Ледяная душа

Какаши стоял напротив своего противника, не шевелясь. Идущий через правый глаз свежий шрам был хорошо виден замершему внизу шиноби, что никак не мог взять в толк, отчего мальчик глядит на него обоими глазами, ведь он должен был быть ослеплён хотя бы частично. А ещё стоящего внизу ниндзя немало настораживала холодность, исходившая от ребёнка — холодность, решимость и сосредоточенность, которую нечасто встретишь даже у опытных, много повидавших и многих убивших воинов. Это невольно внесло смуту в сердце мужчины, и он стал приглядываться к своему сопернику внимательнее, чем это следовало бы, по его мнению, делать, сражаясь с ребёнком. — Какаши… — донеслось из-под камня, — позаботься о Рин… Какаши нахмурился и решительно извлёк из ножен клинок из белой чакры — наследие своего отца. В глазах у него не было ничего, кроме холода и сосредоточенности — всего, что нужно сражающемуся шиноби. — Хорошо, — отозвался он и напрягся, готовясь к нелёгкой битве. Шиноби Ивагакуре не сдвинулся с места, когда Какаши неожиданно подлетел в воздух, занося клинок и яростно выкрикивая: — Последние слова! Мужчина с расчётливой холодностью отслеживал каждое движение своего противника. Он даже бровью не повёл, когда опасный клинок просвистел совсем рядом с его шеей: ему удалось блокировать удар так, что лезвие раскололось на части, оставив в руке Какаши лишь бесполезную рукоятку, и отшвырнуть назад соперника. Какаши сощурился и ловко сложил необходимые печати. Правую руку его окутало зловещее электрическое сияние Чидори, и взор сразу стал куда более жестоким и сосредоточенным. Его противник тоже не потратил даром время: из длинного, расширяющегося книзу алого рукава и из-под бинтов на другой руке показались острые, яростно сверкающие отточенные клинки. В полном молчании, нарушаемом только треском техники мальчика, шиноби набросились друг на друга. Мгновение — и тело с обессмыслившимися глазами, с маской бесстрастного равнодушия, вызываемого внезапной смертью, на лице покачнулось, загребло руками воздух и упало на землю лицом книзу. Чидори, окутывавшее руку Какаши, пропало, и сам он, тяжело дыша, воздвигся над убитым соперником. Спину того, точно напротив сердца, медленно разукрашивало расползающееся тёмно-бурое пятно. — Какаши! — радостно выдохнула Рин, когда мальчик, повернувшись, показался в поле её зрения. Она сидела возле камня, под которым лежал, закрыв глаза, Обито, и держала его за бессильно обмякшую руку. На ресницах у неё висели слёзы, и лицо казалось осунувшимся, значительно повзрослевшим после всех вынесенных горестей. Обито, от которого она не отходила ни на шаг, казалось, уже умер, и лишь отчаянная твёрдость, с которой он продолжал цепляться за пальцы подруги, выдавала в нём жизнь. Так как всё тело его было притиснуто к земле, он первым понял, что грядёт нечто весьма опасное. Почва в этой местности была достаточно нестабильна. После обрушения пещеры нагромождение камней, по которому перемещались в битве, погоне и преследовании шиноби, лишилось существенной опоры, и потому их падение стало только вопросом времени. Битва Какаши с шиноби из Ивагакуре только ускорила этот процесс: после того, как Чидори вонзилось в землю, по той стремительно побежали трещины, и даже внушительные валуны стали содрогаться в тревожных конвульсиях. Кругом Рин и Обито плясала и дёргалась почва, расползались огромные трещины, и пыль забивалась им в волосы, застилала взор, вызывая слёзы, неприятно щекотала открытые раны и царапины. Гулкий грохот наполнял округу, уже самые крупные камни начинали бесноваться, будто ожившие — а Рин всё сидела возле Обито, не отнимая своей руки. — Рин! — окликнул её Какаши, свесившись вниз и протянув девочке ладонь. — Надо уходить! — Но… Обито… Обито! — Рин всхлипнула и закусила губу. — Оби… то… Словно бы взволнованный звуками своего имени, тот крепче сжал пальцы Рин и негромко вздохнул, словно бы напоминая, что он жив и по-прежнему всё слышит. Мучительная судорога исказила левую половину его окровавленного лица. — У… ходи… — с трудом прошептал Обито, ворочая языком так, словно для него не было задачи сложнее. — Пожалуйста… Рин… уходи… Расцепив их пальцы, он уложил руку на прежнее место и затих. На глазах Рин снова выступили слёзы, скатившиеся по щекам, ниже — по фиолетовым татуировкам, — к подбородку. Вздрогнув, она быстро отвернулась и ухватила Какаши за руку с безумной, отчаянной силой. Какаши обернулся, и глаза его расширились в ужасе. Позади них стройной шеренгой появилось не менее полутора десятка шиноби из Ивагакуре. И все они, сложив одну и ту же печать, применяли Дотон, разрушавший и без того нестабильную почву под их ногами. Какаши отчаянно вцепился в руку сокомандницы, утаскивая её наверх — и оставляя внизу, под громадным валуном, придавленного к танцующей почве Обито, кругом которого уже валились с судорожным, ломким предостерегающим треском всё новые и новые камни. Один камень шлёпнулся совсем близко с его ногой — другой упал на колено, придавив его к земле и наверняка сломав кости. — Обито!.. — не то выдохнули, не то выкрикнули Какаши и Рин, в ужасе оглядываясь на оставленного товарища. Впрочем, Обито уже почти не было видно: стоило покатиться одному камню, как с грохотом посыпались и другие. Плотной грядой они валились, катились, падали вниз, погребая мальчика под собой. Через пару секунд от Обито остался только крохотный участок окровавленного лица — но вот, тяжело переваливаясь боками по грубой поверхности ската, обрушился, словно завершающий драматический аккорд в пьесе, самый крупный булыжник — и Обито исчез совсем — словно и не было его никогда. Исчез так, как положено исчезать шиноби — всего лишь орудию для удержания в руках власти. Инструменту, который покоряет города, страны и приносит славу кому-то — не воинам, лившим кровь потоками, не тем, кто слепо исполнял чужие пожелания, словно послушная игрушка. У инструментов не должно быть ни имён, ни прошлого. Поэтому не стоит удивляться, что о них никто и никогда не вспоминает. Клубы белого, удушливого, с пыльным привкусом дыма взметнулись над разрушенной долиной, качнулись, постепенно замирая, верхушки высоких старинных деревьев. Всё улеглось, открывая взору разрушенную пещеру и погребённую под каменными завалами низину, отыскать что-либо на дне которой не представлялось возможным. Рин прижала руки к груди и затряслась всем телом. Какаши упал на колени, и спина его судорожно задрожала. Из-под маски его раздавалось нечленораздельное бульканье, непонятное и гулкое, словно звуки кипящей воды под крышкой. Шиноби Ивагакуре, стоя поодаль, молча наблюдали за этой картиной и отчего-то не нападали: наверное, предоставляли соперникам, пусть и детям, пусть и доставившим столько хлопот, время проститься с павшим товарищем. Пусть шиноби и воспитывали как безжалостных убийц, почти все они имели понятия о чести, и пойти против этих понятий значило самих себя унизить, словно бы смешать с грязью. Но эти ниндзя уже готовились к схватке — они не собирались предоставлять ребятам много времени. Впрочем, Какаши уже пришёл в себя. «Обито…» Пальцы его ловко замелькали, складывая необходимые печати. Пересечённый шрамом шаринган Обито гневно и яростно, с отголосками кипучей ненависти всматривался во врагов, изучал их чакру и выискивал слабые места, просчитывая также все сильные стороны. «Это дзюцу… завершил ты», — про себя произнёс Какаши, в последний раз позволив себе вздохнуть с непередаваемой тоской и болью. Электрическое сияние окутало его руку. — Хо-хо! — удивился один из застывших напротив шиноби, в уважительном изумлении вскидывая брови. — Всё ещё хочешь сражаться? Даже в окружении? Ишь ты, смелый какой… В другую руку Какаши решительно взял кунай, подаренный ему сенсеем Минато перед уходом на сегодняшнюю миссию, и повернулся к Рин спиной, отгораживая её от врагов своим телом. Девочка в потрясении сидела на земле позади своего товарища, чуть приоткрыв рот и бессмысленным, пустым взором скользя по разорённым окрестностям. Казалось, она даже не понимает, кто она и где сейчас находится, почему рядом есть Какаши, но Обито — где-то под завалами. И было бы совершенной наглостью утверждать, что Рин не лелеяла такую надежду, будто бы всё происходящее с нею — это очередной кошмар сродни тем, которые она увидела, пока мучилась в гендзюцу. — Рин, я их задержу, — Какаши начал выпрямляться, фокусируя взор на ближайшем сопернике, — а ты беги. — Но… — девочка в ужасе подалась вперёд, на её ресницах задрожали слёзы. — Я обещал Обито, — неумолимо произнёс Какаши, не оборачиваясь. — Поэтому я буду защищать тебя даже ценой собственной жизни… Крепче стиснув в руке особенный кунай, он приготовился к прыжку. Рин неуклюже приподнялась с испещренной глубокими трещинами каменистой земли и в ужасе замотала головой. — Какаши… — Рин… — негромкий голос мальчика был серьёзен и глух. — Ты нравилась Обито. Ты была дорога ему. Он любил тебя. Поэтому я защищу тебя, чего бы это мне ни стоило. На лице Рин отобразился искренний ужас. — Но тогда, Какаши, я… — Я… — Какаши прервал её, выставляя кунай перед собой в боевой позиции, — когда-то был ничтожеством, готовым предать тебя… Вздрогнув, Рин отстранилась и опустила голову ещё ниже, прикрывая глаза. Она не предприняла ни единой попытки к бегству, всё так же молча и спокойно ожидая своей участи. Какаши подскочил вверх прямо перед нею, и несколько шиноби взвились над землёй напротив него. Треск и блеск Чидори снова ослепили её, перемешали все мысли в её голове. — Уходи, Рин! — яростно закричал Какаши. И всё кругом них неожиданно заволок мрак.

***

«Где это я?» Первая мысль показалась ему странной, поэтому он решил задать себе другой вопрос, не менее удивительный, но с точки зрения человека, очутившегося в таком причудливом положении, вполне уместный. «Я… я что, умер?» — Ками-сама, он очнулся! — возвестил радостный женский голос. — А то я уже думала, что придётся волоком тащить тебя к ирьенинам чёрт знает куда, даттебане!.. «Неужели это… учитель?» Ичиро медленно приоткрыл глаза: даже веки его не слушались, упорно слипаясь, он не имел никакой власти над своим телом, словно бы эта груда плоти принадлежала вовсе не ему. Перед его мутным взором расплывалось, танцуя замысловатый танец, всё, но после нескольких мгновений, проведённых в ожидании, он сумел увидеть звёзды, тёмное небо над собой, почувствовать жёсткую подстилку под собой и дуновение ласкового ветра, оглаживающего его по лицу с непередаваемой нежностью. Откуда-то слева неожиданно высунулось светящееся от счастья женское лицо, и тяжёлые алые пряди волос обрушились ему на нос, щекоча и вызывая в душе непреодолимое желание чихнуть. Ичиро попробовал подвигать руками — те были так вялы и непослушны, словно бы в каждом мускуле перекатывались металлические шарики. Ног он не чувствовал вовсе — словно бы их не существовало, в то время как он отлично мог видеть и собственные колени, и икры, и стопы. — Что… что… — забормотал Ичиро, не в силах сформулировать даже простейший вопрос: все его мысли спутались, и ему было тяжело выразить простейшее желание, примитивнейший интерес. Впрочем, Кушина-сенсей, нависшая над ним, поняла его вопрос и без детального пояснения. — Ты жив — пока это всё, что тебе надо знать, — пожав плечами, сказала она. Ичиро слабо шевельнулся. Перед глазами у него всплыли сцены недавней битвы. Он опять увидел Иошито, держащего круговую оборону возле самостоятельно возведённых баррикад, Миюки, носящуюся с Огненным шаром, потом услышал их крики, заметил льющуюся кровь и падающие мёртвые тела… содрогнувшись всем телом, Ичиро просипел: — Как… мы же… — Да, вы были в паршивом положении, когда я вас нашла, — согласилась Кушина, и её лицо несколько помрачнело. — Вас, несомненно, убили бы. Иошито исчерпал всю свою чакру и потерял сознание. Когда я прибыла, Миюки сидела под защитным куполом, который возвела с помощью фуиндзюцу, и пыталась привести вас двоих в чувство. Потом я вас вытащила отсюда и перенесла сюда, — Кушина осмотрелась, — это то самое место, где мы делали привал перед боем, если ты не помнишь. Для Ичиро все места сейчас казались одинаковыми: он мог видеть только небо, луну, звёзды да лицо учителя над собой, и его нисколько не интересовали окружавшие их деревья. — Далеко… мы от Конохи? — спросил он рвущимся слабым голосом. — Нет, — тут же покачала головой учитель, — но с раненым добраться туда будет сложнее. Тебе в любом случае придётся немного полежать в больнице, дружок. Мы подлатали тебя, пока ты спал, но мы всё же не ирьенины, и мы не можем гарантировать стопроцентное исцеление. К тому же, если побудешь в госпитале, выздоровеешь куда скорее. Ичиро прикусил губу: его совсем не радовала перспектива возвращения на больничную койку, казавшуюся ему тюремной. — Иошито?.. Миюки?.. — дабы сменить тему, коротко спросил он. Прежде, чем ответить, Кушина-сенсей нашарила рядом кожаную фляжку и прижала ту к губам мальчика, слегка приподняв его голову. Ощутив божественную влагу на своих спёкшихся губах, Ичиро начал жадно глотать, пропуская мимо губ ледяные капли, сжимая подстилку трясущимися пальцами и стараясь поддерживать фляжку самостоятельно, чтобы ни одна бесценная капля не пролилась мимо. Кушина-сенсей смотрела на него с жалостью и материнской заботой, пока поила, и в иное время это могло бы показаться мальчику унизительным, если бы он и сам не был так счастлив ощутить чьё-то тепло, чью-то искреннюю поддержку. Он пил, пока фляжка не опустела полностью, а горло его не увлажнилось хотя бы немного. Теперь он мог говорить свободнее, но всё же его не покидало ощущение, что воды было слишком мало. Кушина аккуратно вернула его голову на импровизированную подушку, которой, как мальчик успел заметить, оказался её сложенный пополам жилет, и устроилась рядом, скрестив ноги и изучая карту. Ичиро скосил на неё требовательный взгляд и повторил свой вопрос: — Где ребята? — В лагере, где же ещё, — Кушина не отрывалась от изучения карты, — Иошито был очень истощён, поэтому он сейчас спит. А Миюки… ей сейчас лучше побыть одной, поэтому я её не тревожу. Она сидит на границе лагеря и думает о своём… женщины нуждаются в молчании не меньше мужчин, даттебане… Ичиро устремил пустой взгляд в небо. Вся жизнь вдруг показалась ему глупой и совершенно бессмысленной штукой. — Значит… мы провалили миссию? — тихо спросил он. — Какаши… не справился? В горле его, совсем недавно увлажнённом водой, снова застыла та самая противная сухость. — Почему же, — вздохнула Кушина, — справился. Но… им пришлось понести потери, даттебане, — голос её утих, и она опустила голову, складывая пополам карту. От взора Ичиро не укрылось, что её руки слегка вздрогнули, а костяшки пальцев побелели. — Кто? — с трудом выдавив из себя это слово, спросил он. Кушина отвернулась. В свете неяркого костерка, танцевавшего в каменном кругу слева от неё, её алые волосы казались багровыми, а лицо представлялось серьёзнее, печальнее и старше. — Обито, — тяжело выдохнув, пояснила она. — Он пожертвовал собой, чтобы спасти Рин и разрушить мост Каннаби. Задача выполнена. С Какаши и Рин всё хорошо. Минато недавно связывался со мной с помощью телепортированного клона. Какаши был достаточно вымотан, поэтому он пока не пришёл в сознание. Рин… Рин особенно не пострадала, только она чувствует себя подавленной, даттебане. — Голос Кушины дрогнул, и она подобрала колени к груди, опуская на них голову. Ичиро рванулся вперед, опираясь на слабые, дрожащие руки и силясь поднять голову как можно выше, дабы взглянуть сенсею в лицо. — Вы ведь… ошиблись, правда? — выдохнул он в ужасе. — Как… Обито… почему?! — На миссиях ниндзя часто погибают, — отозвалась Кушина, не оборачиваясь, — я думала, что ты знаешь об этом, Ичиро. — Я не об этом! — в бешенстве закричал мальчик, раздирая горло. Его тело сотряс приступ мучительного кашля, и Ичиро ненадолго откинулся на свою подстилку, с ненавистью, окутавшей взор туманом, глядя в безжалостное небо. — Почему… почему его оставили там? Почему его никто не спас?! Ведь Вы же вынесли меня с поля боя, учитель, почему Минато-сенсей… почему Какаши… Рин… почему они бросили Обито, как какого-то… я… — он яростно втянул воздух носом, стараясь не расплакаться. Впрочем, его усилия были совершенно бесплодны: две противно щекочущие кожу слезинки уже спускались к уголкам его рта. Кушина-сенсей медленно повернулась к нему. В её взгляде была горечь, усталость и обречённая жалость, когда она коснулась его головы прохладной рукой, удобнее устраивая обездвиженное тело. — Этого не объяснишь так просто, — промолвила она устало, — дело в том, что Обито завалило камнями. Множеством камней. Его было совершенно невозможно извлечь оттуда. Когда Минато прибыл, он мог спасти только Какаши и Рин. Поверь, всем им сейчас тяжело. Им ни к чему твои яростные обвинения, даттебане… — Как же… так?.. — выдохнул Ичиро. — Я всё ещё не могу понять, почему так происходит! Почему получается так, что… что мы теряем своих друзей… почему они обязаны гибнуть? Почему родители убивают своих детей и прикрываются благом деревни?! Я… я не понимаю… почему всё так?! Грустная улыбка коснулась губ Кушины, и она повела плечами, снова отодвигаясь от него. Взгляд её устремился к небу, к тому самому чудовищному, бесстрастному, равнодушному тёмному небу, на которое глядел и Ичиро, на мерцающую среди туманных завихрений крошечную звёздочку, похожую на крохотный осколок стекла. — Если честно, — сказала она после небольшой паузы, — я сама… давно задаюсь этим вопросом. И я никак не могу найти на него ответ. Я не знаю, почему наш мир устроен так, Ичиро, и я сама хотела бы, чтобы мне кто-то объяснил, зачем нужны все эти жестокости и несправедливости, почему люди предпочитают строить власть на обломках ненависти и насилия, но мне кажется, что этот вопрос из ряда тех, ответы на которые можно найти лишь самостоятельно. — Кушина-сенсей, но… — Я ведь сказала: я не знаю, даттебане, — негромко промолвила она. — Но… раз уж все пороки не поддаются объяснению, то вполне логично, что и самые лучшие человеческие побуждения для нас тоже часто остаются загадкой. Это та область, в которую лучше не влезать. Вот что двигает историю — именно наши сердца и наши души, ничто иное. И если мы хотим создать лучшее будущее… то мы и сами должны стать немножко добрее… немножко снисходительнее, немножко внимательнее… чутче… мягче. Но я не знаю, как возможно сохранить такую душу в мире, где убийство других людей становится способом к существованию. Мне всегда казалось, что система, строящаяся на подчинении могущественных хвостатых зверей, использовании людей как сосудов для них и других — как бесчувственных автоматов для сражений ужасно неправильная. — Но как её исправить? Как?! — дрожащим от ярости и боли голосом спросил Ичиро. Кушина негромко вздохнула. — Я верю, — упираясь взором в ту самую звезду, вздохнула она, — что однажды настанет такой день, когда появится на свет человек, которого наша странная система не изуродует и не исковеркает. Сначала он будет такой один, и ему очень непросто придётся в жизни. Но он сумеет изменить всё, и тогда на свете начнёт появляться больше его последователей. Они уже не станут убивать, мучить друг друга, они будут верить в лучшее будущее и идти к нему, не соступая с правильного пути, как это сделали мы. — Но ведь, — тихо сказал Ичиро, — какая гарантия, что это вообще случится… хоть когда-нибудь? — Это обязательно должно произойти, — уверенно отрезала Кушина, — то же самое я сказала и Миюки, хотя она, наверное, даже не услышала моих слов. Сейчас она нуждается только в одиночестве… лучше пока оставить её в покое. Ичиро повернул голову вправо. Где-то далеко-далеко, на полянке, залитой лунным сиянием, сидела, прижав колени и голову к груди, сгорбившаяся фигурка — сидела, не двигаясь, словно вылитая из стали. — Будь сильным, Ичиро, — напутствовала его Кушина, поднявшись со своего места, — скоро мы вернёмся домой. На глазах у него учитель мягко подступила к сидящей на траве Миюки, опустилась рядом и безмолвно обняла ту за плечи, прижимая к себе. Миюки по-прежнему не двигалась — лишь изредка её спина подрагивала, точно верёвочный мостик, по которому переходят волнующиеся люди. «Я постараюсь… постараюсь изменить этот мир, — пообещал себе Ичиро, закрывая глаза, — я не могу ждать… я должен действовать. Я хочу защитить своих друзей. Я не хочу никого из них больше терять. Обито… наверное, я тоже виноват в том, что случилось. Мы в этом все… виноваты».

***

«Где… я?» Этот вопрос был первым, что он себе задал, приоткрывая глаза. Веки осторожно размыкались, позволяя проклятому додзюцу обозреть мир, свет вызывал слёзы и режущую, противную, словно бы осколочную, боль. — Хм-м, — протянул молодой человек с растрёпанными волосами, сидевший рядом, — похоже, он очнулся. «Я знаю, кто я, — промелькнула мысль в голосе, — я Хатаке Какаши… и я снова на этой же самой стоянке… словно бы мы никуда и не уходили…» Остывающая к ночи земля приятно холодила его спину даже сквозь мягкую подстилку. Он лежал на спине у корней старинного дерева, под которым расположился также и учитель Минато, и задумчиво смотрел вдаль, в непостижимый и невероятно прекрасный тёмно-фиолетовый купол высокого неба — купол, к которому были прикреплены, словно украшения, ласково подмигивающие маленькие звёздочки. Уже совсем смерклось, но луна ещё не взошла, и место, где они сидели, освещалось лишь неяркими созвездиями да слабо пылающим поодаль костерком, который сенсей Минато развёл в нескольких метрах от спящего Какаши. Впереди темнел жуткой громадой валун, на котором учитель разговаривал с Обито ночью о чём-то, что Какаши не сумел подслушать, да его тогда и не интересовали любые вещи, не связанные с выполнением задания. Сейчас он многое отдал бы за то, чтобы узнать больше об этой беседе, об Обито. Понять снова, ещё лучше, каким другом он был награждён, какого друга он потерял. После всего пережитого камни вызывали у него неприятную ассоциацию, поэтому Какаши отвёл взор и прижмурился. Ему вообще сейчас было очень тяжело — куда тяжелее, чем после ранений на миссиях, чем после провала ответственных заданий. Это новое чувство, родившееся внутри него, нельзя было охарактеризовать как сожаление — скорее, это была глухая, тупо режущая вина, свербившая где-то внутри него, словно надоедливый дятел, словно жук-короед, медленно, но верно подбирающийся к сердцевине дерева. — Сенсей… — прошептал Какаши. — Но… как? Минато поменял позу и протянул Какаши свой особенный кунай и пояснил негромким серьёзным голосом: — Печать на этом кунае — часть моего дзюцу. Я чувствую, когда он брошен. Какаши с трудом сел. Все мышцы его после жестокой схватки болели, и ему стоило больших усилий занять устойчивое положение на гладком скользком камне. — Значит… враги… — с трудом забравшись на валун к учителю, потерянно спросил мальчик. — Да. Я их уничтожил, — коротко ответил Минато. Наступило молчание. Какаши смотрел себе под ноги, изо всех сил сдерживая рвущееся из горла бессмысленное обвинение. Он понимал, что это уже не имеет значения, что он поступил бы неблагодарно и нелепо, поддавшись эмоциям, но всё же ему не удавалось заглушить собственный внутренний голос, который с яростью вопил где-то в застенках его души: «Если бы Вы пришли раньше, этого не случилось бы! Где Вы вообще были, пока Обито там погибал? Если бы Вы пришли хоть немного… хоть чуть-чуть раньше, мы смогли бы спасти его… он сейчас был бы с нами, со своими друзьями… пусть нам и пришлось бы очень торопиться, дабы спасти его жизнь, я уверен, у нас получилось бы добраться до госпиталя… отыскать свободного ирьенина… Если бы Вы не опоздали, учитель, всё было бы совершенно иначе! Если бы я не был таким помешанным на правилах идиотом, этого вообще не произошло бы…» Тяжкое молчание оборвала резкая мысль, выстрелившая внутри его распалённого сознания. Сжавшись и резко распрямившись, Какаши выдохнул: — А Рин? Что случилось с Рин?! Минато молча протянул вперёд руку, указывая на крохотную фигурку, еле видную впереди. Рин стояла посреди густой травы, воздев голову к небу, и казалось, будто бы все мирские дела и проблемы её нисколько не интересуют. Она напоминала жертву гендзюцу, которой была совсем недавно: неподвижная, апатичная, — и только неустанно работающий шаринган Обито подсказывал Какаши, что потоки её чакры текут так, как полагается здоровому и свободному шиноби. Она была в куда более страшному плену, нежели иллюзии, — её захватила в свои оковы печаль. Наверное, она тоже винила себя: за то, что попалась врагу и вынудила мальчиков идти к себе на выручку, что не она оказалась под валуном, когда Обито оттолкнул прочь Какаши в рушащейся пещере, за то, что не смогла сдвинуть камень с тела друга, за то, что прислушалась к его просьбе и лишила его глаза; за то, что не осталась рядом до конца и не умерла под завалами тоже. Такая смерть наверняка казалась Рин справедливой расплатой за всё случившееся сегодняшним днём. — Рин мне всё рассказала, — глухим голосом промолвил Минато, и его плечи слегка вздрогнули, — прости, что я не успел вовремя, Какаши… — Иошито с командой? — отвернувшись, гулко спросил мальчик, словно бы стремясь скорее сменить тему разговора. Минато тяжело вздохнул, покосившись на своего ученика с видимым беспокойством. — С ними всё хорошо, — тщательно подбирая слова, промолвил он, — Кушина нашла их в критическом положении. Иошито и Ичиро потеряли сознание, и Миюки в одиночку защищала их. Сейчас они все направляются в Коноху. Мы столкнёмся с ними, скорее всего, завтра, если они тоже решили устроить привал. «Кушина-сенсей смогла спасти своих учеников, — подумал Какаши, сжимая кулак до стона в костях, — она пришла именно тогда, когда была необходима, поэтому их сейчас по-прежнему четверо и они возвращаются домой спокойными… Почему же Вы… почему Вы, чёрт возьми, опоздали?! Жёлтая Молния, самый быстрый шиноби в мире… прозвища… бывают такими обманчивыми…» Отвернувшись от учителя, Какаши аккуратно спустил с валуна вначале одну ногу, затем другую, а после спрыгнул на землю — та отозвалась чуть слышным гулом под толстыми подошвами сандалий. Его измотанное всеми пережитыми опасностями тело ещё не восстановилось до конца, поэтому он пошатывался, и удерживаться в вертикальном положении ему было по-настоящему трудно. Схватившись за голову, Какаши опёрся дрожащей рукой о гладкий прохладный бок валуна, словно о плечо друга, и неуверенно поплёлся к своей подстилке, по которой растекался оранжево-алыми всполохами свет, отбрасываемый костром. Минато провожал его тяжёлым, блестящим в отблесках огня взором. Ему хотелось бы ещё раз извиниться, убедиться, что Какаши не держит на него зла, но он не стал повторять свои слова дважды. Ему отлично было понятно, почему его никогда не простят, и он знал, что сам ни за что не простил бы. Пусть внешне Какаши и Рин остаются спокойными и покладистыми, пусть они говорят, что понимают, как тяжело пришлось их учителю, пусть говорят, что знают: он примчался бы к ним ещё скорее, если бы только сумел, — подавленная боль и тоска всё равно будут жить внутри них, поднимать змеиную голову всякий раз, как кто-то напомнит им о мосте Каннаби. Минато знал: для шиноби Конохи победа на том мосту станет знаковым событием, и они обязательно вознесут хвалу молодому джоунину и двум его ученикам, почтят и память третьего как одного из павших героев. Впрочем, какое значение для Обито, уже умершего, погибшего под теми громадными завалами, может иметь поставленный памятник? Немало ниндзя пало в тяжких боях, немалому их количеству пришлось пожертвовать своими жизнями ради спасения близких, друзей — это и было единственной искренней целью, ради которой люди обнажали оружие и с запалом бросались в битву. Имя Обито — лишь одно из многих. Какаши с трудом присел возле своей подстилки, откинул в сторону символическое тонкое одеяло и лёг, натягивая то до подбородка. Родной, невыразительный серый глаз его, и полыхающий алым проклятый шаринган Обито прикрылись одновременно, как единое целое, и мальчик задышал глубоко, ровно, словно бы спящий. Но Минато пристальным взором видел, как дёргались его пальцы, изредка протягиваемые к костру, в сторону Рин, ловил, как размыкаются веки, как полный муки взор устремляется к замершей на лугу девочке. Однажды, когда наступила уже глубокая ночь, и даже Минато стало клонить в сон, Какаши приподнялся на подстилке и, решительно распрямившись, побрёл в сторону девочки, рассекая шуршащее травянистое море. Намикадзе приоткрыл слипающиеся глаза и спрыгнул с валуна — земля отозвалась ему тихим, но внушительным, словно бы раздражённым, шорохом. Он видел, как Какаши неуклюже, будто бы с каким-то смущением или стыдом, приблизился к Рин и встал с нею рядом. Они не обменялись ни единым словом: Минато был в этом уверен, хоть его ученики находились от него на таком расстоянии, на котором шёпот не уловило бы даже тренированное ухо шиноби. Это мгновение было из ряда тех, когда молчание ценится превыше любых, даже самых искренних, утешений. Самому Минато рассказал об этом учитель Джирайя после того, как из трёх членов команды в живых остался только один — будущая Жёлтая Молния. Его товарищи пали стремительно, у него на глазах, защищая его и позицию, на которой они с небольшим отрядом шиноби чуть выше рангом держались, противостоя зверски наступающей волне ниндзя Кровавого Тумана. «Не вини в этом себя, — сказал ему Джирайя, когда все трупы были подсчитаны и упакованы в плотные, обезличивающие чёрные пакеты, сложены у стен укреплённой позиции. — Ты делал всё возможное ради защиты своих друзей. Я знаю, что сейчас, да и потом, мои слова будут казаться тебе бесполезными, потому что в глубине души ты всегда будешь считать себя виновным. Ты будешь говорить себе, что мог бы отклонить этот удар или принять его на себя, примчаться из другой точки поля в одно мгновение… Все мы через это проходили. Этот мир полон ненависти и боли от потерь. Теряя дорогих тебе людей, ты всегда винишь себя в этом, и груз твоей боли скапливается у тебя за плечами, пока не становится мучительно тяжёлым. Мужайся, Минато, и не переставай защищать тех, кто тебе дорог». «Теперь у меня остались вы двое и Кушина, — подумал молодой человек, устремляя внимательный взгляд на Какаши и Рин, застывших вместе на лугу, — и я буду стараться изо всех сил, чтобы уберечь вас. Какой же я буду учитель, если дам умереть тебе, Какаши, или тебе, Рин?..» Отвернувшись, он провёл рукавом по глазам — на плотной ткани остался еле видный тоненький влажный след. Ночь поглощала округу, стирая следы вчерашних потрясений, подготавливая округу к новому дню. До рассвета оставалось два с половиной часа.