Ледяная душа

Тишина, темнота и усталая закатная тень окутывали знаменитое клановое озеро Учиха. Сегодня оно было совершенно свободно: никто не приходил тренироваться с самого утра, и это могло бы удивить. В рядах Учих подрастало всё больше юных ниндзя и куноичи, которые стремились доказать своим родственникам, а потом — и всей деревне, — что их нельзя недооценивать, что они сильны и в будущем станут теми столпами, на которых держится Коноха. Многие кричали, что изменят несправедливое отношение к Учихам, стоит лишь подрасти немного. Такая самоуверенность и стремление к великому свойственны лишь юным и опрометчивым душам. Таким же, как и Обито. Дерево мягко шумело над головой Миюки своей пышной кроной, солнечный свет струился сквозь прорехи между колышущимися листами и слабо похлопывал её по голове. Сияние светила становилось всё слабее с каждым часом: его время заканчивалось, и оно умирало где-то там, на западе, постепенно скрываясь за линией горизонта. На небе уже появилась бледная, точно бы стесняющаяся собственного появления, луна, но пока она ещё не напоминала о своём присутствии и скромно держалась в стороне, ожидая своего часа правления — пусть и недолгого, но торжественного. Постепенно темнело. В преддверии темноты начинали стрекота сверчки, где-то далеко-далеко затеяли перекличку старые, умудрённые годами филины. Воздух стал уже не свежим, как это бывает в нестабильный промежуток между днём и вечером, но приятно-прохладным, он как будто бы целовал Миюки: ласково и аккуратно, боясь её потревожить. Она сидела на одном и том же месте, бессмысленно, тупо глядя в воду. Если бы неожиданно рядом очутился кто-то, кого заинтересовало бы, почему она здесь находится, девочка смогла бы выдавить из себя лишь совершенно жалкое и никчёмное: «А вам какое дело?» — и продолжила бы грустно смотреть на колышущуюся озёрную гладь всё теми же пустыми, лишёнными всяческого выражения глазами. Мимо неё проплыл, покачиваясь на воде, оборванный тёмно-зелёный листок, похожий на крохотную лодку, потерпевшую крушение. Не сознавая своих действий, Миюки потянулась за листочком, набрала полную ладонь освежающе холодной воды, и оборванный тёмно-зелёный комочек скользнул промеж её пальцев, надёжно застряв там, точно в сетях. «И зачем я это делаю?» — тихо спросила себя Миюки, выудив листок из воды и озадаченно провертев его перед собственным носом. Никакие действия и слова уже не имели для неё своего смысла. Всё казалось странным, совершенно бесполезным и жалким. — Обито… Это имя сорвалось с её губ совершенно нечаянно, и, тем не менее, оказалось, что это было единственное слово, которое она сейчас хотела произнести. Пусть мысли её и были рассеянными, пусть она не могла собрать собственные ощущения в кучу и прислушаться к ним, — в глубине каждого, самого смутного, самого странного, непонятного, сильного чувства был он. Она думала бы о нём, даже если бы не желала этого. Но ведь именно об Обито она и хотела думать. Только о нём — сегодня и сейчас иные люди для неё не существовали. Умерший надёжно закрепился в её жизни и памяти и ушёл так неожиданно, что она совсем не успела подготовиться к этому. Хотя разве можно быть готовым к гибели дорогого человека? «У меня ничего не ёкнуло в груди, — рассуждала с собой Миюки, прокручивая несчастный листок промеж пальцев, — я даже не подумала, что с ним действительно случится нечто ужасное, когда видела его в последний раз. Я… неужели же это и взаправду случилось?! Помнится, я думала точно так же, когда погибли мама и папа и бабушка Ай сказала мне об этом таким торжественным голосом, словно бы она возвещала о начале инаугурации Хокаге, — утерев навернувшиеся на глаза слёзы, подумала девочка и поджала к груди колени. — Хотелось бы мне стать такой же железной женщиной, как и бабушка, и не плакать никогда, даже если очень хочется. Я бы хотела, как она, ничего не бояться, ничего не чувствовать. Но… я так не могу. Я потеряла дорогого мне человека, и поэтому мне хочется плакать. Пусть никто и не видит, но я ведь всё-таки плачу, верно? Я роняю свою честь Учихи, когда позволяю слёзам покорить себя. А ведь я теперь всё-таки Учиха. Я уже не бездарная Миюки, а Миюки-с-шаринганом. Всё случилось так, как и говорил Мамору: для приобретения шарингана необходимо испытать боль и ненависть, которые заставят всё твоё существо содрогнуться. Он пробудил глаза, когда прямо перед ним погиб его друг и товарищ. Я пробудила сегодня — из-за гибели… нет, я не хочу даже думать об Обито как о мёртвом! Он жив, живее всех живых, и сидит сейчас рядом со мной, тоже смотрит в воду… быть может, пускает по ней блинчики: у него это всегда здорово удавалось, в отличие от меня. Я его просто не вижу, не замечаю, но он обязательно придёт. Я знаю, что он придёт. Он всегда опаздывает, поэтому, наверное, его и не было с командой Минато-сенсея… они соврали… я хочу верить, что это всё было ложью! Обито нас нагонит… совсем скоро он придёт и сядет вот тут, рядом со мной, будет по-идиотски ухмыляться и просить прощения за такую долгую задержку, а я даже не смогу отходить его по голове, потому что буду слишком счастлива, что он вернулся…» Миюки судорожно вздохнула, укладывая листок на ладони. Огонёк солнца, еле выглядывающий из-за горизонта, уже почти совсем догорел, и от него ничего, кроме длинных и широких багровых лучей, не осталось. «Но ведь я же знаю, что это никогда не случится…» Ветер резко разбушевался кругом неё, словно бы разозлившись на что-то. Сильный хлёсткий порыв выдернул листок из её ладони и швырнул его назад, в озеро. Под листком, таким маленьким и жалким, распространились, постепенно расширяясь, чуть подрагивающие водяные круги. «Всё от нас уходит, — подумала Миюки, — всё. Как мы ни старались бы это удержать, рано или поздно нас покинет то, что нам дорого. Может быть, это будут друзья. Знакомые. Любимые. Родственники. Все уходят, только непонятно, куда, и за ними нельзя последовать. Можно только сидеть и ждать своей очереди. Или искать кого-то ещё, кто мог бы развеять одиночество и боль, но ведь даже самый большой дурак на свете должен понять, что определённого человека не заменит даже тысяча самых милых, умных и добрых на свете. Обито…» Всё, что происходило сегодня, всё, что случилось вчера, было для неё непонятным, неприятным и тягостным сном. Настоящим было другое: Обито, который сидел рядом с нею на залитом солнечным светом бережке, смотрел вдаль, на возвышающиеся где-то там, за пределами их поля зрения, горделивые каменные головы правителей деревни и радостно утверждал: «Я точно стану Хокаге! Самым великим из всех!» Как легко тогда было во всё это верить… Миюки прикрыла глаза, склоняя голову к груди. Сердце её билось теперь тяжело, каждый удар причинял ей неудобство, какое-то внутреннее тяжкое волнение. Обито, опаздывающий на миссию, бежал рядом с нею к воротам, не прекращая радостно улыбаться и что-то болтать на ходу. Его оранжевые очки весело посверкивали в солнечных лучах, да и сам он казался чем-то вроде маленького солнца, пусть у него и были традиционно чёрные, как и у всех Учих, глаза и волосы. Обито, сидя на их памятном валуне и свесив ноги, болтал ими, не отрывая взора от каменных лиц Хокаге. «Мы изменим порядок вещей! — утверждал он голосом, звонко звучавшим в её сознании, и голос этот не был ни приглушён, ни даже чуть-чуть притуплен временем и нынешней болью. — Я стану главой деревни, а ты — главой клана, и вместе мы приведём людей к новому будущему… К будущему, где войн не будет, где не останется места для всяких несправедливостей вроде тех, которые переживает клан Учиха сейчас. Ведь ты понимаешь меня, Миюки?» Она понимала его прекрасно, даже лучше, чем когда-либо, но не могла ему сказать об этом: ведь его рядом не было. Миюки рассеянно пошарила ладонью по земле рядом с собой. Место поблизости, место Обито, оставалось холодным: сюда никто уже давно не садился, и, лишённая солнечного света и тепла, почва быстро остыла. Совсем рядом послышался звук мягких шагов. Миюки тотчас оторвала ладонь от земли и настороженно обернулась. Позади неё стоял, внимательно её рассматривая, Инаби. Его лицо было суровым и жёстким, промеж бровей виднелась глубокая морщина, прибавлявшая ему несколько лишних лет в возрасте. — Ты здесь, — безо всяких приветствий сообщил Инаби, словно бы для него было нормальным не здороваться с людьми, особенно если он искал встречи самостоятельно, — я не думал, что ты придёшь именно сюда. — Что тебе нужно? — Миюки скользнула по Инаби холодным взглядом и тотчас отвернулась. Внутри её души поднималось самое настоящее раздражение: она не могла объяснить это странное чувство, не посещавшее её никогда прежде, но она и в самом деле испытывала нечто вроде отвращения и злости, когда смотрела на застывшего позади ни в чём не повинного Инаби и понимала, что его нисколько не опечалила гибель Обито. Инаби всё тем же мягким, вкрадчивым шагом пробрался ближе к ней и уже приготовился было устроиться, скрестив ноги, но Миюки резким, отточенным движением оттолкнула его назад. — Эй? — с возмущённо-вопросительной интонацией воскликнул Инаби. — Что… — Не смей тут пристраиваться, и всё, — глухо ответствовала девочка, — кругом полно свободного места. Инаби в течение нескольких секунд молча смотрел то на Миюки, то на берег озера, словно бы про себя удивляясь, чем один участок земли отличается от другого. Но, наконец, сообразив, что начать разговор не получится, пока он не сядет где-нибудь подальше от запретного места, Инаби выбрал для себя клочок почвы справа от девочки и сел там, по своему обыкновению скрещивая ноги и складывая руки на коленях. — Я хотел с тобой поговорить о том, что недавно произошло, — без каких бы то ни было предисловий сообщил Инаби и косо взглянул на девочку. Миюки недовольно двинула плечом. — А я, может быть, совсем не хочу это с тобой обсуждать. — Дело здесь не в том, хочешь ты или нет, — Инаби настойчиво старался поймать её взгляд своим. — Обито был нашим соклановцем. Мы не можем оставить его смерть без внимания. Особенно… при сопутствующих обстоятельствах… Миюки наградила его взором разъярённой волчицы. Секунда — и она уже развернулась, ловко ухватив Инаби за воротник его жилета чуунина, поднесла того к своему лицу, будто тряпичную куклу, и зашипела, вглядываясь в его тёмные глаза своими, налившимися проклятым алым сиянием, с завертевшейся кругом зрачка единственной запятой томоэ: — Да? Не можете оставить без внимания его смерть? Интересно, а это почему? Ведь именно вы, вы игнорировали его всегда, что он ни делал бы, унижали его своим невниманием, своим высокомерием! Что же такого, хотела бы спросить, успело стрястись, раз клан неожиданно поменял своё мнение?! Инаби молча смотрел в её глаза, и на лице его не шевелился ни один мускул. Казалось, что он ожидал именно такой реакции и ничуть не был ею удивлён. Холодные белые пальцы его сжали ладонь Миюки, заставляя ослабить хватку. — Отпусти, — негромко, но властно произнёс Инаби, — таким путём ничего не решишь. Девочка оскалилась, будто загнанный в ловушку зверь, и стиснула пальцы ещё яростнее, свободную руку приближая к невозмутимому лицу Инаби. — А что ты собрался решать, когда всё?.. Всё?! — её голос сорвался, и она отчаянно вздохнула, вздрагивая всем телом. — Зачем ты сюда пришёл? Чтобы наврать мне, как ты ценил Обито и как сожалеешь об его потере?! Мне не нужны лживые слова, да и ему они, если хочешь знать, вообще никогда уже не пригодятся! Просто уйди отсюда, оставь меня в покое, не трогай, дай побыть здесь… зачем ты сюда пришёл? Тренироваться? Кругом полно свободного места, выбирай любое, какое тебе только понравится, но меня… Обито… Тут её пальцы, сотрясаемые резкой судорогой, сами по себе разжались, и Инаби мягко опустился на землю, с привычным равнодушием оправляя тёмно-зелёный воротник своего твёрдого жилета чуунина. Глаза его вдруг тоже сверкнули и засветились рубиновым светом, кругом зрачка появились две томоэ. — Как видишь, мы можем говорить на равных, — заметил он, — если бы ты по-прежнему не обладала силой додзюцу, я не стал бы рассказывать тебе о подозрениях клана. Миюки снова отвернулась и сгорбилась, пряча лицо между коленей. — Мне наплевать на его подозрения, — пробубнила она, — глубоко наплевать, что они там о себе думают… и всегда будет… наплевать… — Ты не можешь отказываться от клана, Миюки, — наставительно произнёс Инаби. — Без него ты не проживёшь. Едва погасшее, алое пламя в её глазах появилось вновь, и она, резко выпрямившись, подскочила на ноги, яростно сжимая кулаки и нависая над Инаби так, словно собиралась его ударить. — Ах, значит, без клана я не выживу? — ядовито поинтересовалась она, скривив губы. — Тогда мне интересно было бы узнать, за каким чёртом вы прогнали Тоши! Какого чёрта вы лишили его, слепца, даже родного дома, в котором он жил всю свою жизнь! Мне было бы очень любопытно узнать ответ на свой вопрос! И лучше говори быстрее, Инаби, пока я не напала на тебя! Инаби безразлично пожал плечами. — Я не боюсь тебя, Миюки, — спокойно известил он, — ты намного слабее меня, и я уверен, что смогу одолеть тебя при любом раскладе. Поэтому давай не переходить на язык сражения и не тратить даром наше время. Я хотел сообщить тебе весьма важную информацию, но ты, кажется, не способна сейчас воспринимать её адекватно. — Я уже просила тебя, — устало сказала Миюки, — оставь меня в покое. Просто оставь и не говори ничего, раз ты и не знаешь иных слов, кроме «клан», «долг», да «Учихи». Я не хочу… не хочу слышать, что я чем-то обязана людям, лишившим меня брата и сейчас лицемерящим, утверждая, будто они всегда относились с уважением к моему другу… — Уважение всегда присутствует между членами клана, так как… — Ни черта подобного! — снова разъярилась Миюки. — Ты просто говоришь то, что тебе в уши напел дядюшка… — … так как обладатели шарингана заслуживают того, чтобы на них, как минимум, обращали внимание… — А остальные не люди, что ли? Инаби ненадолго замер с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, всматриваясь в Миюки так, словно бы им ещё ни разу в жизни не доводилось видеться, и он не понимал, почему именно его отрядили на переговоры с нею. Миюки яростно сопела носом, шаринган в её глазах не уставал гореть, словно жадное, бестолковое, не имеющее никакой цели, помимо разрушения, пламя. — Я хотел сказать вовсе не это, — оправившись, промолвил Инаби, — но ведь ты не позволяешь мне рассказать, с какой именно целью я пришёл. — Я не хочу тебя слушать, — Миюки опять отвернулась, — сколько раз я должна это повторить?! — Меня не волнуют твои желания. У тебя есть определённые обязанности перед кланом, которые ты получаешь, разбудив свой шаринган. Теперь, так как додзюцу ты обладаешь, ты получаешь официальное право присутствовать на всех клановых собраниях. Более того, это вменяется тебе в обязанность. — Очень интересно, — ядовито отозвалась девочка, — право, которое обязанность… это только Учихи могли выдумать подобную нелепицу, в самом-то деле… Инаби недовольно повёл плечами, но, быстро сориентировавшись, продолжил говорить. — Итак, уже сегодня был созван клановый совет, на котором было объявлено о смерти Обито. Ты там не присутствовала. — Мне нет нужды приходить к клану, чтобы услышать от него то, что я и сама знаю, — резко ответила Миюки. Инаби сделал вид, что задумался. Пальцами левой руки он медленно поскрёб собственный подбородок, а правой провёл по лицу, почти касаясь век — этот жест явно был намекающим, но Миюки его не заметила: она по-прежнему стояла к Инаби спиной и не скрывала, что с нетерпением ожидает его ухода. — Стало быть, ты знаешь и о том, что левый глаз Обито был пересажен в глазницу Хатаке Какаши, так? Инаби со спокойной, чуть лукавой улыбкой, свойственной его страшному дядюшке, наблюдал за немедленной реакцией Миюки. Теперь, когда она повернулась, на её лице отражались лишь растерянность и ужас. — Шаринган… Обито?.. — протянула она в недоумении. — Но… но… — Именно так, — Инаби важно кивнул, — думаю, что ты заметила: повязка прикрывает левую сторону его лица. На задании Какаши потерял глаз, но скрывает он вовсе не пустую глазницу, смею тебя заверить, а шаринган, который был отнят у Обито, лежащего под завалами, и подарен человеку, который не имеет никакого отношения к клану Учиха. — Не верю! — резко сказала Миюки, взмахнув рукой. — Пересадка активированного шарингана — очень сложная операция, её невозможно провести в полевых условиях без мед… Запнувшись, она широко распахнула глаза и в ужасе всмотрелась в безмятежное, непроницаемое лицо Инаби. Тот ничего не говорил, лишь глядя на неё своими безразличными тёмными глазами, и в уголках прямой линии его губ играла зловещая усмешка. — Именно, — в гулкой тишине, наступившей вслед за этими словами, подтвердил он, — Рин достаточно талантливый ирьенин, не находишь? Миюки прижала к груди трясущиеся руки, в её расширенных глазах отразился ужас, смешанный с неверием. — Нет… — она отчаянно замотала головой. — Нет, такого просто не может быть! Зачем бы они стали вытаскивать у Обито шаринган, когда можно было вытащить самого Обито?! — Сдаётся мне, что вытащить его самого они всё же не могли, — отрезал Инаби, криво ухмыльнувшись. В глазах его пылала ярость. — А потому, очевидно, решили, что великое додзюцу клана Учиха не может пропадать даром, и пересадили глаз Обито Какаши в надежде, что гений сумеет управиться с этим додзюцу. Вот только они не учли одного крайне важного обстоятельства… шаринган — наследственная техника клана Учиха. Шаринган принадлежит только нам, и мы не имеем никакого права позволять другим им пользоваться. Миюки сложила руки на груди, её глаза зловеще засияли. — И что ты предлагаешь со всем этим делать? — тихо спросила она. — Отнять глаз у Какаши? — Да, — кивнул Инаби, — именно это я и хочу сделать. Клан тоже считает, что лишь этот выход является наиболее благоприятным. Тень скользнула по их лицам и растеклась у ног, словно глубокая чернильная лужа. Миюки и Инаби стояли друг напротив друга, обмениваясь пристальными, оценивающими взглядами, и их окружала тишина позднего вечера, немало благоприятствующая зарождению чудовищных замыслов. — Хорошо, — Миюки опустила руки и глубоко вздохнула, — допустим, клан так решил, но где гарантия, что Какаши отдаст глаз? — А её и нет, — Инаби развёл руками, снова криво ухмыльнувшись, — более того, мы все убеждены, что Какаши изо всех сил будет цепляться за шаринган и никому не позволит его у себя отнять. Даже нам, хотя шаринган — это наше додзюцу. Миюки побледнела, и её ноздри стремительно раздулись. — Вы хотите отнять глаз силой?! — в её голосе зазвучал искренний ужас. — Нет! Это уже совсем из ряда вон! Я в этом сумасшествии участвовать не буду! Я… не надо! Какаши такой же житель нашей деревни, и он… — И он, если ты ещё не забыла, был именно тем, кто выжил, хотя должен был бы погибнуть, — железным тоном напомнил Инаби, не снимая ухмылки с лица. — Он просто… — После того, как Обито оказался под завалами, забрал глаз, — продолжал Инаби, посверкивая шаринганом, — спрятал тот у себя под повязкой и подумал, будто мы никогда об этом не узнаем! Хм, слишком низко он нас ценит! Благодаря бьякугану Иошито я понял, что Какаши украл наше додзюцу, и, естественно, немедленно доложил об этом Фугаку-доно. Такие деяния непростительны, Миюки. Сама подумай, что будет справедливее: оставить этот глаз у Какаши, не имеющего никакого отношения к нашему клану, либо пересадить тому Учихе, который нуждается хотя бы в одном шарингане… Девочка дрогнула и прижала к лицу ладони. Помимо её воли с губ у неё слетело: — Тоши… — Вот именно, — напирал Инаби, — Тоши сможет снова стать шиноби. Он вернётся в клан и будет жить рядом с вами, как это всегда было. Единственное, что ему нужно, это глаза, а глаз у нас как раз есть… правда, всего лишь один, но с одним шаринганом можно потрясающе проявить себя. Подумай об этом… на досуге, а потом скажи, с нами ты или нет. Ведь ты же понимаешь, мы в любом случае попытаемся вернуть шаринган. Девочка возвела на него слишком пристальный, чтобы быть внимательным, взгляд и спросила, едва шевеля губами: — То есть, вы готовы даже к самым отчаянным мерам? Лицо Инаби оставалось невозмутимым и холодным, в точности как и его кровь: кровь настоящего Учихи. Инаби негромко ответствовал, не отводя своего острого взора, полыхающего решимостью и ненавистью: — Если ты имеешь в виду насилие, по-моему, это было понятно с самого начала. — Но он же тоже из Конохи!.. — Миюки вздрогнула и зарылась носом в собственные сложенные чашечкой ладони. — Неужели же вы все уже забыли о том, что значит товарищество? О том, как оно важно, особенно в жизни шиноби? Неужели вы всегда думаете только о себе? Глаза Инаби разгорелись ещё ярче, словно бы из них посыпались искры. В одно мгновение очутившись вплотную к девочке, он схватил ту за воротник, сжал в задрожавших пальцах и приблизил её лицо к своему: потемневшему и исказившемуся. — А о ком ещё, — шипя, выдавливал он из себя яростные слова, — о ком, кроме себя, скажи, мы должны думать? О Конохе, которую ты почему-то так защищаешь? Присмотрись внимательнее, Миюки, к тому, что происходит у тебя прямо перед носом? Наш клан загнали в эту вонючую деревню, словно зверя — в силки. Нас держат под прицелом мягкой руки, техники Переноса Разума, Увеличения Тела, Теневой Ловушки и многого другого, и это позорно потому, что мы могли бы разбросать всю эту шушеру, всю эту шваль одним движением… но мы не делаем этого именно потому, что существуют такие, как ты, Мамору, Тоши и Обито: вы живёте в плену своих фантазий и не замечаете реальных проблем. Вы не видите, что нас унижают и гнут к земле, а если и обращаете своё внимание на такие проблемы, то предпочитаете отмахиваться и верить, что всё наладится само по себе… — Нельзя воевать против своих же! — раскричалась Миюки. — Неужели тебе мало крови, Инаби?! — Мне её никогда не будет достаточно, пока не очистится честь клана, которую пятнали многие годы трусы наподобие тебя! — рявкнул тот ей в лицо, оскалившись, будто хищник, и у Миюки встревоженно затрепетало в груди сердце. — Трусы?! С каких пор я стала трусихой?! — в ярости воскликнула она. — Может, ты мне это объяснишь, Инаби? — Трусы — те, кто поворачивается спиной к своему клану, — отчеканил он, не отстраняясь. Миюки чувствовала яростный жар, исходящий от его тела в таком количестве, словно бы Инаби был раскалённой добела печью. — Ты можешь не признавать, что положение критическое, но оно действительно таким является. Мы, Учихи, живём под каблуком у Конохи в вечном страхе, что ей в любой момент может не понравиться любое наше движение, и она пойдёт на нас войной. Первыми двумя Хокаге были люди из клана Сенджу, и их не стала бы мучить совесть, если бы они приняли решение нас истребить. Неужели ты думаешь, — губы Инаби задрожали, — что якобы миролюбивый сандайме действительно желает нам только добра? Ты жутко ошибаешься, Миюки! Он учился у Сенджу, он перенял все их повадки и подлые уловки! Он просто заливает нам уши воском, чтобы мы ему верили и сидели тихо, но на самом деле он готовит против нас очередную западню, и это понимает даже Шисуи, хотя он ещё совсем ребёнок. Нашим мнением не интересуются даже в вопросах, непосредственно касающихся клана… кто дал твоей подружке-медичке право касаться шарингана? — глаза Инаби расширились, и вид у него стал почти безумным. — Кто позволил ей пересадить его в глазницу человека, который и близко к Учихам не подходил?! — У Рин не было… — жалко оправдывалась Миюки. — Заткнись! — неожиданно грубо приказал ей Инаби и встряхнул ею, словно пустой куклой, чуть приподняв в воздухе. — Все эти глупости ты можешь рассказывать детям-одногодкам Шисуи, и то я не думаю, что они тебе поверят. Шаринган — это клановое сокровище. Мы вернём его, а ты никому ничего не расскажешь. Это наша семейная проблема, и если ты обмолвишься хоть словом, очень сильно об этом пожалеешь. Судьба Тоши будет казаться тебе райской, я обещаю, — Инаби ненадолго склонился над нею, гипнотизируя змеиным взглядом. — Ты всё поняла? Миюки слабо кивнула. В глазах Инаби снова зажёгся шаринган, и две томоэ кругом его зрачка были куда сильнее, чем её — единственная жалкая запятушка, которой она даже не гордилась, прекрасно понимая, что послужило катализатором к её пробуждению. Миюки предпочла бы навеки ходить с позорным прозвищем «Половинка Учихи», чем обрести силу такой ценой. Она предпочла бы вечно ждать появления шарингана, чем теперь, обладая им, выслушивать от Инаби вещи, что заставляли её кровь леденеть в жилах от ужаса и ярости. Инаби выпустил её воротник, и она, не успев сгруппироваться, тяжело рухнула на землю. В течение нескольких мгновений мальчик обмерял её расчётливым, злым взглядом, и ей даже казалось, словно бы взор его может колоться: сотнями, тысячами иголок, насквозь пронзающих дрожащее сердце. Наконец, он успокоился, деактивировал шаринган и сел рядом, задумчиво глядя на озеро — немой свидетель вспыхнувшей здесь яростной сцены. Природа ненадолго притихла: так всегда случалось в самые поздние часы. Теперь, когда Инаби заговорил снова, его голос был практически неотличим от шелеста растущей кругом упругой травы. — А знаешь… — Инаби покосился на девочку с усталостью во взоре, — на самом деле прислушайся к моим словам. Не забывай, что этот шаринган может достаться Тоши. — Вы ведь всё равно не вернёте его обратно, — гулко откликнулась Миюки, — вы выгнали Тоши за преступление, которого он не совершал. Не думаю, что старейшин будет так легко образумить. Инаби поднял с земли какой-то камушек и повертел его в пальцах. — Если поставить их перед фактом, они не станут снова бросаться вырывать глаза, — задумчиво произнёс мальчик. — Да и оставлять Тоши вне клана, чтобы он общался с простыми гражданками и другими шиноби, тоже не станут: сама понимаешь, когда у него появится хоть один глаз, они уже не смогут игнорировать тот факт, что все его дети, даже если и будут полукровками, всё равно получат шаринган. Я мог бы помочь тебе, если бы ты, конечно, тоже не оставалась в стороне. Миюки безжизненно посмотрела на озеро. По воде растекались ровные, чуть подрагивающие круги, словно бы кто-то бросил на гладкую, неустойчивую поверхность камушек. — Что от меня требуется? — тихо спросила она. — Пока — только ждать, — хмуро ответил Инаби. Его чёрный силуэт слабо вырисовывался на фоне совсем потемневшего неба. — Пока война не кончится, мы не сможем действовать. Какаши очень сильный шиноби, в случае с ним стоит быть крайне осторожными. Вдобавок, у него больше опыта, чем у Тоши, и умения лучше, поэтому в бою он принесёт больше пользы. А если и погибнет… — Инаби хмуро хмыкнул, — за ним следят мои призывные кошки. В случае чего они первыми подберутся к трупу и извлекут шаринган. Всё это казалось Миюки безмерно подлым, мерзким и грязным, но она никак не выражала своего протеста или даже отвращения. Молча глядя на озеро, она безжизненно кивала, готовая согласиться со всем, что ей скажет Инаби, лишь бы он уже отстал побыстрее. Словно бы почувствовав это, мальчик поднялся и напоследок смерил её внимательным взглядом. — Не задерживайся надолго, — тихо сказал он, — Ай-сан будет беспокоиться. — Да, — отозвалась Миюки, не в силах оторвать застывшего взгляда от озера. — Спокойной ночи, Инаби. Домой она пошла не сразу. Миюки не смогла даже точно сказать, сколько времени ещё провела на берегу постепенно остывающего под ночным небом озера, когда силуэт Инаби уже затерялся в густых неровных тенях. Возможно, она провела там не больше пяти минут, а, возможно, даже и час. Во всяком случае, поднялась Миюки только тогда, когда поняла, что и дальше сидеть на берегу озера безо всякой подстилки она не сможет, когда сентябрьский холод застудил ей руки, ноги и заднюю часть тела. Она не знала, о чём думала, пока сидела там в одиночестве и смотрела в никуда. Скорее всего, её мысли были… ни о чём. Она не концентрировала свои размышления, а просто болтала ногой, вздыхала и изредка утирала текущие из глаз слёзы. Ей казалось, что душа её умерла, лишив возможности испытывать хоть какие-нибудь эмоции. В клановом квартале ещё горели фонари, когда она побрела по улицам — к своему дому. Возле дома Обито Миюки ненадолго остановилась, всматриваясь до боли в глазах в неуклюжую, рыхлую громадину — ныне совсем вымершую и никому не нужную. Этот дом ещё вчера имел в себе какой-то огонёк жизни, но ныне этот огонёк затух безвозвратно, и угрюмые комнаты как будто бы обвиняюще смотрели на прохожих своими тёмными пустыми окнами. Миюки спрятала лицо в ладонях и быстро прошла мимо: она не хотела встречаться взором с жилищем друга, которое, казалось, упрекало её в бездействии, бесполезности — хотя какую пользу она могла там принести? Что она могла сделать ради спасения друга?.. В доме бабушки Ай всё ещё горел свет. Миюки вошла спокойно и совершенно бесчувственно, не собираясь извиняться за позднее возвращение и вообще хоть с кем-то разговаривать. Она надеялась, что дома никого не будет или она застанет только молчаливого Мамору — но в сборе оказалось всё семейство, и это выглядело достаточно странным, особенно учитывая тот факт, что за их спинами по-прежнему грохотала война. Бабушка Ай, Мамору и Мэзэо одновременно взглянули на неё, и Миюки поприветствовала всех безмолвным кивком. — Ложись и отдыхай, — приказала бабушка Ай, — думаю, что тебе это сейчас необходимо. Миюки никогда не думала, что услышит в голосе старухи сострадание, но сейчас её это нисколько не удивило. Мэзэо вдруг сорвался с места и сделал к ней широкий, неуклюжий шаг. В глазах его блестело беспокойство. — Миюки, я слышал о том, что произошло, — сбивчиво заговорил он, — я… я хотел бы тебе… Миюки скользнула по нему безразличным взглядом. Какая-то часть неё тепло улыбнулась от такой нежной братской заботы: не думала она, что ещё раз увидит Мэзэо, привыкшего перенимать повадки и манеры большинства Учих, действительно обеспокоенным, опечаленным, желающим хоть как-нибудь облегчить её горе. К несчастью, никакие старания мальчика не принесли бы желаемого результата, и он понимал это, хотя и рвался на выручку к любимой старшей сестре. Мэзэо наверняка обнял бы её или выразил свою привязанность ещё как-то, любым другим способом, оскверняющим хладнокровность и неприступность Учих, о которых складывали легенды, но бабушка и Мамору одновременно с неукротимой решимостью выставили на его пути сжатые в кулаки руки, загораживая дорогу к отступлению. — Ба… бушка? Нии-сан? — Не мешайся, Мэзэо, — сухо отчеканила Ай, и её глаза заблестели, — ты ничем не можешь помочь. — Спокойной ночи, Миюки, — сухо сказал Мамору ей, проходящей мимо с равнодушием смертельно больного и знающего об этом человека. — Я поговорю с тобой завтра, как только проснёшься, — добавила Ай, сверкнув тёмными, заметно поблекшими под грузом лет годами, и Миюки поняла, что ждать у себя бабушку ей следует на рассвете. — А пока отдыхай. Ваша миссия была достаточно трудной. В глазах Мэзэо, безмолвно следившего за уходящей сестрой, светилась мучительная боль.