Ледяная душа

Хотя Миюки никак и не извещала старуху Ай о своём пробуждении, та пришла, стоило девочке только приоткрыть глаза, словно бы бабушка почувствовала это сквозь стены и полы разделявших их этажей и комнат. Ай вошла без стука: она никогда не стучалась, если не находила это нужным, а, к сожалению, смысла просить разрешения на вход она не видела почти никогда. Ай прожила в этом доме куда больше, чем Миюки, чувствовала себя его полновластной хозяйкой и потому не считалась ни с какими правилами, твердившими, что юное поколение имеет право на уединение. Для Ай все всегда должны были быть готовы принять её, и страх перед неожиданным, но сокрушительным визитом строгой бабушки поддерживал в неаккуратных и расхлябанных в раннем детстве Мэзэо и Тоши истинное рвение к чистоте. Тоши. Это короткое слово, имя любимого бестолкового брата заставило сердце Миюки вздрогнуть, точно бы в него вонзили сонм ножей. Девочка перевернулась набок в своей постели, подкладывая руку под голову и стараясь снова смежить веки. Ей очень хотелось бы уснуть, но она никак не могла это сделать. Тяжесть всего, что было пережито два дня назад, обрушилась на неё монолитным камнем, как и при вчерашнем пробуждении. Ей не верилось, она и не хотела верить, что всё это действительно произошло с нею. Хоть она и лежала спиной ко входу, ей удалось легко уловить воздушное течение, что образовалось при открытии двери. Она даже знала, кто стоит на пороге, поэтому тут же, не глядя, села в кровати и приняла невозмутимый вид. Притворяться непоколебимой и сильной было очень сложно, в особенности когда изнутри боль и тяжёлая горечь, сдобренная чувством вины, рвали её на части. — Доброе утро, бабушка, — поздоровалась Миюки и спустила на пол босые ноги, оправляя ночную рубашку, — извини, что пришлось застать меня в таком виде, я не была готова к столь раннему визиту. Старуха хмуро изучала её блестящими тёмными глазами и ничего не говорила. Войдя, она тихонько затворила за собой дверь и протопала к окну, нелепо переваливаясь с одной ноги на другую, будто упитанная утка. Эта походка появилась у бабушки совсем недавно, поэтому Миюки могла предположить, что состояние Ай заметно ухудшилось с тех пор, как Тоши жил в семье, а Обито был жив. Странно было думать об Обито как о мёртвом. В глазах Миюки, не видевшей того обвала, не слышавшей его предсмертного хрипа, он оставался живым, но потерянным, и она не хотела разубеждать себя. Жить в плену иллюзий было куда заманчивее, нежели в реальном мире. — Пока можешь одеться, — заговорила Ай, выглядывая в окно. Над окрестностями ещё лежал мутный предрассветный туман, постепенно разгоняемый лучами солнца, которое пробуждалось где-то там далеко на востоке. — Я предупредила тебя о своём раннем визите… но, по-видимому, для тебя это время и впрямь ещё слишком раннее. Миюки вслепую нашарила на тумбочке свою форму и переоделась в неё. Пока миссий не было, она имела права носить гражданскую одежду, только лишь перехватывая протектором лоб и не забывая о кушаке или шляпе с гербом клана Учиха, но пока шла война, даже в самые спокойные деньки шиноби должны были быть готовы к отражению нападения или к немедленному, не занимающему лишнего времени на сборы, наступлению. Ниндзя Тумана славились своим умением подкрадываться исподтишка и наносить подлые диверсионные удары, а отношения с Туманом, как и с другими Великими Деревнями, у Конохи сейчас были весьма напряжёнными. Военное положение не отменялось ни на день, и для Миюки это сейчас выглядело странным: она не понимала, ради чего Обито пожертвовал своими глазом и жизнью, если всё осталось по-прежнему. В мире шиноби по-прежнему ненавидели, убивали и сходились в бессмысленных кровавых битвах. Ай, стоящая у окна, снова дала о себе знать, когда Миюки торопливо застегнула свой слегка подпалённый и замызганный с правого бока кровавой грязью жилет чуунина. Старуха повернулась и подошла к девочке, деловито заправляющей постель, вплотную, а затем мягко приземлилась на кровать и устремила в лицо внучки бесстрастный проницательный взгляд. — Как твоя миссия? Обе они знали, что истинная цель прихода Ай заключается вовсе не в том, чтобы проведать об успешности операции, которая была возложена на Миюки: все в деревне знали, что она завершилась успешно, но что при её выполнении пришлось принести жертвы. Тем не менее, по-иному Ай никак не могла подступиться к внучке: даже она считала немедленное упоминание смерти Обито как минимум неуважением и по отношению к девочке, и по отношению к нему самому. — Всё прошло неплохо, бабушка, — скупо ответствовала Миюки. — В нашем отряде никто не пострадал, но вот у сенсея Минато… да, я думаю, вы уже всё об этом знаете, правда? Даже Инаби в курсе. — Да, мы знаем, — тихо согласилась Ай, качнув головой. — Именно поэтому я хотела бы с тобой поговорить. Миюки резко сжала руки в замок, её губы задрожали. — Я не думаю, что мне действительно нужно обсуждать это с кем бы то ни было, бабушка, — тихо откликнулась она, — потому что шиноби не имеет права показывать свои эмоции, помните? Вы меня этому сами научили. Ай одобрительно улыбнулась. — Да, помню, и ты оказалась достаточно неплохой ученицей, хоть изначально я и думала, что из тебя не выйдет толку… И всё-таки о таких вещах лучше поговорить хоть с кем-нибудь. Когда боль поедает тебя изнутри, ты сходишь с ума. Я говорила тебе вытравить из сердца все чувства, но ты не тот шиноби, у которого это может получиться. В твоих чувствах и заключена твоя сила. Поэтому ты должна научиться лишь контролировать свою горечь и не позволять ей завладеть твоим сердцем. — Она уже завладела, — тихо ответила Миюки, — ведь именно поэтому у меня проснулся шаринган, верно, бабушка? В течение нескольких мгновений Ай и её внучка смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Лицо Миюки было невыразительным, совершенно бесчувственным, будто у статуи — будто у старой женщины, сидевшей поблизости с руками, сложенными на коленях, и тихо, размеренно дышащей. — Ты говорила Мамору, когда он пробудил додзюцу, — продолжала Миюки, — что шаринган пробуждается, когда Учиха испытывает ненависть и боль от потери того, что было ему дорого. Когда напряжение достигает высшей точки, происходит концентрация огромного количества чакры в глазных нервах, и шаринган активируется. Каждая новая стадия требует всё больших страданий… то есть… я правильно понимаю, что… Ай молчала с минуту, прежде чем ответить. По её безжизненному восковому лицу нельзя было сказать, о чём она сейчас думает, впрочем, такая маска обычно и украшала её — как истинный член клана, Ай не проявляла эмоций. — Знаешь, — медленно заговорила она, — необязательно лишаться дорогих людей, чтобы разбудить новые томоэ. Они появляются в минуты, когда Учиха сильно опечален, взволнован, когда он чувствует себя загнанным в угол и боится. Тогда, как ты говорила, происходит мощный выброс чакры, воздействующий на нас таким образом, что в наших глазах активируется додзюцу, — Ай повела плечами и горестно вздохнула. — Неужели нельзя разбудить шаринган без… без потерь и потрясений? Неужели обязательно нужно ненавидеть, чтобы он проснулся?! — дрожа всем телом, требовательно спросила Миюки. — Шаринган называют проклятым глазом, — сухо ответствовала Ай, возведя блестящий взор к потолку. — Я знаю… но неужели нет такого проклятия, которое можно было бы снять?! — Миюки ёрзала по постели, сминая простынь, и сжимала руки так, что костяшки её пальцев белели, а сами руки краснели, и под кожей проступали синие вены. Ай покачала головой и медленно перевела взор на кончики своих сандалий. Когда она снова заговорила, в её голосе почему-то слышалась неизбывная, но какая-то размытая печаль, такая, как у странствующих рассказчиков, которые за деньги услаждали слух путешественников, кормя их до отказа разнородными легендами, сказками и былями. — Нет… это совсем не то проклятие, от которого можно избавиться. Я расскажу тебе, что знаю сама, как рассказала это в своё время своим детям и твоему старшему брату, — Ай устроилась поудобнее, глубоко вздохнула и промолвила, словно бы делая поспешную прибавку к своей ещё не начавшейся истории: — Я узнала об этом от Мадары-самы, а он — от своего отца Таджимы. Когда Мадара-сама объявил о своём решении покинуть Коноху, я была одной из немногих, кто попытался его остановить. Я чувствовала, что без Мадары клан обречён на то существование, которое мы сейчас влачим по собственной глупости, а Первый Хокаге, — эти слова Ай процедила сквозь зубы, — утверждал, что не желает терять своего лучшего друга. Ками-сама знает лишь, что у него было на уме на самом деле, но он действительно попытался остановить Мадару, только тот не прислушался. Учихи относились к нему с подозрением. Не стану скрывать, что и я побаивалась Мадару-саму: он был слишком силён и слишком непредсказуем. Одно его существование уже всерьёз беспокоило будущего нидайме, и, естественно, Тобирама пытался избавиться от наиболее вероятного кандидата на пост следующего Хокаге. Если бы люди выбирали по силе, а не по лживой популярности, то у Мадары-самы просто не было бы противников. Тем не менее, он понимал, что встать во главе деревни после Хаширамы он не сможет, а оставаться на побегушках у Тобирамы, которого он всегда мог легко убить на поле боя, он не собирался. Об этом — и не только об этом — он рассказал мне, когда я пришла к нему домой и стала упрашивать, чтобы он остался. Наверное, — Ай чуть прикрыла глаза, — это был первый раз в моей жизни, когда я забыла о гордости. Словно маленькая капризная девочка, я вначале требовала, чтобы Мадара-сама остался, твердила, что он должен защищать клан, поскольку без него, без своего лидера, мы быстро станем стадом овец в кругу волков. Он в ответ предлагал мне собрать всех желающих и повести их за Мадарой прочь из деревни. Я думала, что смогу хотя бы задержать его, а потом дождаться помощи от Первого Хокаге, но, пока я носилась по клановому кварталу и просила людей последовать за Лидером, он уже принял своё решение. Когда я вернулась к нему, он собрал вещи и готовился к выходу. Тогда-то он и сказал мне, что проклятая сила Учих всегда будет для них непосильным грузом, что нас всегда будут преследовать, желая заполучить нашу силу. Ей не стоит завидовать, ведь обладание шаринганом ещё никому не приносило счастья. Ай сделала небольшую паузу. В течение того времени, что она молчала и отстранённо глядела прямо перед собой, будто погружённая с головой в омут прошедшего, Миюки сидела совершенно неподвижно. Хотя она и не понимала, какое отношение легенда о проклятии, лежащем на Учихах, имеет к гибели Обито, ко всему, что она переживала в эти страшные первые дни после утраты, она была увлечена мелодичным, хотя и чуть хриплым, голосом бабушки, её манерой разговора и мягкими, плавными жестами, которыми она украшала своё странное повествование. — Мадара-сама рассказал мне, — переводя взор на тотчас застывшую вновь Миюки, промолвила Ай, — что клан Учиха — прямой потомок Рикудо-сеннина. Рикудо-сеннин, если ты помнишь, был величайшим шиноби в истории и, как считается, первым носителем чакры. На самом деле это неверное убеждение. Самой первой обладательницей чакры, её прародительницей была Кагуя, Богиня Кролик. Она — самая могущественная куноичи в истории, хотя и появилась она задолго до того, как в мире образовался даже прототип системы, которая сейчас управляет нами. Кагуя обладала шаринганом и бьякуганом сразу, и, как говорится в старинных легендах, именно шарингана у неё не было изначально. Старинные поверья гласят, что принцесса Кагуя спустилась на землю с небес, и до сих пор никто не знает, откуда именно. Она хотела принести мир и спокойствие в стан людей, что вели бесконечные войны друг с другом, но её тогдашних сил не хватало, хоть и было их очень много. Тогда, отчаявшись, Кагуя прибегла к ужасному способу усилить своё могущество. Она осквернила Божественное древо, охранницей которого, как она говорила, была назначена, и съела плод чакры. Её силы увеличились многократно, и теперь даже целая армия ничего не смогла бы поделать против неё. В тот самый миг, когда Кагуя сорвала плод и вонзила в него зубы, во лбу у неё появился третий глаз, проклятый кровавый глаз, который мы сейчас называем шаринганом. Миюки глубоко вздохнула, словно бы вбирая в себя эту историю до последнего слова. Она поёрзала на постели снова, готовясь вставать, но бабушка, оказывается, ещё не закончила. Предание о Кагуе этим не завершалось, и Ай продолжала повествовать, словно бы сама сейчас находилась не в комнате с внучкой, а где-то далеко, вместе с проклятой принцессой, желавшей защитить людей от их же собственной бездумной кровожадности. — Кагуя смогла установить вечный мир на земле, но она уже не была той, кем являлась, когда спустилась с неба, — выдохнула Ай, и черты её старого лица посуровели. — Изначально желавшая править мудро и справедливо, принцесса потеряла голову от собственного могущества и стала символом безграничной жестокости и злобы. Люди уже не поклонялись ей как Богине Кролику, а боялись её и вполголоса называли демоном. Она не могла усмирить кровожадность своего шарингана, требовавшего боли и мучений, она упивалась собственным могуществом — и в итоге это привело к её краху. Сыновья Кагуи, Хагоромо и Хамура, войдя в возраст, узнали о жестокостях, чинимых матерью, и вступили с нею в бой. Сыновья не смогли убить свою родительницу, хотя и победили, и приняли решение запечатать её там, откуда она явилась, чтобы она больше никому не смогла навредить. Хамура отправился вместе с Кагуей в добровольное изгнание, чтобы быть её сторожем и собеседником, поскольку, даже несмотря на случившееся, он любил её как мать, а она любила его как сына. Второй же, Хагоромо, остался на земле и стал приводить в порядок территории, разрушенные во время их с братом долгой схватки с Кагуей. Он основал особое течение ниншу, которое базировалось на использовании чакры и должно было связывать людей друг с другом. И, как ты понимаешь, Хагоромо — это настоящее имя Мудреца Шести Путей, по-другому также известного как Рикудо-сеннин. Миюки замерла на месте, отчаянно кивая. Ей было мало этой истории, она желала, жаждала продолжения, но не могла сказать об этом. Пока она чувствовала, что Ай ещё далеко не всё рассказала, она не в силах была сорвать с собственных губ хотя бы один звук. Старуха же продолжала величественным, отстранённым и гулким голосом, всматриваясь в окно так, словно бы она не видела ни стекла, ни рамы, а только видневшееся за ним светлое небо. — По прошествии некоторого времени у Хагоромо появились два сына: Индра и Ашура. Младший сын был бестолковым и беспечным, но он умел ладить с людьми, и у него было много верных друзей. Старший же, Индра, был жёстким, холодным и сдержанным, и с окружающими он общался мало. Индра был гением в ниншу, именно он изобрёл печати, с помощью которых мы можем использовать свои техники. Почти все широко известные нынче дзюцу — его открытие и его заслуга. Индра владел всеми пятью стихиями и славился своей силой. Рикудо-сеннин уже входил в возраст и понимал, что должен завещать кому-то свои учение и владения, но никак не мог выбрать между двумя сыновьями. Наконец, он решил испытать Ашуру и Индру и отправил их на помощь к разным людям, дав абсолютно одинаковое задание. Братья должны были помочь людям найти воду, которая не была бы отравлена. Индра применил свой шаринган, чтобы заставить жителей это сделать, и вернулся домой гораздо раньше младшего брата. Ашура же вместе с людьми вырыл новый колодец, и многие сельчане за время работы стали его друзьями. Одна девушка, которую он там встретил, даже явилась с ним к Рикудо-сеннину и впоследствии вышла за Ашуру замуж. Люди же, которым должен был помочь Индра, после того, как иллюзия развеялась, перессорились из-за того, кто будет обладать колодцем, и убили друг друга. Рикудо-сеннин не смог оставить наследство человеку, не думающему о других, и назначил своим преемником человеколюбивого Ашуру, хотя тот и был против. Индра рассердился и ушёл из владений отца, но позже, вооружённый своим новым шаринганом, вернулся и напал на собственного брата, на собственного отца. Ашура с трудом смог победить Индру, и тот исчез снова, больше никогда не появившись рядом с Рикудо и его младшим отпрыском. Индра — родоначальник Учих, человек, что изобрёл ниндзюцу, которым мы сейчас пользуемся. Ашура — родоначальник Сенджу. С тех пор, как братья впервые вступили в бой, Учихи и Сенджу сражаются друг с другом. Мы, теряя дорогих нам людей и испытывая потрясения, пробуждаем шаринган. Сенджу обладают удивительной стойкостью, их главная сила — связь с деревьями и землёй. Мы не можем отречься от своей судьбы: у Учих в крови кипит ненависть, тогда как Сенджу, по утверждениям старых легенд, есть семья, живущая на любви. Впрочем, я, что видала этих демонов на поле боя, едва ли согласится с таким спорным утверждением, — Ай зловеще хихикнула и покачала головой. — Пойми, Миюки, что от своего проклятия мы избавиться не можем. Оно, как любят говорить Хьюги, наша судьба, а судьбу не выбирают. Девочка вскинула голову и яростно возразила: — Но судьбу можно изменить! Иначе зачем мы вообще тогда появляемся на свет… зачем мы что-то делаем, если, как ты считаешь, это не имеет никакого смысла?! — От Индры нам передалась его ненависть, — задумчиво ответила Ай, — ненависть кипит в наших жилах, пока мы не отомстим за своего предка и не восстановим свою поруганную ещё при нём честь. Так мне сказал Мадара-сама, прежде чем он развернулся и навсегда покинул деревню. Я его с тех пор больше ни разу не видела. Только слышала я о нём, да и то не самое лучшее. Одурманенный своей злостью, он, неприкаянный, бродил где-то вдалеке от Конохи, покорял деревни и тут же бросал их. Видимо, его всё-таки тянуло назад, к Листу, ведь иначе я и не знаю, зачем он попытался напасть на нас вместе с Кьюби, которого он подчинил себе с помощью Мангекё шарингана. — Он напал на деревню?! — ахнула Миюки. — Да, и именно в этой битве был убит, — холодно ответила Ай, — я не знаю, что именно произошло между Мадарой-самой и шодай на поле боя, поскольку меня там не было. В последний раз, как я уже говорила, я видела Мадару уходящим из деревни. Как сейчас помню: это было раннее-раннее утро, практически первые предрассветные часы. В воздухе я чувствовала свежесть, холод… такой приятный ласковый холод, — Ай усмехнулась уголками морщинистых губ, — и ещё… помню, тогда ворота Конохи были выкрашены в синий цвет, уж не знаю, почему, но это точно было так, я как сейчас вижу парнишку Иномару из клана Яманака, который вовсю трудился с малярной кистью и ведёрком в нескольких метрах от нас… интересно, и что же с ним сталось потом? — Ай сосредоточенно почесала переносицу, а затем с расцветшей на лице улыбкой сообщила: — Ах да, точно, я знаю, что с ним произошло. На Первой Мировой Войне, помнится, он вырвался в бой, хотя сам был ещё совсем зелёный, и ему оторвало руки и ноги, а голову своротило так, что шея сломалась, — Ай вздохнула негромко, — да, помню, я ещё шла за его гробом и удивлялась, как можно было быть таким болваном. Впрочем, юность всегда опрометчива, да и мы, взрослые, подчас совершаем куда более странные ошибки. Я никогда не признаю, что решение Мадары-самы уйти из этой деревни было неправильным, но скажу, что уходить без нас, без Учих, было бессмысленно. Когда Мадара-сама развернулся и двинулся прочь по дороге, у меня пробудилась последняя, третья, томоэ, — Ай сложила руки на коленях и сделала ещё один, но теперь завершающий, глубокий вздох. — Далеко не каждая потеря будет вызывать в тебе такие чувства, что шаринган станет улучшаться, Миюки. Скорее всего, тебе придётся вытерпеть бесконечное число ужасов, прежде чем появится хотя бы вторая томоэ, но сила, которую ты обретёшь, будет того стоить. Девочка стиснула край покрывала напрягшимися пальцами с проступившими под кожей жёлтыми костяшками. — Сила, основанная на ненависти? На желании… чего вообще вы хотите добиться своими действиями?! — она гневно всмотрелась в Ай, тяжело и хрипло дыша. — Зачем… зачем всё это нужно? Ай поднялась со скрипнувшей постели и сделала величественный жест рукой. Сейчас она походила на трагическую актрису на сцене театра, на исполнительницу главной роли, к которой прикованы завороженные взоры зрителей. — Оглянись кругом себя, Миюки, — звучно предложила Ай, — сейчас всё, что ты видишь, управляется с помощью ненависти. Ненависть заставляет людей тренироваться, самосовершенствуясь, благодаря ненависти мы изобретаем новые дзюцу, ненависть двигает прогресс. И в этом мире невозможно жить по-другому: люди должны желать крови врага, иначе враг пустит кровь им. Ты не имеешь права грустить, сомневаться и бояться: ты куноичи, ты Учиха. Обито уже мёртв, и ты должна двигаться дальше, иначе погибнешь тоже. Его смерть была благородной, как у настоящего шиноби, и тебе придётся постараться, чтобы сравниться с ним в героизме. Мёртвые уходят, но у нас остаётся память о них, а память порождает желание отмщения. — Обито точно не хотел бы, чтобы я кому-нибудь мстила, бабушка! — тотчас же возразила Миюки. — Не желающий мести будет убит. В мире шиноби выживает тот, кто не боится кровопролития и жестокости, — сказала Ай чуть слышно, — и не имеет значения, из мести или же ради самоутверждения. Развернувшись, она стремительно вышла и притворила за собою дверь, больше ничего не сказав удивлённо застывшей на постели девочке.

***

Минато спал тревожно вот уже вторую неделю — именно столько времени прошло со дня гибели Обито. Тринадцать дней, полных забот, четырнадцать ночей, отравленных тревогой и чувством вины. Несмотря на поддержку Третьего, Кушины и собственных выживших учеников Минато не мог себя простить, и ему казалось, что он вообще никогда не сумеет это сделать. Какой-то плотоядный хищный зверёк бесцеремонно выгрызал ему сердце изнутри, и он не противился этому вторжению: не было сил. К тому же, внутри Минато жила убеждённость в том, что его отсутствие на мосту, его слишком поздняя явка — причина гибели Обито, поэтому он уверил себя: наказание, которое он терпит, справедливо, от этой боли нельзя отказываться, отшвыривая от себя, как любую эмоцию или воспоминание, мешающее двигаться по проторенной тропе шиноби, убивающего, погружающего руки в кровь и не стыдящегося этого. Ведь тот, кто не убивает сам, будет убит. А жить хотелось каждому, и Минато не стал бы лукавить перед собой, утверждая, что ему не дорого его существование. Самого себя он ценил мало, но понимал, как важен он для деревни, ведь он был равен по силам трём саннинам и сандайме Хокаге. Он знал, что нужен Кушине, что Рин и Какаши он необходим сейчас как наставник. Как защитник, которого у них не оказалось на этой злосчастной миссии. Минато давно уже не мог сомкнуть глаза. Для него время тянулось бесконечной резиной, и он даже удивился, когда, взглянув на светящиеся часы в изголовье своей постели, понял, что стрелки сдвинулись с двенадцати на два с половиной. Приподнявшись, Минато откинул в сторону мягкое, холодное одеяло и выпрямился во весь рост. Ему казалось, что-то давит ему на плечи, и понимал, какой именно незримый груз на себе несёт. Сбросить эту тяжкую ношу удавалось лишь в бою, но и то ненадолго: стоило окончиться кровавой стычке, как знакомое давление вновь напирало на его плечи, и он с покорностью принимал свою участь, не позволяя даже слабому вздоху вырваться изо рта. Всё начиналось сначала. Протирая глаза, Минато подступил к окну. Он ютился в небольшом домике в квартале, который по давно заведённой в деревне традиции предназначался бесклановым сиротам — а именно таким он, Минато, и был. Своих родителей мальчик совершенно не помнил. Он знал, что когда-то у него, как и у всех детей, имелись мама и папа, но ему никак не удавалось воскресить в своей памяти их лица, запахи, движения, хоть какую-то характерную деталь. Они маячили бледным призраком на границе его подсознания и никогда не становились более материальными. Он даже не знал, где именно находятся их могилы. Оба Намикадзе стали жертвами во Второй Мировой Войне шиноби, погибли, когда отряд АНБУ Ивагакуре вызвал обрушение огромного куска почвы под ногами у диверсионного отряда Конохи. Более шестидесяти человек смешалось в этой чудовищной мясорубке, ставшей для них общей могилой. Откапывать тела не стали: они находились далеко за пределами Страны Огня, да и сражения тогда вспыхивали на протяжении всей линии фронта, и осуществлять транспортировку трупов было слишком проблематично. Минато побывал на месте общей могилы, где остались тела его близких, всего однажды: когда, едва став предводителем команды номер семь, повёл ту на миссию мимо места былого сражения. Ему даже не удалось надолго задержаться рядом с неровным земляным холмиком, уже поросшим бледно-зелёной молоденькой травой: подбежал Обито и стал тянуть учителя за собой, требуя как можно скорее добраться до пункта назначения и приступить к выполнению миссии. Минато и не знал, как зовут его мать и отца: мало ли было средних шиноби, погибших в бою? Их имена никто не запомнил, и рассказать о них мальчику было некому. Когда он был маленьким, то любил придумывать родителям имена и проговаривать их вслух, словно бы пробуя на вкус, и соединять с фамилией, проверять, красиво ли они сочетаются друг с другом. Уже тогда Минато неплохо понимал, что ждать семью, как это делали некоторые приютские ребятишки, не стоит, и не строил воздушных замков, чтобы не разочаровываться при их обрушении. Он концентрировался на тренировках, старался быть со всеми вежливым и старательным, а потому был замечен наставниками в детском доме и поставлен в очередь желающих стать шиноби и отучиться в деревенской Академии. Оттуда он выпустился тоже куда раньше сверстников, а по получении статуса генина обрёл и собственный домик. На самом деле это была небольшая халупка, состоявшая из двух комнат с ванной, кухней и кладовой и разваливающаяся от ветхости. Когда Минато впервые сюда вошёл, по углам бегали крысы, от стен отслаивалась штукатурка, в воздухе висела затхлость, а мебель почти вся износилась и стала непригодной для использования. Впрочем, мальчик не расстроился: лишь закатал рукава повыше и стал работать в поте лица, чтобы затем обустроиться со всеми присущими нормальным людям удобствами. Он никогда не завидовал Кушине, которая имела дом намного лучше: она жила в трёхкомнатных апартаментах неподалёку от жилища самого Хокаге, и тем вызывала волну зависти и неприязни в свой адрес. Многие сироты, знавшие её, недоумевали, отчего чужестранке оказываются такие почести, и их нисколько не удовлетворяли объяснения, которые предоставлял сам Хирузен. Он утверждал, что устроил девочку с такими удобствами лишь потому, что она являлась последней известной представительницей могущественного клана Узумаки, верного союзника Конохи в прошлом, а также ссылался на просьбы жены шодай Хокаге, якобы Мито-сама просила позаботиться об её дальней родственнице. Сейчас Минато знал истинную причину: сандайме желал держать Кушину рядом с собой, так как она была джинчуурики Кьюби и, соответственно, одной из главных целей любых врагов Конохи. Впрочем, близость к жилищу Третьего нисколько не помогла девочке, когда несколько диверсантов выкрали её в точности из-под носа у АНБУ и едва ли было не забрали с собой. Только чудом Минато удалось остановить похитителей и спасти девочку — с этого и началась их дружба, позже переросшая в любовь. И временами он ловил себя на том, что это чувство его даже немного пугает. Пугает именно своей неугасимой и безумной силой. Минато стоял у окна, застёгивая форменный жилет и попутно наблюдая за движением на улицах. Как ни странно, в столь поздний час оно наблюдалось и было достаточно оживлённым: шиноби сновали туда-сюда, зажигали кривые придорожные фонари и торопливо махали руками, словно подзывая кого-то. Минато напрягся, сжимая свой особенный кунай, но тут в отблесках слабого света на протекторе одного из бегущих проступил характерный символ Конохи, и молодой человек несколько расслабился, хоть тревога и не отпустила его полностью. Снаружи явно происходило что-то необычное и, скорее всего, даже страшное. Хорошего Минато не мог ждать в такое время, особенно если люди были столь шумными и суетливыми. Обычно шиноби даже великую радость встречали в молчаливом, но полном восторга молчании, и лишь какая-то тревога, весьма основательная, вдобавок, могла лишить их самообладания. Отворив скрипучую дверь, Минато выбрался на порог. Прохладный ветер был сух и даже несколько ласков, он нежно касался щёк молодого человека и щекотал его шею, словно бы призывая поиграть с собой. Но сейчас Минато было не до этого. Стремительно спустившись со ступеней, он приблизился к первому же шиноби, что обеспокоенно крутился возле не разгоревшегося пока фонаря, и громко окликнул того: — Эй, что происходит? — М… Минато-сан! — с радостным узнаванием в голосе воскликнул шиноби: совсем ещё молоденький, едва ли старше Обито и Рин больше, чем на три года. — Вы… честно сказать, очень вовремя, у нас тут такое дело… — Какое? — нахмурился Минато. — Что тут произошло? — Ну, если коротко, то мы в дерьме, — взволнованно отрапортовал юноша, и на лбу у него проступило несколько капель пота. — Понимаете, Цунаде-саму с отрядом ведь отправили на подстраховку Като Дана и его людей… Минато резко сжал кулаки и приблизился к докладывающему, с тревогой всматриваясь в его безусое, блестящее от волнения и ужаса лицо. — Госпожа Цунаде… — Не, не она, — снова зачастил юный шиноби, благоразумно попятившись, — вообще не она, но вот Дан… Помните его? — Помню… так он, значит… Юноша опустил голову, его плечи дрогнули, а в голосе послышались виноватые нотки. — Ну да… всё так и было. Он меня прикрывал, Минато-сан, и его там зацепило… очень сильно зацепило, короче. И… Цунаде-сама там что-то колдовала над ним, пыталась ему помочь, но у неё… ни черта не получилось, короче, — молодой человек обеспокоенно стал чесать у себя в вихрастом затылке. — И вот… мы забрали тело… тело Дана… и ещё нескольких наших… назад несём. — А что с позицией? — перебил словоизлияния мальчика растревоженный Минато. — Вы отступили? Юноша вдруг напружинился, вскидывая голову, и его глаза почти безумно заблестели. Он выглядел так, словно бы счёл, будто Минато нанёс ему оскорбление, упрекнув в трусости и бездействии, а потому заговорил с яростным жаром, стремясь скорее перейти в наступление и почувствовать себя уверенным. — А что нам ещё было делать: половину отряда перебили, ага! Сама Цунаде-сама ничего сделать не смогла… они просто сущие ублюдки, эти ребята, и их там много, а мы не дураки, в пасть к смерти лезть просто так, знаете… — Это не просто так! — воскликнул Минато, взволнованно сжимая правый кулак с ещё большей силой. — Это была очень важная позиция, которую ни в кем случае нельзя было передавать противнику… — Так, а что нам, помереть там всем надо было?! — не уступал юноша. Его глаза бешено сверкали. — Мы не Ваша команда, знаем, что на помощь никто не придёт, хоть и будешь просить, потому и действовали, как сочли нужным! К тому же, это нам Цунаде-сама приказала — с неё всё и спрашивайте, понятно! Только если сейчас к ней полезете, она Вам точно врежет, поняли? Минато замер на месте, в недоумении хлопая глазами. В голосе юноши звучала такая ненависть, словно бы стоящий напротив него человек был его врагом, но никак не союзником. А за спиной у него уже показалась тихая, скорбная процессия: шестеро носильщиков и идущая впереди женщина. Все они были одеты в форму шиноби, забрызганную кровью и жидкой грязью, разорванную на рукавах и коленях, опалённую, раскисшую под дождём, что шёл, не прекращаясь, на той позиции вот уже два с половиной дня, и на лбах у них поблескивали протекторами завязанные на затылке узлом хитай-ате. Люди несли носилки, закрытые за неимением простыни раскатанным свитком для призыва оружия, с которого после использования исчезли все печати, и на носилках лежало, бессильно свесив окровавленную руку, неподвижное тело. — Цунаде… сама… — прошептал Минато, останавливая свой взгляд на бредущей вперёд женщине. Для неискушённого наблюдателя она показалась бы совершенно спокойной, почти бесчувственной: её лицо невыразительно застыло, и стеклянный взор был прикован к земле. Казалось, ей совершенно всё равно, куда идти и что делать. С кончиков её волос капала дождевая вода, руки обессиленно повисли вдоль тела. Рукава её были бурыми от въевшейся в ткань крови. — Дан… — Минато с горечью взглянул на носилки. Цунаде вздрогнула, приподняв мутный взор, и, резко сменив курс, прошла мимо Минато, сильно задев его плечом. Носилки проплыли за нею следом и скрылись в густых ночных тенях, но за ними показались ещё одни… и следующие… Молчаливая процессия тянулась к госпиталю, а, точнее, к приютившемуся под больничным боком моргу, и Минато в оглушающем звонком молчании смотрел, как мимо него проплывают окоченевшие тела, закрытые свитками, одеждой товарищей, вовсе ничем не прикрытые. Так ознаменовалось начало нового дня в Конохе.