Ледяная душа

Миюки не могла избавиться от странной горечи в сердце. Сунув руки в карманы, она нарезала взволнованные круги около квартала, но приблизиться к его мрачным стенам с хмуро взирающим на мир гербом клана Учиха не могла: её словно что-то отталкивало, стоило сделать лишь шаг вперёд. Сама душа её, казалось, сжималась: её словно что-то стискивало яростной холодной лапой, скользкой и мокрой, как у вынырнувшего из воды мифического чудовища. Охваченная каким-то странным пожаром, она металась по улице и старалась прийти в себя, до боли выкручивая кожу на запястье, покрывая себя злыми ругательствами и сильно стискивая собственные плечи — ничто ей не помогало. Такое чувство никогда прежде не посещало её, но, тем не менее, она знала, что её мучает, знала и причину своей боли, своей жестокой тревоги. «Почему я не могу беспокоиться о задании, как полагается хорошей куноичи? — сердито спрашивала себя Миюки. Перед глазами у неё плыли, искажая картину мира, огненные круги. — Почему я не могу прийти в себя и собраться? Что со мной такое? Что? Что?!» Удивление и смятение сменялись исступленной злостью. Она сжимала кулаки до стона в побелевших костяшках, закладывала очередной вираж и топала к южной оконечности квартальной стены, попутно ловя на себе озадаченный взгляд караульных Учих. После третьего её бесплодного появления они так обеспокоились, что активировали шаринган и просканировали её от макушки до пяток, но, не найдя ничего подозрительного, предпочли вернуться к хмурому наблюдению за жизнью деревни. Впрочем, Учихи располагались на отшибе, поэтому наблюдать здесь особо было нечего. Миюки не удивилась бы, если бы услышала, как постовые проклинают её. Впрочем, возможно, что на неё уже и сердились вслух, только она была чересчур увлечена исследованием собственных эмоций и потому ни на что не обращала внимания. «Я отправляюсь на сверхопасную миссию, — твердила она про себя, — там меня могут ранить… я могу даже погибнуть, причём совсем не героически, и в такую минуту, в одну из последних спокойных минут перед первым своим серьёзным боем, я думаю об Обито! О каком-то дурацком Обито! Да зачем он мне сдался? Подумаешь, он краснеет, когда видит Рин, и всё время пытается обратить на себя её внимание, и говорит только о ней, и его самый большой секрет связан с нею, и он даже наверняка целует её фотографию на ночь, а я из-за всего этого жутко ревную… нет! — она остановилась и заскрипела зубами, не в силах отречься от собственных чувств. — Нет, ничего подобного! Мне наплевать, что Обито нравится Рин, а не я… стоп, я вообще не должна ему нравиться! Мне наплевать на это, вот! И на самого Обито тоже наплевать, пускай хоть в госпожу Микото влюбится, мне будет всё равно! Абсолютно всё равно, вот! Я должна думать только о своём задании. Задание, как сказал бы Какаши, превыше всего. Но Обито сразу начал бы возражать и утверждать, что куда важнее этого жизни дорогих товарищей, а Какаши… Какаши… Нет, опять неправильно! Опять я не о том думаю!» — Миюки схватилась за голову и начала описывать крошечные круги, едва ли не воя от отчаяния. Двое караульных Учих, что апатично наблюдали за вяло текущей мимо жизнью, поправили алые повязки постовых на правых рукавах форменных рубашек и стали глядеть куда-то в небо, будто бы нарочно не замечая Миюки, которая остановилась прямо напротив них и стала, опустившись на корточки, взволнованно раскачиваться из стороны в сторону. Её совершенно не волновало, что о ней могут подумать редкие прохожие, которых она даже не замечала. Она сейчас жила в своём ограниченном со всех сторон мирке, куда не мог проникнуть посторонний, и ужасалась своим неконтролируемым мыслям. «Задание, — она медленно выдохнула и отняла руки от лица, — думай только о задании, Учиха, не позорь клан, себя и бабушку. — Миюки закусила губу, не в силах оторвать взгляда от своих трясущихся пальцев: меж средними и мизинцами на правой и левой руке были зажаты вырванные ею самой у себя же тонкие чёрные волосы. — Итак, тебе наплевать на Обито. Пусть разбирается со своими чувствами, а ты будешь разбираться с заданием. Это куда взрослее и умнее. И красивее. Да. А теперь поднимайся и возвращайся домой: бабушка ненавидит, когда на ужин опаздывают». Приподнявшись, Миюки стала уже успокаивать сбившееся дыхание, как-то снова участилось. Прямо перед нею стояла, с любопытством и участием заглядывая к ней в лицо, мягко улыбающаяся Рин. — Привет! — сказала она просто, и Миюки тут же отпрыгнула на несколько метров назад. Сердце её обожгла ледяная волна злости и ревности, а следом за тем нахлынул сжигающий стыд, и девочка опустила голову. — Что ты тут делаешь? За спиной Рин гордо вздымались распахнутые настежь клановые ворота, по обе створки которых стояли всё те же хмурые и настороженные постовые. — Я оттуда пришла, — Рин спокойно показала в сторону стены Учиха, словно бы в этом не было ничего удивительного. — Мне нужно было кое-что обсудить с Обито. «С Обито, значит…» — скрежеща зубами, отметила про себя Миюки. — Мне нужно было убедиться, что он согласится взять подарок для Какаши, — вдруг в голосе Рин послышалась странная неловкость. — А… что, разве он должен был отказаться? — Миюки была настолько поражена, что даже позабыла на мгновение о своём намерении упрямо игнорировать взор Рин, и посмотрела той точно в глаза. — Это его обязанность… он не может… — Я знаю, — устало вздохнула Рин и потёрла скрещенными пальцами переносицу, — но… Обито очень упрямый, и к Какаши он относится не лучшим образом. Они всё время соперничают и выводят друг друга из терпения. Мальчишки, что тут ещё скажешь? Но в последнее время отношения между ними совсем испортились. Обито видит, что Какаши для нас недосягаем, и силится превзойти его, а Какаши только смеётся над ним, если обращает на него своё внимание, — в глазах Рин проблеснула грусть. — Вот недавно они очень серьёзно поругались… это случилось после нашего столкновения с Мичи… и с тех пор Обито делает вид, будто Какаши вообще на свете не существует. Я даже испугалась, что он проигнорирует традицию, а так делать нельзя. Миюки смотрела на Рин с неослабевающим вниманием и слушала её, навострив уши. Она и не знала, что может быть настолько сосредоточенной. Отчего-то каждое слово находило отклик в её сердце, призывая помочь. — Я могу… что-нибудь сделать с этим? Рин смерила её быстрым взглядом и покачала головой. — Нет, не думаю. Я должна со всем этим разобраться сама, но мне было приятно кому-нибудь выговориться. Спасибо, что выслушала меня, Миюки. Ну, — Нохара торопливо оправила белый фартук и заторопилась мимо, — мне пора! Родители уже наверняка давно меня ждут! Миюки изловчилась и сумела ухватить Рин за край рукава прежде, чем та поспешно скрылась в густом переплетении вечерних теней. — Что такое, Миюки? — на щеках Нохары выступил слабый румянец. — Отпусти меня, пожалуйста, я ведь сказала, что мне надо идти! Миюки отрицательно покачала головой и, невзирая на сопротивление подруги, быстро подтянула ту к себе ближе. Приставив ладонь к уху Рин, она чуть-чуть подалась вперёд и шелестящим шёпотом спросила: — Скажи, самой тебе насколько важно, чтобы Какаши получил свой подарок? Рин смешалась, её щёки стали практически багровыми, и на лбу проступило несколько ярко-розовых пятен. — Мы ведь члены одной команды, понимаешь? Хоть Какаши уже джоунин, а мы с Обито — чуунины, мы всё-таки остаёмся учениками сенсея Минато, и я… — Не надо врать, пожалуйста, — мягко сказала Миюки, — я ведь тебя понимаю. Самой тебе… именно тебе как человеку, не как куноичи или ещё кому-то… тебе важно, чтобы Какаши получил подарок? Рин отвела взгляд. Теперь она напоминала свежесваренную свёклу, а дыхание её стало частым и взволнованным. Свободными пальцами левой руки она сминала и теребила узелок на поясе своего фартука, подцепляя его короткими ногтями. — Я… — её вздох был похож на шелест старой листвы, — я… для меня это… очень важно. Важнее, чем если бы такой же подарок надо было сделать мне. Сердце Миюки пропустило удар, как будто покрываясь изнутри толстой ледяной коркой. Теперь и ей стало трудно дышать, и она ослабила свою хватку. Тем не менее, Рин не вырвалась, хотя это не составило бы для неё особенного труда. Обе девочки стояли лицом к лицу и отворачивались, прижимая раскрытые ладони к отчаянно пламенеющим щекам. Сам воздух кругом них как будто прокалился насквозь. — Так ты его… того, да? — шелестящим голосом спросила Миюки. Рин слабо кивнула, и из правого глаза её покатилась блестящая слезинка, оставившая мокрый след на фиолетовой татуировке. — Да, — с трудом сглотнув, промолвила она. — А… а ты? — Не его, — поспешно сказала Миюки и ещё сильнее прижала руку к щеке. — Даже не думай… — Я и не думаю, — так же торопливо сказала Рин, — но всё же… О… — Молчи! Руки Миюки вмиг налились силой, и она, навалившись на плечо подруги, зажала той рот. Рин слабо, придушенно пискнула и тотчас же активно замотала головой, подавая все возможные знаки, что больше она не станет произносить запрещённое имя и даже намекать на него. Тогда Миюки медленно убрала руки и отступила, обе девочки снова вернулись в прежнее положение. По улице прогулялся прохладный ветер — первый предвестник надвигающихся холодов. — Так, значит, — Рин опять спрятала взор, — ты… — Да, — Миюки резко качнула головой, — именно так. — Прости… — За что? Их взоры вдруг встретились — но уже через мгновение и Миюки, и Рин, вздрогнув, отшатнулись друг от друга. — Я… не должна была об этом спрашивать. — Да ладно, подумаешь… ты всё равно бы в итоге узнала, как и я — о нём. Я… не могу сказать, что я тебя не ревную, но всё-таки мне хватает силы воли держаться… и помнить, как я тебя сильно люблю — ты же моя единственная подруга. Рин благодарно улыбнулась, и её сухая тёплая ладонь, быстро скользнув к ладони Миюки, ласково ту пожала. Глотая колючие комки, постоянно подступающие к горлу, Миюки произнесла сдавленным голосом, больше похожим на лягушачье кваканье: — Так что давай… забудем об этом разговоре, как будто его и не было, ладно? Давай к нему больше никогда не возвращаться? Пауза, наполненная тревожным шёпотом ветра. Наконец, Рин негромко отозвалась севшим голосом: — Хорошо. Я согласна. Вдалеке начинали тушить факелы. Из-за тревожного положения на фронтах в Конохе был введён комендантский час: и, как Миюки доводилось слышать от товарищей, выбиравшихся на миссии в чужие поселения, эти меры были приняты повсеместно в любых мало-мальски значимых городах и деревнях. По улицам отмеряли шаги чрезмерно гордые собой сильные генины и неопытные чуунины, кричащие: — Пора! Пора расходиться! Все по домам! Все по домам! Рин дрогнула, будто бы ей что-то вонзилось в спину, и торопливо скользнула прочь. — Спокойной ночи, Миюки, — сказала она. Холод приближающейся ночи мягко коснулся плеча девочки. Машинально прижав к этому месту руку, она повернулась, расфокусированным взглядом следя за удаляющейся тонкой фигуркой подруги. С губ её сорвалось бесполезное: — Увидимся… Рин вскоре исчезла, спрятавшись в тенях, и Миюки, повернувшись, вяло поволокла отяжелевшие ноги в квартал. Те постовые, что следили за её бесконечными метаниями, посмотрели на неё с неприкрытой яростью, грубо выдернули из рук предъявленное удостоверение ниндзя и вернули, лишь снова просканировав шаринганом и пофыркав над её головой. Миюки не обратила на эту грубость ровным счётом никакого внимания и переступила порог кланового квартала, глядя на выпутывающиеся из тёмно-синих вечерних облаков тусклые бледные звёзды. В воздухе чувствовалась приятная, влажная прохлада, какая обычно воцаряется в ночь перед дождём или же после него. Улицы квартала были уже почти безлюдны, и в окнах большинства одинаковых домов, выстроенных при Втором Хокаге, свет не горел. Миюки брела между вечерних теней и кружков белого электрического сияния, что отбрасывали фонари, и не прекращала следить за прекрасным небом: сегодня оно казалось ей намного более интересным, чем обычно. Завороженная открывающимися ей красотами, Миюки совсем не заметила, как наткнулась на кого-то в полутьме. — Будь поаккуратнее, Миюки! — раздался резкий женский голос. — Госпожа Хоно? — удивилась девочка. — Что Вы тут делаете в такое позднее время? Лицо Хоно почти не было видно среди теней, но, тем не менее, и по заметной его части читалось глубокое смущение. — Э-эм… да я тут кое-кого провожаю, — сказала она неловко, и из-за спины её показался хрупкий маленький мальчик, вооружённый тонкой тросточкой, с плотной белой повязкой на пол-лица и котомкой за плечами. Ахнув, Миюки отшатнулась. — Т… Тоши! — выдохнула она в ужасе. — Что ты… как ты… неужели ты… Сгорбившийся маленький Тоши, которому не было даже одиннадцати, напоминал крошечного старичка. Его походка стала неуверенной и шаткой, руки дрожали, а за плечами болталось несколько кожаных мешков да котомка, придававшие ему сходства с несчастным нищим. Вместо обычной клановой футболки с гербом Учиха на спине и на рукавах он надел тёмную, будто траурную, рубашку, наглухо застёгнутую на все пуговицы, и длинные тёмные же штаны, которые были ему явно не по размеру и потому подхватывались толстым ремнём, тоже чёрным. По длине они тоже не подходили по-детски коротким ногам Тоши и потому были несколько раз подвёрнуты. Вся поза мальчика выражала обречённую усталость и немое страдание. Нижняя половина его лица, не скрытая бинтами, словно бы закаменела. — Куда ты… идёшь? — тихо спросила Миюки. Губы Тоши страдальчески искривились, и он глухо что-то простонал, не раскрывая рта. Глухой голос его напоминал вой попавшего в капкан животного. — Не приставай к брату, Миюки! — госпожа Хоно решительно вышла вперёд, загораживая слепца своей грудью. — Возвращайся домой и забудь о том, что видела! — Да как я могу забыть, что у меня на глазах уводят собственного младшего брата, а я даже не знаю, куда и зачем? — вспылила девочка, пытаясь заглянуть Хоно за плечо. Женщина снова решительно перегородила ей дальнейший путь, выставляя вперёд объёмный бюст, который вполне мог послужить отличным прикрытием. Тоши, сжимая бледные тонкие губы, с разрывающим душу отчаянием цеплялся за свою палочку слепца и склонял голову всё ниже к груди. — Миюки, не вмешивайся! — грозно повторила госпожа Хоно. — Это не твоё дело! — Куда Вы ведёте Тоши? — упёрлась девочка. — Я должна знать! Он обязан поправляться в постели, а не шляться по улицам, и Вы это отлично знаете, ведь Вы ирьенин!.. В глазах госпожи Хоно появилось именно то выражение, которого Миюки больше всего боялась. Ей до опаляющего безумия не хотелось верить словам Мэзэо, она противилась истине, даже столкнувшись с той нос к носу — но жалость, мелькнувшая в тёмном взоре матери Шисуи, объяснила и уничтожила всё. — Послушай… — Хоно медленно начала разжимать пальцы Миюки, сомкнувшиеся вокруг её запястья, — послушай… есть вещи, против которых нельзя пойти. Тоши совершил ужасное преступление и теперь должен покинуть клан… более того, он и не сможет больше продолжать жизнь шиноби. Ты видела, в каком он состоянии, это непоправимо. Так сказала даже госпожа Цунаде. Миюки всё ещё бессмысленно цеплялась за рукав Хоно, хотя и понимала, что её поведение глупо и истерично. Она не имела права задерживать здесь людей, исполняющих свой долг. О том, каково быть Учихой, она не имела никакого представления: её непробуждённый шаринган не позволял ей участвовать в клановых собраниях и иметь даже приблизительное представление о том, через какие трудности приходится пробираться семье, чтобы удерживать своё положение. И тем не менее, то, что происходило сейчас с Тоши, она не могла, не смела оправдывать. — Так, значит… Её руки безвольно повисли вдоль тела. Госпожа Хоно отвела от неё взгляд, всматриваясь куда-то в небо, словно бы там действительно сейчас можно было заметить что-то интересное. — Да. Именно так, Миюки. Это решение клана. — Бабушка… его поддержала? Хоно деликатно промолчала. Миюки с трудом выдохнула: казалось, её лёгкие неожиданно уменьшились в объёмах настолько, что заполнивший их воздух стал причинять неописуемые неудобства. — Вот как, — безэмоционально произнесла девочка. — Да, — госпожа Хоно неловко переплела пальцы, — ты куноичи Конохи, Миюки. Ты должна понимать, что есть долг. Раздался сухой, обречённый стук тоненькой палочки, и обе они немедленно обернулись на источник звука. Согнувшийся, сложившийся почти вдвое Тоши стоял неподалёку, повернув к ним перебинтованное лицо со спрятанными слепыми глазами, и терпеливо ожидал, пока они закончат говорить. Хотя Тоши, несомненно, был слеп, Миюки всё же казалось, будто он смотрит на них осуждающе, и от одной мысли об этом у неё пробегался лёгкий морозец по коже. — Хоно-сан, — послышался тусклый голос мальчика, — мы опаздываем. Пойдёмте. — Тоши! — Миюки резко вздрогнула и кинулась к нему. — Тоши, подожди… — Мне пора, ане-чан, — монотонно произнёс тот, — может, увидимся. — Но где ты теперь будешь жить? Могу ли я тебя навещать?! — Миюки вцепилась в его костыль, удерживая рядом с собой и заглядывая в страшное безглазое лицо. — Тоши, скажи мне хоть это, пожалуйста! Его губы дрогнули, и из глубин горла донёсся глухой, ни с чем не сравнимый вой. Так могли выть лишь животные, и на мгновение Миюки почудилось, что в деревенскую черту забрели волки. Такое раньше случалось, когда она была ещё совсем маленькой: хищники пользовались тем, что Учихи жили на отшибе, и прокрадывались в квартал, но бдительные постовые изгоняли их оттуда либо убивали прямо на улицах, расценивая это как очередную тренировку. — Я… я… — Тоши резко отвернулся и вырвал у неё костыль, — отстань от меня! Госпожа Хоно снова втёрлась между Миюки и её братом, обернувшись к девочке лицом, и строго, на одной звенящей сталью ноте, промолвила: — Теперь Тоши переселится в дом на Ключевой улице, это возле фонтана… -… где поворот направо к резиденции Хокаге, — дополнила Миюки, поджав губы. — Я могу… могу туда приходить? Только она знала, каких усилий ей стоило сдерживать слёзы не только на глазах, но и в голосе. — Разумеется, — голос госпожи Хоно был ледяным, словно снег на вершинах гор, — но Тоши сейчас нужно оправиться от всего пережитого, и частые визиты могут лишь замедлить его выздоровление, понимаешь? «Значит, нельзя», — расшифровала про себя девочка, бросая полный муки взгляд на хрупкую фигурку брата. — К тому же, ты теперь постоянно будешь занята: миссии, тренировки, клановые собрания. Меня не покидает надежда, что ты пробудишь свой шаринган и удостоишься чести присутствовать на совещаниях, — продолжала госпожа Хоно. — А у Тоши будет иная жизнь мирного человека. Тебе придётся стараться, чтобы защищать его, Миюки. Помни: отныне ты обороняешь не просто безликих гражданских, а и своего младшего брата. Тоши снова издал глухой страдальческий стон и, крутанувшись на месте, заспешил прочь. Госпожа Хоно вздрогнула. — Тоши, подо… Споткнувшись о скол между двумя каменными плитами, Тоши нелепо выбросил вперёд руки и упал. Его костыль с глухим стуком откатился в сторону и закачался возле ладони мальчика. Госпожа Хоно вмиг очутилась с Тоши рядом и подняла его на ноги, заботливо отряхнув колени (Тоши стоял неподвижно, будто манекен в магазине одежды). Взгляд женщины пронзал Миюки насквозь, как отравленная стрела. «Ты не хочешь меня видеть, — с трудом привыкая к этому жуткому факту, подумала девочка. — Ты не хочешь меня видеть, Тоши… почему? Почему?» Больше ни разу не обернувшись к ней, не уделив ей ни полсловечка, госпожа Хоно и Тоши двинулись прочь из квартала. Котомка и мешки нелепо прыгали у мальчика за плечами, костыль отбивал обречённый ритм по мостовой. Над кварталом Учиха поднималась ущербная луна, напоминавшая сейчас до блеска отполированный медный пятак.

***

Было уже очень поздно, когда Миюки, шумно раздвинув сёдзи, пробралась во внутренние комнаты. Она не заметила, как снесла притулившуюся в углу низкую табуретку — та с грохотом опрокинулась набок, и в помещении тотчас зажёгся свет. В проёме, ведущем в главный коридор, стояла бабушка Ай и обвиняюще смотрела на внучку. Старуха была одета в повседневное кимоно и выглядела очень бодрой, словно бы она ещё даже не думала ложиться спать, во взоре её, как всегда, сверкала неумолимая сталь. Подавшись вперёд и подняв выше над седой головой светильник, Ай сухо произнесла: — Миюки. Всё-таки ты снизошла до того, чтобы вернуться ночевать в собственный дом. Не испытав никакого стыда, девочка молча подняла голову и впилась в старуху тяжёлым ядовитым взглядом. — А для Тоши, значит, оставаться в этом доме уже преступление? — Так ты знаешь? — Ай нисколько не смутилась. Морщины, резко обозначившиеся у неё на лбу, казались золотыми в свете тлеющей внутри стеклянного фонарика свечки. Миюки молча, тяжело кивнула. — Что ж, тогда не имеет смысла скрывать правду, — спокойно произнесла старуха, — кто тебе рассказал? — Я встретила Тоши и госпожу Хоно на улице. Я заставила её сказать правду, — уклончиво ответила девочка. — Вот как, — Ай качнула головой, и её губы тронула жестокая усмешка, — я могла бы и догадаться, что эта женщина преступно мягка и не умеет держать язык за зубами. Пойми, Миюки, Учихам с твоим статусом знать об этом не положено. Она с трудом могла дышать: каждый вдох выходил рваным и сдавленным, её руки дрожали, а спина самопроизвольно гнулась. Взор её помутился, снова появились те самые роковые огненные круги. Лишь лицо бабушки Ай — невозмутимое, каменное, — она видела отчётливо, и это лицо возбуждало в ней ещё большее бессильное бешенство, больше схожее со звериным. — О чём таким, как я, ещё не положено знать, бабушка? — шёпотом произнесла она. — О чём? О том, как клан свободно жертвует своими собственными людьми, чтобы отвести от всех остальных позор? Я, кстати, не считаю поступок Тоши отвратительным… отвратительны вы… все вы, кто свалил на него ответственность за собственные просчёты! Лицо Ай и тут не изменилось, словно бы старуха не была подвластна эмоциям. — Подумай, о чём говоришь, Миюки, — спокойно произнесла она, — такими словами нельзя разбрасываться в местах, где тебя могут услышать. — И донести на меня Фугаку-доно? — огрызнулась девочка. Ярость душила её и как будто крушила рёбра, заставляя всё тело сжиматься. Она не могла стоять прямо, поэтому ей пришлось опереться о дверной косяк, согнувшись пополам и всё ещё держа бабушку под прицелом злобного взгляда. — Так? Чтобы он и меня признал недостойной… или какой там ещё… изгнал из клана? Конечно, вам легко разбрасываться теми, кто ещё не пробудил шаринган… — Это клановые порядки, Миюки, — сухо заметила Ай, несколько возвысив голос, — пока ты живёшь в этом доме, ты обязана уважать их и подчиняться им. Ты никто, чтобы выражать такие крамольные мысли. Если Учихи оставят тебя, ты очутишься между нами и деревней. Ты думаешь, что Коноха защищает нас и беспокоится о нашем благосостоянии? О нет… большинство людей в этом проклятом поселении ненавидит нас и мечтает от нас избавиться, а нам приходится терпеть, потому что больше нам пойти некуда… — Ай быстро облизнула губы и заговорила дальше, не позволив Миюки вставить ни слова. — И ты в случае своего неподчинения станешь всего лишь мусором, от которого будет очень легко избавиться. Точно так же хотели поступить с Тоши, но мы защитили его! Мы сделали всё возможное, чтобы обеспечить ему безопасность… — Лишив его дома и семьи?! — завизжала Миюки, не в силах больше сдерживаться. — Это — защита? Как вы только можете говорить, что защищаете его… да как вы смеете… я… я ненавижу эту деревню… Лицо Ай впервые поменяло выражение: губы её сжались, в глазах показалась сталь, и между бровей прорезалась глубокая складка. — Миюки, немедленно замолчи! Но девочку было не так-то просто остановить. Она ничего не слышала: слова бабушки заглушал бешеный шум крови в ушах. Сложившись пополам, она смотрела в пол, словно бы плывущий под её босыми ногами, и шептала яростным голосом: -… ненавижу этот клан… ненавижу эти гнилые порядки, которые позволяют вот так легко ломать жизни людей… — Миюки! Ты находишься в моём доме — подчиняйся мне! -… и весь этот мир… мир, в котором бездомные не могут найти, куда приткнуться… в котором родитель вынужден убивать детей… в котором людей насильно превращают в монстров… этот мир… я… ненавижу! Резкий удар по затылку отрезвил её. Пошатнувшись, Миюки неловко шагнула вперёд и обрушилась на колени. Не успела она среагировать, как последовал новый толчок — в спину, — и она растянулась во весь рост, туманным взглядом следя за остановившимися напротив больными ногами бабушки Ай. — Приди в себя! — гулко скомандовала та. — Я не позволю произносить такие грязные мерзкие вещи в своём доме… запомни хорошенько! — Я… я… — дрожа всем телом, Миюки силилась подняться — но на месте её удерживала холодная рука бабушки, расчётливо вдавливающая её в пол. — Я… я… — Подумай над своими словами, — Ай резко схватила её за шиворот и подняла на уровень своих кроваво-красных глаз с тремя чёрными томоэ, свернувшимися в узелки кругом зрачка. — Если бы рядом был ещё кто-то, их хватило бы, чтобы взять тебя на заметку и вскоре изгнать из клана. Те, кого Учихи действительно бросают, вскоре погибают, но с Тоши такого не случится. Его дети, если он когда-либо женится, вернутся в семью, а за ним самим мы будем постоянно наблюдать. Твой брат для нас очень важен… ведь он и мой внук. — Важен… как кто? — слабо спросила Миюки. — Как набор генов? Как потерянный шаринган? Как производитель, которого вы собираетесь использовать, чтобы наплодить ничего не понимающих детей и уже их использовать в своих целях? Неужели же тебе совершенно наплевать на него как на твоего внука, бабушка?! — ей было так больно, так тяжело на душе, что она готова была расплакаться. Ай поставила её на землю и отвернулась. — Ты уже чуунин, Миюки. Пора привыкнуть, что в этом мире приходится использовать всех — даже того, кого любишь. — Но я не хочу жить в таком мире! — отчаянно воскликнула она. — Ведь есть же настоящие чувства… как у учителя Минато и учителя Кушины друг к другу… я люблю Тоши и Мэзэо не потому, что они Учихи, а потому, что они — мои братья! Обито… Рин… Джуничи… они… — В чужую душу не заглянешь, — отпечатала Ай. — Если и есть настоящие чувства в этом мире, они только вредят нам. Помнишь, чему я тебя учила? Шиноби не имеет права показывать свои эмоции — они ведут его к погибели. С усилием сконцентрировав мутный, разъезжающийся взгляд на своей ладони, Миюки медленно сжала пальцы в трясущийся кулак. — Тогда… я лучше умру, чем буду ко всем относиться как к оружию. Скрипнули доски пола: Ай отвернулась и медленно пошла к выходу, унося с собой светильник. Дрожащий жёлтый кружок ускользал от девочки, будто проворный солнечный зайчик, и тьма смыкалась кругом неё, заключая в прочные холодные объятия. Миюки отчаянно надеялась, что бабушка остановится или хотя бы притормозит и скажет ей что-нибудь — хотя бы что-то, развеивая опасно сгустившийся мрак, — но Ай прошла дальше, будто бы позади неё никого не было, и стала подниматься по древней лестнице наверх, в свою комнату. Миюки поспешила следом (ноги её были совсем непослушными, будто бы сделанными из ваты), ухватилась за косяк и с надеждой всмотрелась в костлявую фигуру старухи. Лицо Ай по-прежнему было величественно спокойным, словно бы её дух ничто не возмущало, и двигалась она размеренно, будто бы какой-то отлаженный механизм. Перед внутренним взором Миюки снова очутилась беспомощная, согбенная фигурка Тоши, сопровождаемого госпожой Хоно: опираясь на свои костыли, он вяло ковылял прочь, всё дальше и дальше от неё, и мрак тоже съедал его — её единственную надежду, единственный путеводный луч. «Да неужели же и впрямь всегда… всегда мне придётся мириться с этим? — в ужасе спросила себя Миюки. — С тем, что шиноби используют друг друга и нисколько не сожалеют об этом? Неужели бабушка права и все мои знакомые такие? Не может, не может быть!» Она яростно затрясла головой и, не прекращая этого занятия, тоже поплелась по лестнице наверх, как только убедилась, что бабушка ушла и давно затворила за собою двери. Ступеньки отзывались на мягкие шаги девочки певучим поскрипыванием, которое, на удивление, попадало в такт её движениям. «Я точно знаю, что мир не такой, как говорит бабушка Ай. Пусть она думает себе, что пожелает, но я вижу, как относятся друг к другу Минато-сенсей и Кушина-сенсей. Они любят по-настоящему, и их невозможно представить друг без друга… потому что они искренни в своих чувствах. Аши-сенсей любила их обоих как брата и сестру, она даже погибла, лишь бы уберечь Кушину-сенсея — разве она пошла бы на такое, если бы жила, как должен, по мнению бабушки, любой шиноби? Рин любит Какаши: когда она смотрит на него, это читается по её лицу. Но она не навязывается ему, не пытается им манипулировать — просто помогает ему всем, чем только может, старается держаться рядом и наблюдать за ним, чтобы он не свернул ненароком в какие-нибудь непознанные дебри. Обито любит Рин — он мне все уши этим прожужжал, но не потому, что он выпендривается или просто так глуп, что не может отличить настоящей любви от простой влюблённости. Уверена, если понадобится, он её грудью своей заслонит, но убережёт от любой опасности. Я люблю свою семью и своих друзей. Я не стану делать ничего такого, что может причинить им боль, и пусть ради этого мне самой придётся пострадать, неважно! Я знаю, как дороги для меня эти люди. Если появится необходимость защищать их, моё тело будет двигаться само по себе, как это обычно и случается, если спасаешь важного для тебя человека. Именно поэтому я никогда не поверю в слова бабушки. Пусть думает, что хочет, для меня шиноби — не машины, а живые и чувствующие люди. Поэтому для меня не страшна миссия: я знаю своих товарищей, я уверена, что они меня в беде не бросят». Войдя в комнату, Миюки аккуратно притворила дверь и щёлкнула замком на ней, стаскивая с плеч куртку. В душе у неё наконец-то воцарилось спокойствие. — Никогда, — вслух произнесла она и слабо улыбнулась.