Ледяная душа

В кабинете Третьего Хокаге было сумрачно, тихо и холодно. Окна были распахнуты настежь, хотя престарелый правитель и не любил сквозняки, и холодные порывы взмётывали коротко остриженные, начинающие седеть волосы сандайме. Сарутоби не мог усидеть на месте: он расхаживал от стены к стене, изредка взглядывая с оттенком странного ожидания и сострадания на женскую фигуру, стоявшую напротив него в каменной, несгибаемой позе. Это была Цунаде: с отрешённым лицом и измазанными в крови рукавами, она тупо смотрела в окно, очевидно, не обращая особого внимания на то, что за ним находилось. Светлые волосы женщины, собранные в два низких хвоста, сильно растрепались, и кончики их тоже были окровавлены. На щеках её зависли, пристыв к коже, несколько багровых капелек, придававших ей причудливое сходство с членами клана Инудзука. — Значит, мёртв, — гулко произнёс Хирузен, ненадолго притормозив возле своей ученицы. — Да, — с поразительным спокойствием подтвердила Цунаде. — Именно так. — И… весь твой отряд тоже? — Да. Сандайме затормозил и скользнул по фигуре Цунаде ещё более тревожным взором, женщина не шелохнулась. Казалось, вместо неё перед старым правителем сейчас стоит неодушевлённый механизм, запрограммированный на сдачу доклада после выполнения (либо провала) порученной миссии. — Позиция оставлена? — Нами — да, — сухо сказала Цунаде. Застывший взор её карих глаз по-прежнему ничего не выражал. Хирузен круто развернулся, не добравшись до противоположной стены кабинета, и морщины на его лице разгладились. — Значит, — промолвил он с какой-то глупой надеждой, — на твоё место встали другие? — Именно, — Цунаде по-прежнему бессмысленно смотрела в пол, изредка смаргивая что-то прозрачное, светлое, повисшее на склеившихся густых ресницах. — Это был отряд под предводительством Орочимару и Джирайи. Они уничтожили противников на своих местах и направились на выручку ко мне. Теперь они сражаются на оставленной нами позиции. Недавно я получила доклад от Джирайи: он сообщает, что в ходе битвы наступил перелом. Объединённые силы Ивагакуре и Киригакуре отступают. — Кири объединилась с Камнем? — на этот раз в голосе Хирузена прозвучало беспокойство. — Именно так. Я заметила множество шиноби с хитай-ате деревни Скрытого Тумана в рядах наших противников, — промолвила Цунаде невыразительным автоматическим голосом. — Джирайя разбил их и прижал к реке. Думаю, они вскоре будут уничтожены либо запросят мира. Скорее, они полягут все до единого. Хирузен озабоченно покачал головой, возвращаясь на своё место — в центр кабинета, откуда он редко теперь уходил, предпочитая нарезать круги возле своей ученицы, что по-прежнему смотрела прямо перед собой, не проявляла никаких чувств и выглядела неживой, застывшей, будто каменное изваяние. — Пора заканчивать эту войну, — негромко сказал сандайме, — я уверен, уже все деревни истощили свои силы. — Тогда почему они продолжают сражаться? — в голосе Цунаде прозвенела почти что враждебная нотка. — Потому что они выжидают, — Хирузен вернулся за стол и, сняв шляпу, уложил подбородок на сцепленные друг с другом пальцы, словно раздумывая над чем-то. Поперёк его лба залегли глубокие извилистые морщины. — Они думают, причём небезосновательно, что, сдавшись раньше остальных, будут сочтены слабыми и помечены следующей жертвой. Киригакуре, например, всегда добивает побеждённых в войнах, это замечено многими поколениями. Война будет продолжаться, пока мы все не придём к решению запросить мира одновременно либо пока кто-то из нас не выдержит. Цунаде продолжала молча смотреть в окно, словно бы все далеко идущие выводы наставника её сейчас нисколько не интересовали. По кирпично-красной от крови погибшего Дана щеке её ползла, оставляя за собой бледный след, одинокая слезинка. В кабинете установилось холодное, тяжёлое молчание. Хирузен смотрел на Цунаде, изредка моргая усталыми глазами, и ветер свистел в полутёмном помещении, затейливо играя со шторами. Слабо мигал рассеянный свет, лучиками скапливавшийся в уголках комнаты, и гулко отсчитывали стремительно утекающее время старинные часы, повешенные на стену ещё при нидайме Хокаге. — Ступай на квартиру, — негромко сказал Хирузен, подняв взгляд на свою ученицу, — тебе надо отдохнуть, Цунаде. Женщина вздрогнула, словно сбрасывая с себя какие-то невидимые тяжёлые оковы, и несколько раз моргнула. В её взоре впервые появился некий намёк на ясность, затуманенный, однако, невыразимой глухой скорбью. — Вас поняла, — тихо ответила она и повернулась к выходу. Уже через плечо Цунаде добавила: — Спокойной ночи, сенсей, — и вышла, бесшумно притворив за собой старую, тоже ещё при нидайме поставленную на петли, но блестящую от тщательного ухода дверь. — Нет, — обращаясь к самому себе, сказал Хирузен, — так и впрямь уже не может больше продолжаться.

***

Солнце слабо грело стекло, поблескивающее в прямоугольной раме, тёмной, простой и без изысков. Обыкновенные члены клана Учиха не имели права украшать свои рамы резьбой или какими-то украшениями, это могли делать только прославленные воины или глава всего семейства. Впрочем, Фугаку, хотя и мог отличить своё жилище от прочих, этого не делал: его вполне устраивала та же простота, что и у его самых незаметных родственников, и за это многие молодые, ещё ничего не смыслящие в жизни Учихи его уважали. Более опытные и взрослые относились к собственному лидеру с подозрением и скрытым недоверием: они видели, что Фугаку сам не может определиться, какими методами надлежит действовать полиции Конохи, что он находится в плену своих предрассудков и предубеждений, что он не желает серьёзного кровопролития, на какое его толкали собственные озверевшие, лишённые всяческого желания ждать и терпеть дальше, родственники. В глазах большинства Учих их собственный лидер был, к величайшему прискорбию, нерешительный слабак. Куда большим авторитетом пользовался старейшина Ивао, нацеленный на кровопролитие и жестокость, да старая Ай… раньше. Когда Ай была ещё известна как верная последовательница Мадары, когда её сыновья славились своими искусством и неустрашимостью на поле боя, её уважали, ей кланялись вдогонку, к её мнению прислушивались. Ай тогда была сильна и занимала совсем не то место, что ныне: на задворках общего круга старым, ни к чему не годным чучелом, у которого зазорно даже спросить совета. То, благословенное, время сменилось, прошло. Ай мало кто помнил, ещё меньше Учих помнило её павших в бою сыновей, зато о прегрешениях Мамору, о неумелости Тоши и строптивости Миюки знали все. Мамору давно стал взрослым и мог оцениваться отдельно от своей бабушки, Тоши был изгнан из клана и водворён в одиноком домике под слабым присмотром матери Шисуи, Миюки имела статус чуунина и считалась совершенно самостоятельной… но всё это не мешало кругу соклановцев судить вместе с преступной молодёжью её вполне законопослушную бабушку. Сегодняшнее собрание было для Ай особенно неприятным: на него не явились ни Миюки, ни Мамору, хотя они знали, что сегодня собираются все Учихи, и должны были прийти. Старуха ни словом, ни жестом, ни взглядом не показывала, что ищет блудную молодёжь, она выжидала, сжав переплетённые пальцы в замок и прикусив бледную нижнюю губу. Фугаку огляделся ещё раз. Круг сегодня раздвинулся, освобождая два места: для Мамору и для Миюки, — и оба эти места пустовали, а время уходило. Ночные часы коротки, ведь всем Учихам предстояло ещё вернуться в свои кровати и лечь спать, чтобы бодрыми и полными сил встретить новый день. — Полагаю, ждать и дольше бесполезно, — изрёк Фугаку, опустившись на своё место и бросив на Ай пронизывающий, полный странной, плохо осознаваемой им самим неприязни. — Ваши внуки не придут, Ай-сан. — Очевидно, что Вы правы, — негромко согласилась старуха, чуть подняв голову. Как она могла видеть, несколько молоденьких членов клана, примерных ровесников Мамору, стали оживлённо шушукаться, обсуждая преисполненных неуважения к собственному клану внуков никчёмной старухи Ай с особенной, яркой ненавистью. Все Учихи жили и развивались лишь благодаря ненависти, потому не стоило удивляться их блестящему умению выпускать яд. Правда, презрение и злоба, которой они награждали своих жертв, не могла пойти ни в какое сравнение с тем, что они изливали на головы соклановцев, преступивших законы. Учихи издавна уважали традиции, любой, кто ломал устоявшуюся систему, считался подозрительным элементом, опасным, странным. В самом дальнем закутке помещения боязливо поднялась тонкая рука. Фугаку жестом велел девушке, попросившей слово, подняться, и та выпрямилась, с некоторой стыдливостью одёргивая подол длинной туники и сжимая в замок пальцы. — Ф… Фугаку-сан… — запинаясь, забормотала девочка, — Мамору-сану пришлось отправиться на срочную миссию, поэтому он и не пришёл… На лбу Фугаку появились гневные морщины. — На срочную миссию, значит? — резко спросил он, и девушка, залившись краской ещё гуще, залепетала совершенную несусветицу: — Да… всё именно так… именно так и было, Фугаку-сан… Мамору-сан не мог отказаться, потому что ему дал задание сам сандайме-сама… понимаете… Хотя девушка и пыталась заступиться за Мамору со всей искренностью и чистотой, на которые была способна, многие в клане поняли её неправильно и лишь сильнее обозлились на отсутствующего юношу. Те трое, кого Ай приметила беглым взором, стали шушукаться ещё активнее, очевидно, обсуждая Мамору в ещё более обличительных и злых тонах. Фугаку и четверо старейшин, в число которых входила и сама Ай, молчали, не одёргивая младших, хотя это и было для них крайне необычно. Старуха желала бы заставить ничего не смыслящих в жизни юнцов умолкнуть, наконец, но ей негласным клановым законом запрещалось отстаивать членов своей семьи, когда против них шло разбирательство. Ай могла лишь молча смотреть на свои слабо вздрагивающие от слабости морщинистые руки с отчётливо видным сплетением вен и думать о том, что большего позора она не испытывала ещё никогда в своей жизни. — Значит, задания, которые ему поручает Третий, важнее любых дел, касающихся его родного клана? — колко спросил Ивао, ненадолго задержав свой острый хищный взгляд на ещё больше засмущавшейся девушке. — И он настолько не уважает Фугаку-доно, что предупреждает о своём отсутствии не его лично, а… тебя? — Я просто… просто раньше училась с Мамору-саном в одном классе Академии, — зачастила девушка извиняющимся голосом, багровея и словно съёживаясь под обвиняющими взорами целого семейства, — и мы были… ну… не совсем близки, но всё же приятельствовали. И Мамору-сан сообщил мне о своих планах, когда мы случайно столкнулись на входе в… — Действительно ли это была точно случайность? — резко прервал девушку Фугаку. Юная Учиха совсем растерялась. Понурив голову и сведя острые худые плечи, она, видимо, всерьёз жалела о своём благородном решении вмешаться и защитить товарища. Она была совсем крошечной, хрупкой и казалась ещё беспомощнее в окружении враждебно настроенных соклановцев. Мамору не было на собрании, и потому весь гнев Учих изливался сейчас на ту единственную, что осмелилась встать на его сторону. Девушка терпела всё молча: то ли ей больше нечего было сказать в защиту Мамору, то ли она понимала, что дальнейшим заступничеством сделает ещё хуже. Ай искоса наблюдала за Ивао и Фугаку: те пока сидели молча, но они хмурились, и в глазах их застыло неумолимое выражение. Когда первая волна недовольства схлынула, и только самые злые Учихи продолжали бормотать, Фугаку медленно поднял в воздух раскрытую ладонь, и все тотчас же замолчали. Как прохладно ни относились бы в клане к своему предводителю, всё же он, занимавший этот почётный пост, имел неоспоримый авторитет на собраниях. — Прошу тишины. Я хочу задать тебе, — Фугаку взглянул на девочку оценивающе, — Маки, один-единственный вопрос. Тоненькая напряжённая фигурка вздрогнула, и девушка торопливо подняла голову, всматриваясь в изучающего её мужчину с какой-то глупой и непонятной надеждой, словно бы Маки и впрямь верила, что Фугаку проявит к Мамору снисходительность из-за его очередной неявки на собрание. — Какой, господин? — в голосе Маки звучало величайшее уважение. — Не сообщил ли тебе Мамору, в чём заключено его задание? В помещении наступила совершенная тишина. Учихи напряглись, затаив дыхание и вонзив хищные, недоброжелательные взоры в Маки, что стояла внутри круга, словно подготовленная на заклание жертва, и нервно теребила подол своей серой туники, покусывая губу. От лица её отхлынула вся кровь, и теперь девушка казалась похожей на фарфоровую куклу искусной работы, с той лишь разницей, что Маки обладала способностью выражать свои чувства. Она трепетала от волнения и от ужаса, она беспокоилась за Мамору, гордилась, что к ней напрямую обратился глава клана, не понимала, что сейчас происходит, мучилась из-за положения, в которое сама же себя поставила — и это видел каждый, даже самый невнимательный и зацикленный на своей персоне Учиха. — Я задал тебе вопрос, Маки, — тихо, но грозно промолвил Фугаку, — ответь мне на него. Девушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых заметны были сейчас блестящие слёзы. — Я не знаю! — выкрикнула она, словно раненая птица, и тут же снова сгорбилась, прижимая беспокойные бледные руки к груди. — Об этом мне Мамору-сан не сказал ни слова! Вообще ни единого словечка! — Твоя реакция говорит о том, что ты врёшь, — проницательно заметил Ивао, и его губы изогнула слабая улыбка. — Зачем ты обманываешь собственную семью, Маки? — Клан Учиха — величайший из всех кланов мира шиноби, — захрипел, поднимая взор, Кадзуо, — и ты смеешь лгать перед его лицом? Молодые родственники Маки поддержали слова старика возмущённым ропотом. В глазах многих загорелся шаринган, некоторые женщины даже стали засучивать рукава и сверлить Маки свирепыми взглядами, словно бы хищные птицы перед нападением на беззащитного кролика. — Я… я не… не лгу… — продолжала отпираться девушка, хотя её краснеющее лицо и бегающий беспокойный взор выдавали её с головой. — Скажи нам правду, Маки, — напирая на предпоследнее слово, промолвил Фугаку, и в его глазах тоже зажёгся алым светом активированный шаринган с тремя томоэ. Девушка поколебалась ещё немного, то сжимая, то разжимая вспотевшие кулачки и бродя взором по лицам соклановцев, точно бы желая найти у кого-то из них поддержку. Особенно пристально она вгляделась в Ай, даже молитвенно переплела пальцы на уровне груди — но старая женщина и не повернула к ней головы, продолжая с холодным и отстранённым вниманием изучать свои потемневшие, загрубевшие ладони. Тогда Маки, гулко вздохнув сквозь плотно сжатые зубы, пробормотала: — Мамору-сан отправился встречать посла от Сунагакуре… — Что?! — воскликнул Фугаку, резко выпрямляясь. Стыдливо ёжась, девушка стояла в прежней неловкой позе и возила ладонями по своему пылающему лицу. Казалось, что она желает изо всех сил скрыться под землёй, раствориться в воздухе, смешаться с пеплом — но не стоять больше под прицелами неприязненных взглядов Учих, что теперь стали гневными и почти ненавистническими. Несколько молодых людей позади Маки подорвались со своих мест, стискивая застонавшие кулаки, но Ивао и Кадзуо усадили сорвиголов назад одними только выразительными взорами. — Прибывает посол… из Сунагакуре? — даже Ай прекратила притворяться несуществующей и приподняла голову. Маки снова впилась в бесстрастное лицо старухи своим горячечным взором и торопливо заговорила, часто-часто кивая и начиная нервно перебирать пальцами ткань своей туники уже на уровне груди. — Да… посол из Сунагакуре с просьбой о мире… Мамору-сан сказал мне об этом и велел никому больше не сообщать, но… но… — Маки вдруг сгорбилась ещё заметнее и, спрятав лицо в ладонях, зарыдала тоненьким голосом. — Но я своё обещание не сдержала… В течение нескольких мгновений Учихи молча переглядывались друг с другом. Маки продолжала плакать, точно бы её подвергали мучительным пыткам, и соклановцы глядели на неё с презрением, смешанным с ненавистью. Она не пыталась присесть, хотя ноги явно плохо её держали: Маки прекрасно понимала, что после сказанного ею устроиться удобно ею не позволят. Потому она и продолжала стоять: уже не как докладчица, но, скорее, как позорно наказуемая, и вид у неё был жалкий, в точности такой, какой полагалось иметь бичуемым прилюдно. Мать и отец девушки, хотя их татами находились совсем рядом, не глядели в сторону Маки, искусно делая вид, будто той вовсе не существует на свете. Ивао и Кадзуо обеспокоенно перешёптывались, Фугаку сосредоточенно тёр переносицу, а Ай молча рассматривала свои руки и кусала губы в кровь. — Можешь сесть, Маки, — подняв взор на обессиленно рыдающую девушку, промолвил Фугаку. Маки рухнула на место, будто подрубленное под самый корень вековое дерево, и несколько ребят, сидевших по соседству с нею, тотчас же отодвинулись, точно они боялись чем-либо заразиться от девушки. Маки по-прежнему не показывала лица, но плакала уже тише, только плечи и спина её сотрясались ещё заметнее. — Эта информация, признаться, меня поразила, — промолвил Фугаку негромко, — и я так вижу, что не лишь меня одного. Кто из вас знал о прибытии посла Сунагакуре — поднимите руки. Маки, — останавливая девушку, добавил он, — тебя это не касается. Никто из собравшихся Учих даже не шевельнулся, в том числе и Ай. Она продолжала сосредоточенно смотреть на свои морщинистые пальцы, словно в целом свете для неё не существовало картины интереснее этой. — Вот, значит, как в Конохе относятся к сильнейшему клану, — сказал Фугаку, осмотрев собравшихся, и его губы дрогнули в язвительной улыбке, — нас предпочитают держать в стороне даже от таких важных событий. — Но… — слабо пискнула Маки и икнула, снова вздрогнув всем телом. — На встречу посла, Фугаку-доно, ведь отправили Мамору-сана… представителя нашего клана… Кадзуо вдруг разъярился: его глаза засверкали, и он наклонился вперёд, опять активируя свой шаринган. — Если Мамору действительно считает себя Учихой, почему же тогда он велел тебе никому не говорить об этом? Маки понурила голову опять: она не могла достойно ответить ни на одно из бросаемых ей в лицо обвинений, поскольку действительно знала слишком мало. Тем не менее, она начала бормотать себе под нос, упрямо отстаивая честь Мамору: — Всё-таки это была очень секретная миссия, господин Кадзуо… Мамору-сан точно не имел ничего против клана, он наверняка хотел только лучшего… а молчать ему мог приказать и сандайме… и Мамору просто исполнил приказ, как полагается… — Нет ничего важнее воли клана, — перебил мямлящую девушку Ивао, похожий сейчас на грозного ястреба, что выследил, наконец, свою добычу. — И Мамору, однако, между семьёй, которая воспитала его и сделала из него шиноби, и деревней, всегда презирающей нас и отказывающейся признать нас, выбрал… тех, кто бросает ему в спину: «Учиха!» — словно эта гордая фамилия — какое-то грязное оскорбление? Он выбрал главу деревни, не желающего прислушаться к нашим нуждам и желаниям? Выбрал Данзо, желающего уничтожить всех нас, как уничтожают саранчу на полях? — Мамору-сан точно не хотел… и не думал ничего такого… — Маки силилась сказать хотя бы что-то путное, но с её языка срывались лишь совершенные глупости, которые даже отдалённо не походили на защитнические речи, а, скорее, напоминали бестолковые оправдания не самого умного школьника, который серьёзно опоздал на урок у строгого учителя. — Все мы видим, каков Мамору Учиха! — раздражённо оборвал девушку Фугаку. — И от изгнания этого молодого человека меня удерживает только то, что пока он — единственный, знающий о мирном после Суны. Едва мы расспросим Мамору и заставим его предоставить объяснения, как он будет навеки лишён почётной принадлежности к клану и выдворен за его пределы. Поскольку Мамору не почитает нас, мы не имеем никакого желания защищать его и дальше закрывать глаза на все его дерзкие выходки. Я не хочу верить, что этого двуличного шиноби воспитала такая достойная женщина, как госпожа Ай, — Фугаку отдал короткий уважительный поклон в сторону старухи, которая всё так же сидела в прежней позе и не произносила ни звука. — И я не стану терпеть его среди своих родственников: он не раз доказал, что на него нельзя полагаться, что он хитрее лисицы и вероломнее стервятника… — Это всё неправда! — тут же заспорила Маки. — Фугаку-доно, нельзя изгонять Мамору-сана из клана… пожалуйста, простите его! Вы ведь и впрямь не знаете его мотивов! — Моё решение не подлежит оспариванию, — отрезал Фугаку, — завтрашним вечером Мамору Учиха будет изгнан из клана, и присматривать за ним будет Ивао-сан. Мы не можем забрать у Мамору глаза либо лишить его возможности иметь детей, но добьёмся того, чтобы он никому не передал шаринган, как это уже недавно случалось, и чтобы он не дал начало роду Учих-полукровок. Я всё сказал. Маки снова закрыла лицо руками и ткнулась лицом себе в колени, Ай же, напротив, выпрямилась и вонзила стальной взор в Фугаку. Казалось, она готова разразиться пламенной, яростной речью — но с губ её так и не сорвалось ни звука, и она лишь тяжело вздохнула, словно слабая старуха, утомлённая своей тяжкой ношей. Освещаемое пламенем тусклых светильников, собрание клана Учиха продолжалось.

***

Миюки открыла глаза в полнейшей тишине. Это нисколько не удивило бы её, если бы всю ночь напролёт не бушевал ветер, а дождь не плакал о чём-то грустно и тоскливо. Она ворочалась с боку на бок в своей постели, пытаясь уснуть, очень долго, а потом шум на улице стал для неё чем-то вроде нежной колыбельной, и она спокойно, умиротворённо закрыла глаза, проваливаясь в мир грёз. Теперь же тишина показалась ей слишком странной. Тем более, в такое время — в половину шестого утра — квартал Учиха всегда уже оживлялся. Сейчас он казался вымершим, словно бы Миюки осталась единственной живой среди своих родственников либо все они загадочным образом исчезли. Странно. Миюки резво села в кровати и, нащупав аккуратно сложенную на тумбочке повязку, сосредоточенно стала заплетать тугой узел у себя на затылке. В последнее время именно хитай стал для неё основным элементом одежды: без него она не выходила даже за покупками или к обеду. Ей необходимо было показать, доказать не только себе, но и всем окружающим, что она шиноби, что с ней надо считаться. Бабушка Ай раздражённо фыркала, когда замечала Миюки с повязкой на лбу, и часто требовала ту снять, но девочка научилась игнорировать просьбы и приказы старухи, не испытывая из-за этого стыда. Она не могла простить и забыть реакцию Учих на гибель Обито, и она обязательно выразила бы своё презрение к клану более открыто, если бы не помнила: стоит закончиться войне, как соплеменники пойдут охотиться за шаринганом Какаши, чтобы отдать его Тоши. К слову, именно Тоши она хотела навестить сегодня. Лишённый фамилии и уважения, слепой и беспомощный, неспособный продолжать жизнь шиноби, он обитал на задворках деревни, находясь под пристальным наблюдением матери Шисуи и ещё нескольких Учих-ирьенинов. Миюки подозревала, что старшие скорее стерегут Тоши, чем лечат его от болезней и следят за его серьёзно пошатнувшимся здоровьем, ведь в жилах Тоши текла та же кровь, что и прежде, и по вхождении в возраст он вполне мог жениться на любой куноичи или гражданской, передав шаринган своим детям-полукровкам. В клане было запрещено выбирать в спутники жизни кого-либо, не имеющего к Учихам отношения: такое своеволие каралось немедленным изгнанием и, в прежние времена, даже насильным кастрированием мужчин и невольной стерилизацией женщин. Для этого имелся свой повод: дети-полукровки от смешанных браков, пусть даже кто-то из их родителей обладал своим кеккёй-генкай, в большинстве случаев испытывали ужасные муки из-за пробуждения шарингана. Даже одна томоэ, что пробуждалась у них, вызывала сильные кровотечения, головокружения, потерю сознания и галлюцинации. Ходили слухи, что у Мадары Учихи был сын-полукровка, который, как и его знаменитый отец, сумел пробудить Мангекё шаринган, но умер, едва проклятый глаз перешёл в новую стадию развития. Напуганные такими байками, прочие члены клана старательно поддерживали в своих рядах чистокровность, хотя порою из-за этого им приходилось жениться на двоюродных братьях и сёстрах. «Придёт время — лет так через двадцать, — про себя рассуждала Миюки с кривой усмешкой, — и мы докатимся до самого позорного инцеста…» Временами эти суровые традиции, эта безжалостность даже к собственным союзникам и холодность напрягали Миюки настолько, что она сожалела о своей принадлежности к Учихам. Нет — такое чувство у неё присутствовало уже давно, но после смерти Обито и изгнания Тоши оно стало практически непереносимым. Покончив с одеванием, Миюки тихо спустилась на нижний этаж. Она ожидала застать в просторном зале хотя бы бабушку, что ложилась позже всех в семействе и вставала задолго до того, как известный жаворонок Мэзэо открывал глаза, но бабушка отсутствовала. Озадаченная, Миюки прочесала с помощью чакры все комнаты, не страгиваясь с места. Результат исследований её удивил: в доме никого не было. «Неужели ещё не вернулись с собрания? Да и что они могли там обсуждать так долго?» — дивясь про себя, девочка на всякий случай прицепила к поясу несколько тяжёлых подсумков и отправилась прочь из дому, не забывая поддерживать активированным сенсорное восприятие, чтобы раньше заметить соклановцев. Однако те не спешили появляться в поле её досягаемости, и ей начинало казаться, будто бредёт она по совершенно мёртвому кварталу. Покинутые дома с серыми туманными окнами стояли, окутанные золотистой рассветной дымкой, с мощёных улиц поспешно уползал клочковатый туман, а слабый ветерок играл скупыми украшениями, обвязанными кругом фонарей и протягивающихся от одной бельевой верёвки к другой. Миюки в замешательстве остановилась. «Что они собрались отмечать?» — удивлённо спросила себя девочка. Так как в квартале было совершенно пусто, она понимала, что ответа здесь всё равно не получит, а потому спешно направилась к выходу. Как ни странно, постовые присутствовали, и вместо повседневной формы конохской военной полиции они облеклись в парадную, пестрящую множеством ленточек, яркость которых совсем не шла к смурным лицам молодых людей. Миюки резко поинтересовалась у обоих, не подойдя к ним ещё на приличное для такого разговора расстояние: — Эй! Куда все делись? Почему вы такие нарядные? — Посол приехал, — сквозь зубы просветил её один из полицейских. — Посол? — в недоумении притормозила Миюки. — Какой ещё посол? Откуда? Теперь слово взял другой полицейский: коренастый и ещё более злобный на вид, он напоминал обиженного телёнка. — Какой-какой, — фыркнул Учиха, — мирный! Из Сунагакуре! Прибыл на рассвете, то есть… совсем недавно. Миюки замерла. Она не знала, как ей реагировать на такое удивительное известие. Конечно, она должна была радоваться, радость и пожирала её, но где-то глубоко внутри, в самом сердце души, что пока не совсем окаменела, и вместо безграничного счастья она почему-то испытала сейчас растерянность, страх. — А… с кем воевать-то теперь будем? — удивилась она, сама поразившись такому странному и глупому вопросу. Оба постовых покачали головами и махнули руками, словно бы братья-близнецы, привыкшие всё и всегда делать вместе. — Да нам-то откуда это может быть известно, — сказал тот, что был длиннее и худощавее, — мы сами узнали о после буквально за шесть часов до его прибытия. — Твой брат, кстати, был послан на встречу от самого сандайме, — со злым ядом в голосе отметил коренастый. — Подождите… какой именно брат? — решила уточнить Миюки, хотя уже и сама об этом догадывалась: о законопослушном, умном и правильном Мэзэо в клане никогда не говорили в таком пренебрежительном и злом тоне. — Старший, — лаконично сообщил коренастый, — Мамору Учиха, которому недолго осталось быть таковым. Ускакал на встречу с этим ублюдком-послом, чтоб его Акимичи сожрали, никому ни слова не сказав. — Так что теперь мы как бы не у дел, — добавил худощавый, обнажив в яростном оскале крупные острые зубы, — официальный гонец от Хокаге прибыл, как только этот надутый посол вступил в деревенскую черту. Естественно, мы почти ничего не успели подготовить, да уже и не будем этого делать. Какого мы должны тут суетиться, будто курицы поджаренные, если нам ясно дают понять, что не хотят видеть нас на этой церемонии… чтоб её собаки Инудзук разорвали… Тут оба полицейских, видимо, вспомнили, что разговаривают не просто с младшей сестрой Мамору Учихи, а с той девочкой, которая пошла по его стопам, проявляя преступное неуважение к клану своими перманентными неявками на общие сборы, нежеланием петь Учихам дифирамбы с утра до ночи и прочими откровенно бессовестными деяниями. Лица у сторожей мгновенно посуровели ещё больше, и оба они, расправив по-боевому плечи, демонстративно отвернулись от девочки, устремляя взгляды на пустынную деревенскую улицу. Теперь Миюки понимала, почему в Конохе так тихо и она никого не может уловить своим сенсорным восприятием: все наверняка помчались встречать посла и следить, как тот будет добираться до башни Хокаге. Хотя все уже и привыкли к войне, Миюки не стала бы лгать и лицемерить, утверждая, будто не хочет закончить ту поскорее. — Где посол сейчас? — спросила она, обращаясь к обоим полицейским разом. Коренастый махнул рукой и отвернулся со скупыми словами: — Нас в такие дела не посвящают. Худощавый презрительно фыркнул: — Знаешь, нам об этом докладывать как-то не стали… — Но ведь все Учихи тоже куда-то ушли из квартала! — вспылила Миюки. — Не надо врать и говорить, будто вы не знаете, где они! Полицейские сохраняли торжественный и неприступный вид. Наконец, худощавый смилостивился и махнул рукой, указывая Миюки на выход из квартала: — Возможно, что они встречают посла. Мы всего лишь сторожим квартал. — Какой смысл сторожить место, где всё равно сейчас никого нет?! — яростно спросила девочка, прекрасно осознавая, что ответа на этот вопрос, равно как и на предыдущий, она всё равно не получит. Скрипя зубами и раздражённо стискивая кулаки, она переступила порог, исполненная решимости самостоятельно обнаружить посла, а также и Мамору, и понять, наконец, что сейчас происходит, на самом ли деле мир подкрадывается к измотанной войнами Конохе? Впрочем, помимо Сунагакуре, с Листом воевали также Облако, Камень и Туман, и Миюки сообразила, что о прибытии их послов ничего не услышала, только когда неприступные стены квартала Учиха скрылись от её взора вдалеке, спрятанные за желтеющими древесными кронами. Впрочем, останавливаться и возвращаться к своим угрюмым соклановцам, чтобы уточнить это у них, она не стала: Миюки слишком хорошо понимала, что оставшиеся на посту Учихи всё равно не скажут ей ни единого толкового слова.