Ледяная душа

Тихая ночь всё ещё царствовала над округой. Костёр еле тлел, потрескивая чуть слышно и как будто устало, и кругом него лежали, свернувшись, точно сонные котята, Кушина и Миюки. Обе они укрылись своими куртками, подложили под головы кулаки и дремали, часто подёргивая носами и шевеля пальцами свободных рук, точно бы прислушиваясь к каждому шороху природы даже в таком беззащитном состоянии. Они словно не доверяли своим часовым: Ичиро и Иошито, которые сидели здесь же, невдалеке от слабо копошащихся языков пламени, и хмуро глядели друг на друга сквозь их танец. — Значит, это всё-таки правда, — негромко сказал Иошито, покачав головой. — Я видел эти завалы. Бьякуган не мог меня обмануть. Миюки всхрапнула, будто разгорячённая лошадь, и её слипшиеся, блестящие мокрые ресницы дрогнули, а веки чуть-чуть приподнялись, открывая белок глаз. Ичиро и Иошито тотчас же отползли от девочки подальше, отстраняясь одновременно и от костра, и продолжили беседу уже в более приглушённых тонах, хотя, казалось бы, они не могли говорить тише. — А Обито? — чуть шевеля губами, выдохнул Ямамото с какой-то безумной, глупой и бесполезной надеждой. — Его… — Я не искал тело целенаправленно, — Иошито пожал плечами, — вдобавок, там было столько трупов, столько следов чакры… я не мог хорошо сориентироваться. Но раз первая половина рассказа правдива, другая тоже не будет ложью. С другой стороны, нам стоило бы ещё спросить себя, зачем Кушине-сенсею и сенсею Минато нас обманывать? Это уже произошло, Ичиро. Обито мёртв. Ямамото дёрнулся, ниже опуская голову. В его глазах застыла серым занавесом скорбь. — А я-то всегда считал его никчёмным идиотом, — полушёпотом промолвил он, покосившись в сторону Миюки. — И думал, что стану героем куда раньше него. А он… он столько всего сделал, в то время как мы с тобой просто попали в беду — и всё. — Он поступил так же, как это сделал бы на его месте любой порядочный шиноби, — в голосе Иошито послышалась сталь, — и я не стану превозносить его за его поступок, но в то же время не буду умалять и важности того, что Обито сделал. Если бы не он, нам пришлось бы пожертвовать куда большим количеством людей. Он выполнил своё предназначение. Жаль, конечно, что так быстро. Он был хорошим товарищем: на него всегда можно было положиться. Ичиро вскинулся, словно бы ужаленный, и почти с ненавистью всмотрелся в спокойное, будто каменное, лицо Иошито и сжал в ладони горсть земли, словно бы собираясь швырнуть её в товарища. — Что… и это всё? Ты больше ничего мне сказать не хочешь?! Предназначение?! Ты считаешь, что Обито должен был там умереть? — Судьба, — повёл плечами Иошито, отведя взгляд, — никто из нас не знает её до конца. — Да что ты можешь, только болтать пафосные глупости, — прорычал Ичиро, набирая полную пригоршню земли в другую руку, — судьба, предназначение… это просто чепуха, белиберда! Я не верю, никогда не поверю, что человек — это… кукла какая-то… которая ничего не значит для целого мира, которой управляют… Светлые глаза Хьюги таинственно блеснули в отблесках пламени. Потянувшись к тугому узлу своего хитая, Иошито решительными, резкими и отточенными движениями освободил голову от повязки и отбросил со лба короткую, ровную чёлку. Ичиро, яростно скрёбший по земле ногтями, будто разгорячённый дикий зверь, тотчас же замер, подавившись своим резким вдохом, и отшатнулся от костра, едва не столкнувшись со спящей Миюки. Та перевернулась на другой бок, недовольно зачмокав во сне, и потянулась спросонья к рукояти куная, торчащего из почвы. Ичиро грубо потряс её за плечо, больше пробуждая, нежели успокаивая, и забормотал взволнованным голосом: — Не трясись ты так, Миюки, это я, это Ичиро, недомерок Ичиро… спи себе спокойно… Девочка ещё недолго повозилась на месте, прикусывая губу, а затем затихла. Веки её снова сомкнулись, но Ичиро долго не отнимал от её плеча руку, всматриваясь в обеспокоенное, напряжённое даже во сне бледное лицо, словно пытаясь понять, что сейчас снится Миюки, о чём она думает. На самом деле Ичиро, разумеется, только боялся повернуться к невозмутимо сидящему у костра Иошито и встретить взглядом проклятую метку у него на лбу. — Можешь отказываться замечать мою печать, — тихо сказал Хьюга и вслепую стал шарить ладонью по земле, пытаясь найти упавшую повязку, — она из-за этого не исчезнет. — Откуда… что это? Зачем? — прошептал Ичиро, медленно повернувшись и упрямо взглянув точно на лоб Иошито — на уродовавшую его бледно-зелёную метку. — Печать подчинения, — коротко объяснил Иошито, — её ставят всем членам боковых ветвей клана в бессознательном возрасте. Моё клеймо у меня выжгли, например, когда мне было полтора года. — Это… отвратительно… — прошептал Ичиро, — я просто не понимаю, какого хрена это надо делать с собственными соклановцами! — Из-за бьякугана, — коротко пояснил Иошито, — пойми, что цель нашего существования — охранять тайну додзюцу, защищать членов главной ветви. Чтобы мы не выходили из повиновения, нас и клеймят пожизненно. Наша чакра навеки связывается с чакрой главы клана и его родственников. Каждый наш шаг, каждый вздох и каждое движение отслеживаются, и если мы станем вести себя подозрительно, к нам применят особое дзюцу Подчинения. Оно вызывает нестерпимую боль в голове… чудовищную, — голос Иошито стал ещё тише, почти слившись с шёпотом ветра. — Если действие дзюцу не прекратить вовремя, то подпавший под его воздействие умрёт — быстро и мучительно. Наша судьба — быть защитниками главной ветви. Мы могли не хотеть этого, но нас не спрашивали. Все в мире шиноби — пленники правил, традиций, законов… — Иошито глубоко вздохнул, покачнувшись на месте. — Все, кто сейчас здесь, включая тебя, не имеют свободы воли. Я — раб главной ветви. Миюки — заложница своего клана, она не может сделать ни шага вне воли старейшин Учих и своих родственников. Ты обязан подчиняться законам деревни и страны Огня. А Кушина-сенсей — носительница самого могущественного из девяти биджу, Кьюби. Она — мощнейшее оружие деревни, по сути, к ней даже не относятся как к живому существу. — Биджу? Кьюби? Оружие? — завертел головой Ичиро. — Подожди, я ведь так ничего и не… откуда ты это знаешь? О чем вообще речь? — О сгустках чакры, именуемых биджу, или хвостатыми зверями, — негромко сообщил Иошито, — у нас в клане говорят, что они были созданы еще Рикудо-сеннином… — А это что за чел? Имя вроде знакомое… — непосредственно осведомился Ичиро с присущей ему развязностью. — Притормози немного, Хьюга, я что-то вообще не въехал… — Да ты по жизни не въезжаешь, — отмахнулся Иошито и сел, угрюмо подтянув к груди колени. — Чему ты учился в Академии? — Этому там точно не учили, — скривился Ямамото, — разве что о Рикудо рассказывали, но так давно, что я ни черта уже и не помню. — Забыли, — раздражённо выдохнул Иошито, — просто прими как факт, что Рикудо-сеннин, первый обладатель чакры и мифического додзюцу риннеган… — Это ещё что? — тотчас же осведомился Ичиро. Хьюга только повёл плечами и развёл руками, словно бы беззвучно расписываясь в своём незнании, и только пояснил: — Считается, что это самое сильное в мире додзюцу, превосходящее по силе и бьякуган, и шаринган и приравнивающее силы своего владельца к божественным. Так вот, Рикудо-сеннин в своё время зачем-то создал девять хвостатых зверей с практически бесконечным, с нашей точки зрения, запасом чакры и заставил их расселиться по разным уголкам земли. Там биджу нашли люди и стали запечатывать внутри себе подобных, получая, таким образом, мощнейшее, хотя и плохо контролируемое, оружие. Носители биджу зовутся джинчуурики и обычно выбираются из сильных родственников Каге или его доверенных лиц, чтобы уменьшить их шансы на побег. — Побег? Зачем это им сбегать? — взмахнул ресницами Ичиро. — Жить с хвостатым монстром внутри своего тела — это удовольствие намного ниже среднего, — пояснил Иошито, холодно поблескивая светлыми глазами, — хвостатые сотканы из ненависти. Они ненавидят всё, что их окружает, и всё время пытаются выбраться из своего носителя. Если им удаётся найти в сердце у того печаль, скорбь и злобу, они пользуются этим, чтобы ослабить сдерживающую их печать и вырваться на волю. Тогда джинчуурики умирает: он не может пережить разделение со своим биджу. А люди всегда плохо, настороженно относятся к тому, чего не понимают. Информация о биджу засекречена и не подлежит разглашению. Она передаётся во влиятельных кланах к таким шиноби, как я, только для того, чтобы мы знали, кого следует опасаться и как себя вести с носителем хвостатого. Правда, о том, зачем здесь Кушина-сенсей, осведомлены очень и очень немногие: она и так иностранка, к ней всегда было достаточно прохладное отношение, и если бы вдруг всплыло, что она ещё и сосуд для Кьюби, боюсь, ей просто не дали бы прижиться в деревне. Оба мальчика косо взглянули в сторону своего учителя. Свернувшись бдительным клубочком, Кушина спала, подложив уже обе руки под голову, а кругом неё из земли торчали рукоятками кверху несколько блестящих от яда кинжалов. Ичиро всегда удивлялся, как она не боится спать в окружении столь опасного оружия, а Кушина посмеивалась и утверждала, что своего арсенала она может не бояться. — Зачем говорить такое об учителе? — негромко спросил Ичиро, переведя на Иошито посерьезневший взор. — Как ты можешь называть её сосудом? Она тебе не бутылка какая-нибудь, а человек! Такой же человек, как и мы с вами! — Но в глазах Каге и всех, кто знает об её истинной силе, всё так и выглядит, — пожал плечами Хьюга, — я ведь сказал тебе, Ичиро: мы все здесь подневольные. Кушина-сенсей в ещё более жестоких тисках, чем мы трое. За ней неусыпно следят не только Третий Хокаге, глава АНБУ и глава «Корня», на неё направлены жадные взгляды чужих правителей и их приспешников. Помнишь миссию по захвату Иори? А Тоширо ещё не забыл? У них у всех была одна цель — то, что скрыто внутри нашего учителя. Они смотрят на неё только как на сосуд, и, конечно, это ужасно, но такова наша судьба. Мы её не выбирали, но, когда она уже упала на нас, с нею остаётся только мириться. Ичиро завозился на месте, яростно кусая губу. При этом он производил удивительно мало шума: ни Миюки, ни Кушина-сенсей даже не заворочались с боку на бок с подозрением пробуждающегося, — тогда как каждое движение мальчика было исполнено ярости и ненависти. — Какой же ты… какой же… — заскрипел зубами Ичиро, сжимая стонущие кулаки ещё крепче, — просто невообразимый… Иошито молча смотрел на него сквозь пляшущее в окружении камней слабое пламя костерка, не произнося ни звука. Он уже отыскал свою повязку и теперь неторопливо обматывал ткань кругом головы, скрывая чёлку и проклятое клеймо под нею. Теперь, когда хитай вернулся на своё прежнее место, Иошито стал выглядеть привычным и важным, как будто бы тот, кто сидел сейчас на его месте и демонстрировал печать на лбу, на самом деле им не являлся. — Это правда, — Иошито пожал плечами, — когда-нибудь, когда ты перестанешь уже закрывать глаза на правду, ты поймешь, что мы действительно все здесь — пленники. Так и положено: в любом обществе есть жёсткая иерархия, просто иные формации стараются не показывать, что кто-то — подчинённый, а кто-то начальник. Но по-иному, без них, не получится. Есть определённые устои, на которых уже много лет держится общество. Обычными людьми нужно управлять, как… как стадом овец или чем-то вроде того, иначе они разбегутся. Мы не понимаем, зачем мы собраны вместе, в этой деревне, если есть тут те, кого мы ненавидим, не понимаем, с кем вообще не хотим жить в пределах одного селения. Мы не в силах осознать даже всех тайных основ общественной жизни — куда нам размышлять о смысле жизни… Умолкнув, Иошито замер, пристально вглядываясь в небо, словно бы там стараясь найти ответ на свои многочисленные вопросы. Но небо оставалось таким же ровно-синим, таким же звёздным, молчаливым и загадочным, равно как и большинство явлений, случавшихся под его спокойным и отстранённым взором. — Ты просто… просто какой-то унылый, — выдохнул Ичиро, пожав плечами, — мне так кажется. — Меня не волнует, что тебе кажется, — отрезал Иошито, — ложись лучше и спи. Я покараулю до рассвета один. — Я совсем не… — Ты недавно ещё был опасно ранен и еле держался, — Иошито повернулся к товарищу спиной, укутываясь в свою куртку и натягивая её воротник почти до ушей. Его светлые глаза, вновь окружившиеся зловещими прожилками, холодно глядели на Ичиро сквозь пламя, и в них ничего нельзя было прочесть. Ичиро помялся ещё в течение нескольких мгновений, но затем, гулко выдохнув, тоже повернулся на бок и, не снимая верхней одежды, повалился на землю, поджав под себя ноги. — Спокойной ночи, Хьюга, — сухо бросил он через плечо. Но Иошито на эти слова никак не ответил.

***

Солнце стояло высоко над лесом. Деревья постепенно редели, расступаясь в стороны, как они всегда это делают в непосредственной близости от человеческого жилища, и потому свет проникал сквозь просветы между кронами и в них самих, отражался от толстых длинных листьев, скатывался на головы идущих ниндзя и забавными бликами танцевал у них в волосах. Казалось, яркий, полный сил день желал поиграть с возвращающимися домой шиноби — но те не чувствовали в себе желания веселиться, хоть и были они ещё молоды. Гуськом двигался отряд Узумаки, возглавляла который мрачная, неразговорчивая Кушина-сенсей. Сразу следом за нею шла, сунув руки в карманы и утирая лицо, Миюки, чьи глаза хмуро и угрюмо блестели из-под нависших бровей. За Миюки топал, озираясь по сторонам с безнадёжным видом, Ичиро, и замыкал цепочку Иошито, как всегда, пользовавшийся бьякуганом и не открывавший рта. Лес наполнялся живыми, радостными звуками: щебетом птиц, топотом торопливо пробегающих мимо животных, шёпотом лёгкого ветерка, танцующего на пригибающейся к земле густой траве, отдалённым шорохом шагов движущегося отряда, даже слабым, неуловимым для тренированного уха шиноби хлопаньем тонких крыльев бабочек. Кругом отряда Узумаки, однако, царила тишина: казалось, идущие люди распространяют тяжкое уныние, которое заставляло замолкнуть даже жизнерадостную, игривую сегодня природу. Миюки изредка осматривалась, будто бы она попала в новый мир и отчаянно выискивала в нём сходства со старым. На её лице не было заметно никаких чувств. Шорох, шум шагов. Тихий свист вдалеке. — Остановитесь! — скомандовала, подняв руку, Кушина-сенсей. Густой лесной покров в нескольких метрах от них наполнили таинственные звуки шагов. — Кто идёт? — резко осведомилась Узумаки, занимая боевую позицию. — Всё нормально, учитель, — не поворачивая головы, сообщил Иошито, — это просто отряд Минато-сенсея. В ответ на его слова ветки близстоящих деревьев раздвинулись, и на тропинку выбрался, отряхиваясь, молодой предводитель поредевшей команды. Лицо Минато, обычно тоже жизнерадостное и светлое, как и у Кушины, сегодня было омрачено печатью горечи. Глаза его потускнели, губы были крепко сжаты, и брови резко сдвинуты к переносице. Казалось, будто он многое хотел сказать Кушине именно в это мгновение, точно сейчас, но его что-то сдерживало. Следом за Минато показались и его ученики: Рин, бледная, шатающаяся, с серым от пыли и грязи, расцвеченным алыми пятнами крови фартуком, Какаши, угрюмый, молчаливый и даже более скрытный, чем обычно. Теперь от его лица на виду осталась только четверть: правый глаз, поскольку левый был прикрыт опущенной на одно ухо повязкой. — Кушина, — негромко произнёс Минато, зачем-то кивнув в сторону своего отряда. — Минато, — в том же тоне отозвалась она, словно в таком лаконичном обмене приветствиями не видела ничего удивительного или неестественного. Наступила тяжкая пауза. Миюки остановилась между Иошито и Ичиро, враждебно рассматривая выживших членов команды Намикадзе. Она смотрела на Рин и на Какаши с одинаковой неприязнью, словно бы позабыла о том, что первая совсем недавно была её единственной близкой подругой, и крепко сжимала кулаки. — Миюки… — Рин сделала неловкий, неровный шаг вперёд. Та тотчас же вздёрнула нос и резко отвернулась. — Идёмте, мальчики, — прошипела она сквозь зубы. — Нам нужно вернуться в деревню. — Учиха… — Ичиро ухватил её за плечо и, невзирая на яростное сопротивление, развернул лицом к Рин и Какаши. — Это уже не по-человечески… хорош, они не виноваты… Миюки замерла, словно бы оцепеневшая в одно короткое мгновение, и руки её задрожали ещё заметнее. Синие дорожки вен, оплетавшие кисти, проступили, взбугрились под кожей, глаза её налились кровью, и она напряглась, яростно цедя сквозь зубы: — Да?.. А кто тогда виноват? Кто?! — Это уже не имеет значения, — резко сказал Иошито, — что было, то прошло. Заканчивай, Миюки. Твои претензии совершенно бессмысленны. Миюки держала высоко поднятой голову, и её сокомандники, а также застывшие напротив Рин и Какаши, видели, что в глазах её горит пламя шарингана. Одно томоэ яростно пылало возле суженного чёрного зрачка, и радужка её была рубиново-красной, словно переливающий в неярком свете напольных ламп драгоценный камень. — Я никогда… никогда этого не забуду, — прошептала Миюки сдавленным голосом и, прижав руки к лицу, размашистым шагом двинулась прочь. Ичиро и Иошито ещё в течение нескольких мгновений провожали её взглядами. Миюки уверенно нагнала Минато и Кушину, которые шли во главе отряда, и пристроилась к ним, не отнимая ладоней от лица. Её походка была неровной, нервной, а сведённые плечи часто вздрагивали явно не из-за неровностей извилистой дороги. Наконец, Иошито повернулся к Рин и Какаши, которые так и стояли на одном месте, тоже всматриваясь в фигуру оставившей их Миюки, и негромко произнёс: — Простите её, пожалуйста. Рин спрятала взгляд и отвернулась, утирая лицо длинным рукавом. — Я её ни в чём не обвиняю, — тихо сказала девочка, — идёмте, сенсеи уже далеко впереди. Перегруппировавшись, отряд выстроился в две колонны, идущие бок о бок друг с другом. Рин встала в пару с Какаши и замкнула цепочку, Ичиро и Иошито зашагали в нескольких метрах позади Миюки, не спуская с неё встревоженных взглядов. Для Учихи, у которого только что пробудился шаринган, она вела себя на редкость адекватно. Хотя сами мальчики ещё никогда не видели воочию пробуждение великого додзюцу, по рассказам взрослых они знали, что у любых носителей шарингана, и без того не отличающихся особенной эмоциональной стабильностью, появление каждого нового томоэ вызывает резкий взрыв эмоций, выливающийся в нечто сокрушительное и бессмысленное. Говорили, что Мадара Учиха при пробуждении новой ступени шарингана впал в такое неистовство, что положил мёртвыми больше сотни воинов Сенджу, хотя дрался он в одиночку, отвлекая на себя основные вражеские силы. Миюки по способностям отстояла от своего легендарного предка так же далеко, как и Иошито отстоял от Рикудо-сеннина, но, тем не менее, мальчики предпочитали не спускать с неё глаз. Миюки точно была сейчас взволнована и разъярена, хотя она скрывала свои чувства, повернувшись ко всем спиной, и ребята вполне обоснованно боялись, что она может развернуться и напасть на Какаши как на предводителя отряда и обвинить его в гибели Обито. Время шло, команда двигалась всё дальше по лесу, а Миюки держала себя в руках. Минато и Кушина почти не оглядывались на своих бывших учеников: они вели всю колонну назад, в деревню, и их руки часто соприкасались. Когда вдалеке показались ворота Конохи, пальцы Минато вдруг дрогнули, и Кушина ласково переплела их со своими. Миюки воззрилась на сенсеев так, словно они совершили нечто аморальное, запыхтела и задрожала. Ичиро напрягся, пихая Иошито локтем, но ничего страшного так и не произошло. Потрёпанные, усталые и подавленные ниндзя вышли на широкую дорогу, выводившую ко входу в деревню — на ту самую дорогу, по которой ещё совсем недавно на эту же миссию уходил и Обито. Не расцепляя рук с Минато, Кушина повернулась к ребятам и негромко промолвила: — Ну вот мы и дома, даттебане!.. Идёмте, скорее! — Ворота распахнуты настежь, — сухо сказала Миюки, злым взглядом шныряя по окрестностям, — что успело перемениться, пока мы отсутствовали? — Взрыв на мосту Каннаби потряс врага, — объяснил Минато, как будто бы нарочно проигнорировав злость в голосе девочки, — силы шиноби Ивагакуре отступили, чтобы перегруппироваться, поэтому сандайме-сама дал разрешение открыть ворота, как это было раньше. Миюки дёрнула плечом, чёрная запятая вновь проступила на фоне ярко-алой радужки. — Вот, значит, что случилось… я возвращаюсь домой, — с этими резкими словами она сделала уверенный шаг в сторону входа, но Кушина ловко поймала её за плечо свободной рукой и повернула ко всем лицом. — Ты никуда отсюда не пойдёшь без моего разрешения, даттебане, — во властном голосе Кушины звучал отстранённый холод, — прежде, чем зарыться в клановые кварталы и начать страдать там в подушку, ты должна сдать отчёт о выполненном задании. После этого можешь прятаться у себя дома и плакать, как трусиха, позабыв о своей мечте стать куноичи. Ты уже чуунин, и я не могу надавать тебе оплеух за глупое поведение, хотя весьма об этом сожалею. Судя по твоим поступкам, ты не уяснила ни одного из правил шиноби, стало быть, я совершила глупейшую в своей жизни ошибку, когда согласилась взять тебя в ученицы. Минато тактично отстранился и, возглавив цепочку своих учеников, поспешно зашагал вместе с теми в сторону раскрытых ворот Конохи. Рин смотрела на Миюки через плечо, пока не вступила в деревню, и постовые не потребовали у новоприбывших удостоверения ниндзя. Иошито и Ичиро остались на месте, с неким потрясением и страхом глядя на Кушину. Та никогда ещё не отчитывала своих учеников с такой злостью и с таким разочарованием в голосе, поэтому не было удивительным, что у Миюки дрожали губы, а к лицу приливало всё больше стыдливой краски. Она молчала, кусая губу, отводила взгляд и выкручивала самой себе пальцы, покачиваясь на носках. — Я поняла Вас, сенсей, — негромко прошелестела она, наконец. Лицо Кушины оставалось серьёзным и хмурым. — Буду на это надеяться, — резко сказала она, — идёмте. Нам пора сдать отчёт. Миюки снова шагала впереди, словно бы стараясь отстраниться от окружающих. Иошито глядел на неё так, как будто узнавал в ней себя, которым он ещё совсем недавно был. Именно так он вёл себя вскоре после гибели маленькой беглянки из Узушиогакуре, которую он должен был защищать. Он считал виноватыми в случившемся всех, кого только встречал, и для него не имело значения, так ли это было на самом деле. Кушина-сенсей сердито поджимала губы и сдвигала ещё ближе друг к другу брови. В глазах у неё горела решимость и уверенность. — Не задерживаемся! — поторапливала она мальчиков. Тени, волочащиеся по сухой земле, постепенно укорачивались.

***

Гулко тикали старые часы, повешенные на потемневшую от дряхлости стену ещё в первые годы правление нидайме Хокаге. Каждый удар часов совпадал со стуком сердца — с резким расширением сосудов и последующим их сужением. Умер. Часы продолжали стучать. Теперь сердце заколотилось ещё чаще, его стук не попадал в такт с биением старого механизма — и этот причудливый, дикий диссонанс вызывал в горле тошноту. Непреодолимую тошноту. Обито погиб. Часы словно насмехались над этим фактом: она могла уловить, как они резко и торжественно печатают, будто бы по слогам растягивая эту жуткую фразу: О — би — то по — гиб. «А ты его не защитила», — язвительно добавляла какая-то злобная, подлая мыслишка в голове. О — би — то боль — ше не бу — дет. «И ты никогда не сможешь его увидеть». О — би — то те — перь труп. «Как и ты — морально», — подзуживала злобная частичка её собственной души в голове, что не могла угомониться, не могла перестать колоть внутри, причиняя ещё больше боли. Для Миюки не имело никакого значения, что сейчас говорит мерно попыхивающий своей трубкой сандайме. Сам старик, Кушина, Ичиро и Иошито напоминали ей восковые изваяния: она не видела в них жизни, хотя они и двигались, эмоций, пусть они и говорили, предоставляя отчёт. Наверное, она не могла этого заметить, потому что неосознанно, неугасимо пыталась найти хотя бы в них замену единственному ушедшему — Обито — но не могла этого сделать, ведь Обито умер. О — би — то по — гиб. О — би — то труп. Каждый слог причинял ей мучительную боль. Она хотела бы спрятаться от раздражающего боя часов, от гулкого и монотонного, чуть хрипловатого, как и у многих стариков, голоса сандайме, что угодно сделать, лишь бы не видеть их, не слышать. Спрятаться хоть где-то, где-нибудь, от раздражающего, раздирающего душу напоминания: «Обито погиб. Ты его здесь больше никогда не увидишь. У тебя нет даже тела, который ты могла бы оплакать. Поэтому ты всегда, краем души, уголочком сердца, но будешь верить и надеяться, что он чудесным образом спасся, не погиб под завалами и когда-нибудь вернётся домой. Быть может, это случится, когда ты уже перестанешь его ждать, когда ты начнёшь примиряться с этой мыслью. Быть может, это и вовсе никогда не произойдёт, потому что часы тебе не соврали, и он действительно сейчас… Мёртв. Погиб. Его раздавленное тело лежит под ворохом камней — там его могила отныне». — Жертв среди моей команды не было, как Вы можете видеть, сандайме-сама, — закончила рапорт Кушина, — мы все здоровы, кроме Ичиро: ему не мешает консультация у медиков. Он храбро проявил себя и отлично держался, пока мы шли домой, но этот яд весьма коварен: как бы чего дурного не вышло. Наклонив голову в знак согласия, Хирузен вытащил изо рта трубку и негромко согласился: — Да, пожалуй, ты права, Кушина. Отведи его в госпиталь. — Что? Госпиталь?! — тотчас заупрямился Ямамото. — Не хочу я туда! Не хочу! — Кто тебя спрашивать-то будет, а, даттебане? — в шутку напустив на себя грозности, осведомилась Кушина и, ловко ухватив Ичиро за воротник, потащила за собой к выходу. — Иошито, — она ненадолго задержалась на пороге, — проводишь Миюки домой? Девочка старательно избегала острого светлого взгляда Хьюги, отворачиваясь, прижимая голову к груди. — Мне не надо сопровождающих, — отрезала она. — Спасибо за приём, сандайме-сама. Кушина-сенсей, ребята, до встречи. Это был первый и единственный раз, когда ей действительно хотелось примчаться в клановые кварталы, спрятаться там и сидеть, пока душевные раны не затянутся. Быстрым шагом покидая резиденцию Хокаге, Миюки старалась отгонять от себя злые мысли о том, что этим ранам и не суждено затянуться — никогда. И даже квартал Учиха, который, казалось бы, и сам вымер, всё тоскуя по ушедшему навсегда прошлому, не сможет стать тем местом, что её успокоит. По правде сказать, Миюки и не знала, где ей искать себе прибежище, в котором получилось бы, не роняя чести шиноби, дать своим ранам затянуться. Она и не была уверена, что подобное место существует в реальности, а не только лишь в её воображении. Что его вообще реально обнаружить.

***

Тёмный вечер окутывал Коноху, словно бы тяжёлым тёмно-синим покрывалом. В глубине неба, мерцая, постепенно, друг за другом, зажигались маленькие серебристые звёздочки. Ветер холодел, становился всё более тихим и словно ласковым: он уже не мучил людей, резко проводя ледяными ладонями по их лицам, а подкрадывался сзади и шаловливо щекотал за воротником, взлохмачивал волосы, словно бы вынуждая поиграть с собой в какую-то непонятную, доселе не виданную игру. Две фигуры, почти не заметные на фоне сияющего небосклона, стояли, обнявшись, около старого кряжистого дерева, и смотрели на восходящую всё выше и выше луну — луну, светившуюся притягательным желтоватым светом. — Это всё случилось слишком неожиданно, — раздался тихий мужской голос, полный боли и сожаления. — Меня там даже не было тогда, но я не устану винить себя во всём произошедшем. Мне всегда будет казаться, что только на мне лежит ответственность за это. Я не могу заставить себя посмотреть Какаши и Рин в глаза без угрызений совести. Мне кажется… кажется, что я их предал. Вторая фигурка, чуть ниже и несколько изящнее, лишь плотнее прижалась к своему спутнику, словно стремясь передать ему всё своё тепло, всю свою любовь и веру в него. — Ты не должен так убиваться из-за этого, Минато. Ты выполнял свой долг и вёл себя, как настоящий шиноби. Временами случается такое, что приходится терять дорогих людей, и ты не виноват, что не сумел оказаться там вовремя. Ты защищал деревню, как и Обито. Уверен, он тоже гордился бы тобой, если бы был жив, даттебане… — Вот именно к этому мне труднее всего привыкнуть. Мой собственный ученик… погиб, — Минато сделал глубокий вдох, — быть может, потому, что я — плохой сенсей? И не научил его тому, что, возможно, спасло бы его жизнь тогда? Вот что меня мучает. Из всех членов седьмой команды больше внимания всегда доставалось Какаши. Я думал, это правильно: выделять лидера, гения, чтобы он вёл всех за собой, но сейчас понимаю, как глупо я поступил, потому что Какаши-то… Какаши не пропал бы и без моих советов. — Но у него есть иные проблемы, которые требуют учительской помощи, — живо возразила Кушина. — Не упрекай себя теперь: всё, что ты делал, было правильным, я уверена. Ты старался сделать из своих ребят команду, поэтому и отдавал больше своего времени Какаши. К тому же, любой учитель выделяет ученика, который схватывает всё на лету, и неосознанно склоняется к сотрудничеству с ним. В этом не было ничего плохого. — И всё же… я не могу себя простить. Не могу, — Минато громко выдохнул и поднял голову ещё выше, словно надеясь там, среди бесконечных спутанных клубков звёзд, углядеть что-то важное, что-то, что обязательно даст ему ответ на измучившие его вопросы. — И не пытайся сделать это сейчас, — шёпотом сказала Кушина, — всякая боль полезна, когда она сама собой проходит. Через страдания ты выносишь жизненный урок, который никогда не забудешь. Боль, что испытана не напрасно, делает тебя мудрее и сильнее. Не сопротивляйся тому, что сейчас чувствуешь, Минато. Я знаю, тебе очень тяжело, и я понимаю твои чувства. Наверное, примерно то же самое я испытывала, когда посланник от сандайме-самы привёл меня в кабинет, и там старик сообщил мне, что на Узушиогакуре было совершено нападение, что вся деревня и её жители уничтожены. Я долго в это не верила, ведь у меня не было рядом даже тел любимых людей. Мне и не хотелось верить, что за один несчастный день погибли все: мои родители, сёстры, дядюшка и тётушка, бабушка, дедушки… и я даже сейчас не верю в это. Какая-то часть меня хочет надеяться, что они таинственным образом спаслись, выжили… после того, как я повстречала Тоширо, это уже не кажется мне невероятным. И точно так же ты, Минато, будешь повсюду искать своего ученика — даже неосознанно, потому что ты не в силах поверить в его смерть. Это очень тяжело и очень трудно принять, особенно если ты одинок. Но ты… — её рука крепче сжала безжизненно повисшую ладонь молодого человека, — ты не один. Как ни повернулась бы судьба потом, что нам ни пришлось бы вынести, пожалуйста, Минато, запомни одно: я всегда на твоей стороне. Я всегда буду рядом. Склонив голову набок, он прижал к себе Кушину, и в глубине его глаз отразилось радостная, умиротворённая благодарность. — Спасибо тебе. Спасибо большое…