, пасть мифического чудовища. Никто так и не пошевелился в уснувшем доме. Белая занавеска, выбиваясь за пределы старой рамы, слабо подпрыгивала на лёгком ветру. «Я не отступлю», — подобравшись, Миюки разбежалась и бросилась прочь от дома. Караульные, охранявшие вход в квартал, успели только заслонить высокий порог скрещенными катанами, но Миюки ловко проскользнула под лезвиями и ускорила бег. — Эй! Куда?! — кричали ей вслед караульные. — Стой! Немедленно вернись! Силуэт бегущей девочки расплылся среди предрассветных теней, а потом вовсе с ними слился, и чересчур исполнительный Учиха перестал гневно потрясать оружием. — Расслабься, — напарник положил руку ему на плечо, — она бежала в деревню. Всё нормально. И действительно, озвучивать какие-либо возражения было уже совершенно напрасно: Миюки давно достигла границы деревни и теперь мчалась по главной улице, на которой, несмотря на ранний час, уже было полно любопытствующего народа. В основной массе своей люди толпились около прилавка с газетами и рассматривали их, прищурившись. Сегодня был день, когда с многочисленных фронтов, протяжённых и коротких, напряжённых и спокойных, поступали сводки с именами пропавших без вести, раненых, убитых и награждённых за особые заслуги званием героя Конохи. Сводки эти никогда не бывали полными: на некоторых полях сражений складывались такие трудные ситуации, что опознавать своих убитых и, тем более, вносить их имена в список павших не оставалось времени, и даже самые точные информационные листы слишком долго добирались до Конохи, где их пускали в печать. Пока сводка мчалась с особым курьером, рискующим своими здоровьем и жизнью, тяжело раненые испускали последний вздох в полевых госпиталях, а разведчики нарывались на засады и погибали, враг устраивал диверсии, доведённые до отчаяния бесконечными войнами люди кончали жизнь самоубийством, кто-то погибал от отравления: бытового, самого глупого, или хитро подстроенного противником… А мирные жители смотрели на имена погибших и, не обнаружив там своего близкого, родного человека, радовались: они не знали, что тот, наверное, тоже уже только бесчувственный труп. Точнее, они это понимали, но не хотели принимать к сведению: всегда сладко и хорошо было тешить себя эфемерными надеждами. «Тут будет трудно», — подумала Миюки, но скорости не сбавила. Как неуправляемая ракета, она ввинтилась в гомонящую толпу и помчалась к больнице наугад, следуя чувству привычки и ориентировки. На этот раз она не извинялась, столкнувшись с другими людьми, не замечала, как ударяют и ругают её, как у неё же просят прощения за беспокойство. В голове у девочки крутилась одна-единственная мысль, обжигавшая, как раскалённым железом: «Тоши! Тоши, я иду за тобой!» Но ей пришлось снова помедлить и подождать: у дверей госпиталя выстроилась огромная очередь посетителей. В основном это были мирные жители или не задействованные в предыдущих боях ниндзя, которые желали проведать своих друзей и родных, но попадались и генины, а также чуунины примерно одного возраста с Миюки: они щеголяли лёгкими ранениями и молча, не жалуясь, ждали своей очереди. На входе дежурила молодая ирьенин в длинном бесформенном халате снежной белизны, чуть приглядевшись, Миюки поняла, что на входе стоит Рин. — Рин! Рин, мне срочно! — безнадёжно заорала она из конца очереди. Рин даже не повернулась: казалось, она и не услышала, что ей кто-то зовёт, но в таком гаме это не было удивительным. Миюки сердито выпустила горячий воздух сквозь ноздри и рванула к подруге, ловко минуя вставших перед нею в очереди — правда, далеко ей продвинуться не удалось. Она миновала всего трёх или четырёх ждущих, как её за шиворот схватила сильная рука и возвратила на прежнее место. — Нам всем здесь надо пройти, — решительно прогудела полная светловолосая женщина со внешностью и голосом хорошего кулачного бойца, — так что стой и не рыпайся! — Правильно! — вклинилась ещё одна тётка: длинноногая, похожая на тощую общипанную цаплю. — Шиноби ты или нет, без очереди мы тебя не пропустим! — Вы не поняли! Мне надо, правда, надо, — стала убеждать женщин Миюки. Она неловко дёрнула плечом, и сверкнувший на рукаве её футболки миниатюрный герб клана Учиха, словно назло, попался обеим ждущим матронам на глаза. Полная разом раскраснелась, и Миюки даже почудилось, что у неё сейчас из носа хлынет кровь, тонконогая пошатнулась и стала желтовато-белого оттенка, как лежалая бумага. — Ах да, — загудела толстуха, бешено сверкая глазами и напирая на Миюки обширной грудью, — думаешь, мы всё будем кренделя перед вашей полицией выплясывать? Хрен тебе, поняла? Дудки! Стой как все! — Выискались, особенные, — зашипела длинноногая, — Хокаге на вас, извергов красноглазых, точно найдёт управу! Постоишь немного, ноги не отсохнут! Миюки стиснула зубы, а потом — и кулаки. Внутри неё зрело безумное, бешеное желание немедленно опустить руку в подсумок и вспороть обеим женщинам глотки за то, что они посмели так с нею заговорить, что оскорбили клан без видимой причины и не стали даже слушать её объяснений. Ей было так трудно удержаться, что она даже отцепила подсумки от пояса и с трудом запихала их в глубокие карманы на задней части штанов. Тем не менее, подсумки продолжали её соблазнять, она могла думать только о крови и убийстве, представляя на месте жертв двух несговорчивых женщин, пока очередь перед нею постепенно не растаяла. Толстуха и тонконогая взошли на больничное крыльцо раньше Миюки, и девочка была готова поклясться, что увидела на потных от долгого нахождения в очереди лицах женщин кривые злорадные ухмылочки. Подруги что-то сказали Рин, та сверилась с большим отрывным блокнотом, который держала в руках, и посторонилась, давая посетительницам дорогу. Следом тянулись еле волочащий ноги древний старичок, молодой парень с проткнутой насквозь правой рукой и девушка, которая повесила к себе на шею маленькое ведёрко и безостановочно рыгала в него, содрогаясь всем своим телом. — Вам по правому коридору, как войдёте, увидите дежурного ирьенина, он подскажет дорогу, — промолвила Рин, пропуская блюющую девушку в госпиталь. — Вам обязательно помогут! Девушка ответила только мерзким, замученным рыганьем в ведро и тяжело поплелась дальше, будто ведомая на бойню старая кляча. Следующей на крыльцо взошла Миюки — Рин сразу узнала её и приветливо, хотя при этом несколько грустно, улыбнулась. — Я знаю, — сказала она, не дав Миюки произнести ни слова, — твой брат в третьей палате на втором этаже, правый коридор. Но я не думаю, что тебя пропустят: им занялась сама госпожа Цунаде. — Неужели всё настолько плохо? — ужаснулась Миюки. Рин деликатно промолчала и только повела плечами. — Не знаю, — честно сказала она, — у Тоши едва пробудился шаринган, и мы должны были спасти глаза любой ценой. Только… он получил настолько серьёзные травмы, что никто из дежурных медиков ничего не смог поделать. Мы только остановили кровотечение и наложили стерильные повязки, а потом вызвали самого опытного врача. Пришла госпожа Цунаде и всех нас прогнала. — То есть, ты совсем ничего… Лицо Рин побледнело и вытянулось. — Нет, — чуть слышно промолвила она, — тебе лучше вернуться домой и немного подождать, Миюки: всё равно ты ничем не в силах помочь. За спиной у Миюки начали возмущаться переминающиеся с ноги на ногу посетители. Слышалось приглушённое ворчание: — Ну сколько ещё можно? Почему такая жуткая задержка? — Мы тоже хотим в больницу! Мы тоже должны увидеть своих близких! — Почему это Учихам у нас тут поблажки? — Мы, знаете ли, тоже не лысые! — Мы будем жаловаться! Лицо Рин исказила усталая и испуганная гримаса, и она мягко стала сталкивать Миюки с крыльца, упираясь ей кончиками пальцев в плечи. — Всё, иди, иди! Я же сказала, тебя не пропустят, тебе нельзя, и ты мне мешаешь работать, Миюки… Не беспокойся: если за Тоши взялась госпожа Цунаде, с ним точно не случится ничего плохого. Миюки глубоко вздохнула и, решившись, резко поднырнула у Рин под рукой. Та тотчас обернулась, пытаясь схватить девочку, но она ловко ускользнула и кинулась прочь, не слушая, что кричат ей вслед. — Миюки! Миюки, постой, подожди! Я ведь сказала: туда никого не впускают! Но Миюки было уже решительно наплевать и на крики подруги, и на шум возмущённой толпы посетителей, и на взгляды дежурных ирьенинов, что полнились суровым неодобрением. — Второй этаж, третья палата, правый коридор, — твердила она вслух и мысленно, с трудом удерживая себя от безумного бега. — Третья палата, второй этаж, правый коридор… третья палата, второй этаж… «Тоши? Как ты там? Пусть с твоими глазами всё будет в порядке, пожалуйста, пусть только…»

***

У дверей третьей палаты, заветной и пугающей, Миюки затормозила, вся охваченная чудовищным холодом. С одной стороны, она хотела бы войти внутрь — но с другой её мучил страх. Она трепетала от искреннего ужаса, от незнания, волнения и тревоги. Перед глазами у неё проплывали самые разные расплывчатые картинки, одна чудовищнее другой, и каждое новое видение как будто бы пронзало всё её существо иглой яростной боли. «Спокойно, — приказала она себе, собираясь с силами, — ты должна это увидеть». Набравшись решимости и храбрости, Миюки закрыла глаза (так идти было легче), подступила к дверям палаты и неловко постучалась. Изнутри раздался приглушённый голос госпожи Цунаде: — Да-да? Миюки аккуратно просунула голову в помещение. Это была чистая больничная палата с высокими потолками и чистыми квадратными окнами, рассчитанная на одного человека. На узкой койке, застеленной ослепительно-белым бельём, неподвижно лежал Тоши. Из правой руки его торчала трубка капельницы, на бледном лице виднелась повязка, закрывающая глаза. Повязка эта была так велика, что спускалась даже до середины лица мальчика, и из-за этого он казался Миюки даже каким-то чужим и незнакомым. У постели больного стояла, облачённая в белый халат и убравшая светлые волосы под бумажную шапочку, госпожа Цунаде. Когда Миюки вошла, саннин занималась тем, что внимательно просматривала какой-то длинный лист и одобрительно хмыкала себе под нос. — Можно… войти? — робко поинтересовалась Миюки и кивнула в сторону брата с такой боязнью, будто бы он был видением, которое должно было тотчас же рассыпаться в прах. — Сейчас — можно, — милостиво разрешила Цунаде. — Думаю, ему не повредит разговор — только недолгий! — Недолгий — это значит… — Семь минут, — отрубила Цунаде, — не больше. Сейчас он очень быстро переутомляется, потому что ещё не восстановился. Его раны были слишком серьёзными. Миюки с трудом сглотнула пылающий ком в горле и всё же решилась задать мучавший её вопрос: — Госпожа Цунаде… скажите, пожалуйста, глаза Тоши… — Спасти не удалось, — вздохнула та, — если бы его доставили ко мне немного раньше, я ещё успела бы что-нибудь сделать. Миюки разжала пальцы, стиснутые в замок. Ей казалось, что само её сердце сейчас обрушилось к пяткам и стало яростно колотиться в них. В глазах Цунаде стояли решимость и усталая серьёзность, а Тоши, бледный как мертвец, ровно дышал и смотрел безглазым лицом в потолок. — Неужели… совсем безнадёжно? — Миюки с трудом смогла удержать на глазах слёзы. — Вы же лучший ирьенин в мире, как Вы… — Существуют необратимые процессы, и процессы, которые можно обратить, пока они не прошли критическую точку, — пояснила Цунаде с тяжёлым вздохом, — к сожалению, твоего брата слишком долго несли сюда. — Тоши… — она обратила полный слёз взгляд на неподвижного брата. — Он уже знает, — негромко произнесла Цунаде, — теперь, с такими повреждениями, он не сможет быть шиноби. Я могла бы попробовать пересадить ему чьи-либо глаза, но у меня нет подходящего донора, да и он сам отказывается от такого шага. Крохотная фигурка Тоши казалась совсем слабой и маленькой под длинным белым одеялом — его, маленького и хрупкого, Миюки безумно желала защитить, оградить, оборонить от любых опасностей. Только Тоши повернул к ней пугающую голову с повязкой на утраченных глазах и промолвил: — Миюки… уходи. — Что? — ахнув, она замерла. В голосе Тоши звучали злые, резкие металлические нотки. Казалось, будто его голос ломается и становится мужским за минуты — вот сейчас, перед нею. — Уходи, — повторил Тоши. — Ты чего это… Тоши, я… — Мне не нужно, чтобы надо мной рыдали, — пробормотал он сквозь крепко стиснутые зубы, — уходи. Тут ничего не поправишь. Цунаде бросила встревоженный взгляд вначале на Миюки, затем — на мальчика, что вдруг тяжело задышал и неловко заворочался на узкой скрипучей койке. — Хоро… хорошо, — пробормотала Миюки сдавленным голосом, — я поняла тебя, Тоши. Повернувшись, она вышла из палаты, закрыла за собой дверь и лишь тогда позволила себе жалко, глупо и совершенно бессмысленно зашмыгать носом. Она всё надеялась, что Тоши одумается и попросит госпожу Цунаде вернуть её, простояла под дверьми десять или даже пятнадцать минут, напряжённо глядя на дверь — но из палаты никто не вышел и не обратился к ней с просьбой зайти снова. «Он и впрямь не хочет меня видеть», — со жгучей болью в сердце поняла Миюки и двинулась прочь от пугающих и манящих одновременно дверей — дальше, как можно дальше от скопления людей и шума. В сердце у неё ныла злая, непрекращающаяся боль.