Ледяная душа

Миюки пришлось пробежать много пустых, словно полностью вымерших, улиц, прежде чем она добралась до места встречи посла. Как оказалось, тот не стал входить в Коноху с присущей шиноби незаметностью: он обставил свой въезд так торжественно, будто бы приехал сюда не подписывать с Хокаге договор о капитуляции, а сам получать эту бумагу из рук поверженных жителей Листа. «Такое ощущение, что я спала целую вечность», — язвительно подумала Миюки, оглядевшись кругом себя. Она не выходила из кланового квартала с тех самых пор, как возвратилась с миссии по подстраховке команды, подрывавшей мост Каннаби, и сейчас её немало удивили — а в некотором роде даже взбесили — изменения, случившиеся с деревней. По случаю установления мира по улицам были торжественно вывешены разноцветные флажки, по форме и функциональности напоминающие половые тряпки, ленточки украшали каждое окно, каждый фонарный столб и даже стог сена. Мостовая была усыпана конфетти, а далеко в небе Миюки с помощью шарингана сумела различить уплывающие в облака алые воздушные шары, наполненные гелием и украшенные незамысловатой надписью:"Мир!» «Действительно, — сказала она про себя с оттенком жгучей ненависти, — и сколько ещё, интересно, народу нужно было положить, чтобы прийти к такому замечательному желанию?» Хотя она и обнаруживала, что двигаться дальше и любоваться на торжественный въезд посла Сунагакуре ей не хочется, она, однако, продолжала бежать со всей возможной для себя скоростью. Даже Учихи, которые так ненавидели Мамору и терпеть не могли участвовать в различных праздничных мероприятиях, что Хокаге временами проводил для удовлетворения нужд мирных жителей поселения, отправились на встречу, и Миюки сделала неожиданный для себя вывод, что и ей нельзя оставаться в стороне. Изолированная от клана благодаря детской неприязни к нему, которая с годами лишь укрепилась и выросла, изолированная от друзей и наставников, что уже не вызывали в ней особенной приязни, ведь они выжили в тот страшный день, она не имела абсолютно никаких шансов узнать, что именно сейчас происходит в деревне, а информация была необходима любому шиноби, в особенности — такому, как она. Именно поэтому Миюки продолжала свой путь, периодически останавливаясь и осматриваясь, собирая улики. Судя по количеству конфетти, усыпавших булыжники на главной улице, и по расположению торжественных лент, процессия с мирным послом прошла здесь совсем недавно. Активировав шаринган и сенсорное восприятие, Миюки осмотрелась ещё раз. Ей не понадобилось много времени и стараний, чтобы уловить мощные колебания разнородной чакры, скапливающейся тяжёлым сгустком неподалёку от резиденции Хокаге. «Они уже так далеко зашли?!» — изумилась девочка. Определённо, посол почти подобрался к резиденции, и времени стоять и колебаться у неё не было. Миюки снова бросилась бежать, сожалея попутно, что не обладает такой сноровкой и таким проворством, как Ичиро: по сравнению с ним, скоростным Ямамото, она еле двигала ногами и напоминала сонную букашку, тащащуюся под прицелом лупы безжалостного натуралиста. Миюки весьма настораживала тишина: ещё не оправившаяся от засад и необходимости постоянно оглядываться, опасаясь нападения, она видела в молчании прямую угрозу. Покинутые жителями дома смотрели на неё равнодушно пустыми подслеповатыми окнами, двери у некоторых даже не были заперты на ключ: видимо, хозяева слишком торопились на торжественную церемонию, — а потому слабо хлопали на изредка поднимавшемся отдельными порывами ветру, скрипели петлями. Миюки не сбавляла скорости, хотя в горле у неё уже колотился вязкий склизкий ком, между рёбер стреляло, а дыхания не хватало критически. Она и не могла замирать на финишной прямой: вот она вывернула за могучую старую яблоню, посаженную шодай Хокаге в день его женитьбы на химе клана Узумаки, Мито, и глазам её открылось удивительное зрелище. Толпа напоминала отряд муравейчиков, переползающих по слишком узкой для него дороге. Светлые головы соседствовали с тёмными, рыжими, даже фиолетовыми и зелёными, розовыми, и оттого казалось, будто бы к башне Хокаге движутся не люди, а разноцветная мозаика. Шум, производимый гражданами, слышался как невнятный гул, рокот, напоминающий осыпание камней, но в этом звуке не было угрозы: скорее, он излучал радость и умиротворение. Солнечные лучи россыпью золотистых искорок освещали фигуры бредущих людей, танцевали на их макушках и плечах. «Неужели они все забыли, что мы воюем не только с Суной, но и с Камнем… Облаком… Туманом?» — в потрясённом недоумении спросила себя Миюки, зная, что ответа она на этот вопрос не получит, поскольку задала его мысленно. Приблизившись к толпе ещё немного, она смогла заметить и своих соклановцев. Военная полиция Конохи двигалась плотной цепью, замыкавшейся в суровый четырёхугольник неправильной формы, и внутри этого четырёхугольника брела, как непослушное стадо, ведомая толпа. Миюки даже приостановилась в изумлении: от Учих веяло таким гневом и такой злостью, как будто бы они и вовсе не желали мира — а между тем все зеваки, имеющие право поглазеть на торжественный вход посла в башню, всё продолжали брести вперёд. Девочке теперь казалось, что не полиция ведёт праздных наблюдателей, а те тащат хмурых Учих за собой, позволяя им притворяться, будто они играют роль пастухов. Миюки напрягла все свои силы и перешла на отчаянный бег. Сам мир, казалось, запрыгал у неё перед глазами, что-то в животе стремительно перекувыркнулось, снабдив её неприятным ощущением, и вот уже она настигла задние ряды полицейских. В этих рядах брели, опустив головы и кусая губы, самые молодые Учихи: Мэзэо, Инаби и многие иные, законопослушные, нормальные члены клана, о которых никогда не говорились дурные слова на клановых собраниях (как и хорошие, в силу их незаметности, также). Миюки вовсе не хотела здороваться с братом, но тот сам её окликнул, приподняв голову и негромко пробормотав: — Эй, ане-чан! Миюки тут же притормозила, устремляя на Мэзэо внимательный и несколько обеспокоенный взгляд. Она шагала в полутора метрах от основной цепи полицейских, поэтому все юные Учихи, что находились рядом с мальчиком, могли слышать их разговор. И Миюки отлично понимала: ребята, хоть и притворяются глухими, тем не менее внимательно ловят каждое слово, что ею произносится. Как член клана, упрямо игнорирующий собрания и не выказывающий особенного интереса к провозглашаемым Фугаку-саном целям навроде сколотить из Учих едва ли не военный альянс внутри Конохи, который будет настолько могуществен, что сумеет диктовать свою волю самому Хокаге, она считалась подозрительным элементом. Девочка обеспокоенно оттянула вперёд воротник: возможно, ей это только казалось, но в непосредственной близости от обозлённых на неё и на Мамору соплеменников ей стало тесно и душно. Бросаемые на неё украдкой взгляды были преисполнены язвительной неприязни. — Мэзэо… не самое хорошее время для разговора, — пробубнила она, старательно пряча взгляд от Инаби. Тот шагал с Мэзэо плечом к плечу и беззастенчиво рассматривал её, как некое редкое растение. Очевидно, Инаби не имел совершенно никакого представления о такте, которое ему и не требовалось, поскольку он, выращенный суровым старейшиной Ивао, считал, что с подозрительными и преступниками церемониться не следует. Миюки не стоило долго гадать, дабы понять, кем на данный момент является она по классификации мальчика. Она была позорной, неприятной Учихой, несмотря на то, что совсем недавно Инаби предлагал ей (как всегда, в ультимативной форме) свою помощь. — Дальше тебя всё равно не пропустят, — прошептал Мэзэо, — поверь, я знаю, о чём говорю. — Что за глупости? — возмущённо ахнула Миюки, а сердце её заколотилось в груди с увеличившейся враз скоростью. — Почему это мне нельзя посмотреть на въезд посла, как это делают все остальные? Лицо Мэзэо враз омрачилось, и его губы тронула лёгкая, страдальческая усмешка. — Знаешь, это вообще никому из нас нельзя. — Что?! Миюки затормозила вторично, но на этот раз простоять на месте долго ей не удалось: тащащаяся за процессией опоздавшая старуха из клана Хьюга, выбросив вперёд свою клюку, толкнула девочку в плечо и, таким образом, невольно приблизила к стройному ряду служащих военной полиции Конохи. — С каких пор? Сам сандайме… что за ерунда вообще? — упавшим голосом твердила Миюки, сама не понимая, о чём спрашивает. Мэзэо пожал плечами. В его голосе зазвучал щедро сдобренный презрением яд, когда он промолвил: — Я не имею никакого понятия, что взбрело в голову сандайме, раз он запретил нам, Учихам, участвовать в церемонии как зрителям, но я могу предположить, кто внёс это безумное предложение. Знаешь ведь такого типа, как Данзо? — Глава подразделения АНБУ «Корень»? — неуверенно спросила Миюки. — Ага, — кивнул Мэзэо, — по совместительству он один из старейшин Конохи, по сути говоря, многим здесь заправляет. Он был одним из учеников нидайме Хокаге, а ты знаешь, как хорошо нидайме к нам относился… Миюки скривилась. — Бабушка, во всяком случае, очень много об этом рассказывала, — сообщила она брату, и Мэзэо сосредоточенно кивнул. — Понимаешь ли, Данзо пошёл ещё дальше и развил идеи нидайме. Тобирама-сан, к примеру, не всех Учих ненавидел: у него был любимый ученик из нашего клана, Кагами. Может, ты помнишь такого: он написал много интересных пособий, изучал дзюцу стихии Огня… — Да, — Миюки торопливо покачала головой, — помню. Вдалеке уже показались массивные ворота, преграждающие вход во внутренний двор, опоясывавший башню Хокаге. Движение толпы замедлилось, и теперь Миюки стало легче поспевать за зеваками, оставаясь на одной линии с братом. Мэзэо уже не глядел на неё: он смотрел в землю, и его глаза воспалённо блестели, словно бы его в одночасье свалила жестокая лихорадка. — Так вот, Данзо считает, что Учихам в Конохе вообще не место. И, как ты можешь видеть, всеми силами добивается нашего ухода либо уничтожения. Мне кажется, ему даже предпочтительнее стереть нас с лица земли, поскольку… поскольку ты сама понимаешь: наше могущество не всегда играет нам на руку: таких сильных шиноби попросту боятся оставлять в живых и без присмотра. Миюки не чувствовала себя особенно счастливой, когда покидала клановый квартал, сейчас же у неё и вовсе словно бы опустилось в пятки отяжелевшее, похолодевшее и с трудом бьющееся сердце. Она с трудом сглотнула, облизнув губы, и пробормотала: — Но какова официальная причина? Что военная полиция Конохи такого сделала, раз ей не позволяют поприсутствовать при заключении мира? Это ведь ужасное нарушение правил и законов: главы четырёх благородных семейств деревни обязательно должны присутствовать при объявлении войны, избрании нового Хокаге и подписании мира… — Дело в том, что традиции уже давно не соблюдаются, как ты могла бы заметить, — на этот раз в голосе Мэзэо звучала горечь. — Понимаешь ли, нам предъявили обвинение, от которого мы не смогли отвертеться, потому что действительно виноваты. Миюки казалось, у неё идёт кругом голова. Она не понимала совершенно ничего, её сбивали с толку равномерно остающиеся позади метры дороги, душности воздуха, обволакивающего её и словно бы топящего среди жара толпы, её неукротимого гомона, и сознание её окутывал туман. — Обвинили… в чём? Я совсем ничего не могу сообразить, отото! В голосе Мэзэо не было жалости: — Надо ходить на клановые собрания: тогда ты и знала бы больше. — Я не собираюсь слушать бред, который там произносится! — тотчас окрысилась Миюки. — Поэтому давай ты мне всё расскажешь без нудных и бесполезных предисловий, хорошо, отото? — Я делаю это только потому, что ты моя сестра, — мрачно известил её Мэзэо. Он говорил так серьёзно, что она не сумела ему не поверить. — Понимаешь ли, мы понятия не имели о готовящемся прибытии посла из страны Ветра. А на посту в деревне в день, когда появилась делегация, находились члены военной полиции Конохи. Мы… мы не были об этом предупреждены. И теперь представь себе реакцию любого нормального шиноби на появление в пределах его досягаемости людей из враждебного государства. Вздрогнув, Миюки глухо констатировала: — Вы на них напали. Верно? Тёмная макушка Мэзэо слегка склонилась, и сам он пробормотал себе под нос, будто бы вовсе не отвечая на вопрос сестры, а говоря это себе: — Напали. Но мы не были виноваты! К тому же, послы опасались нападений разведывательных отрядов из Киригакуре: этих ублюдков сейчас полным-полно расплодилось, они бегают повсюду по нейтральным территориям и бывшим полям битвы, даже Инудзуки со своими нинкенами не могут найти диверсантов. Делегация из Суны скрывала свою чакру… появилась неожиданно… заранее не смогла выбросить белый флаг… В общем, ты понимаешь, что произошло. — Вы кого-то убили? — тихо спросила Миюки, и Мэзэо сразу же запальчиво ответил: — Конечно, нет! Но битва там была достаточно серьёзная. К счастью, шум привлёк внимание соседнего патруля, там в основном были члены клана Сарутоби. Они подоспели вовремя и угомонили дерущихся, пока не случилась большая беда. Тем не менее, сандайме предъявили крупные обвинения. От него требовали даже выдачи нападавших, чтобы их потом казнили в Суне по всей строгости местного закона. Хотя Миюки не имела представления о законах страны Ветра, она представляла, какая ужасная участь ожидала её соклановцев. В мире шиноби пытки и казни были весьма изощрёнными, особенно если требовалось применить их к какому-либо ниндзя. С особенной суровостью наказывались предательство, дезертирство и неповиновение приказам — то есть фактически неизвестные Учихи должны были познать на себе самую тяжкую кару, хотя они и не были ни в чём виноваты. — А… что сандайме? — тихо поинтересовалась она. Толпа вновь ускорилась: очевидно, заметила посла, чьё присутствие Миюки уловила несколькими мгновениями ранее благодаря его чакре Ветра — достаточно редкой в Конохе и вообще всех странах и деревнях мира шиноби, кроме Сунагакуре. Мэзэо фыркнул и поёжился, поднимая выше воротник форменной куртки, как будто ему стало холодно в этом пекле. — А сандайме ничего, — бросил мальчик сквозь крепко стиснутые зубы, — он, конечно, за нас заступился и прочее, но ты понимаешь, что избежать скандала совсем ему не удалось. Да, большинство жителей Конохи представления об этом инциденте не имеет, но… но ты ведь знаешь, благородные кланы всё быстро проведают: те же самые Акимичи или Хьюга, — от них ничего не скроется. — Так каким было наказание? — упорствовала Миюки. — И почему, раз наш клан попал в опалу, Мамору позволили сопровождать посла? Что вообще происходит? — Сандайме предложил всего лишь ненадолго заключить напавших в карцер строгого режима, — пояснил Мэзэо и переглянулся с Инаби: плотно сжатые губы того серьёзно дрожали, — но суновский посол этим не удовлетворился. Вдобавок, втёрся ещё и Данзо и стал петь, что, мол, мы опасны и такой инцидент оставлять без внимания нельзя. Наш старик долго противился, но ты должна понять, что и его власть как Хокаге имеет свои границы. Он ещё больший раб, нежели мы, поскольку его свободу действий сдерживают традиции клана и деревни, законы Конохи, а также воля совета старейшин. Думаю, ты знаешь этих стариков: Утатане и Митокадо поддерживают Данзо во всех его начинаниях… ну, не зря в своё время они были членами одной команды, эти узы связывают всерьёз и надолго. Хокаге не мог противиться послу и советникам, иначе всё достигнутое нами обратилось бы в прах. Поэтому ему и пришлось назначить для наших соклановцев более суровое наказание: Фугаку-доно был отдан приказ понизить их в звании в полиции, вдобавок, у них отобрали знаки отличия, полученные на прошлой войне: это награды за помощь в устранении группы шиноби Облака на одном из пограничных перевалов. Словом, ты понимаешь, что положение у нас не лучшее. Вдобавок, клану было запрещено появляться на церемонии заключения мира. Фугаку-доно удалось только выбить для нас место в охране. Тут уж нам отказать не смогли: безопасность всей деревни держится на плечах полиции, и если бы вместо нас приглядывать за порядком заставили других шиноби, то на церемонию вообще никто, кроме посла да ещё парочки людей, не явился бы. Фугаку-доно напихал в охрану побольше всяких Учих: где-то в центре шеренги даже Шисуи идёт, и Микото-сан взяла маленького Итачи… дескать, это всё делается, чтобы и дети прониклись торжественностью момента, но тут особого ума не надо: Фугаку-доно попросту пытается насолить старейшинам хотя бы в малом. Переваривая полученную информацию, Миюки в течение нескольких минут шагала в глубоком молчании. Инаби и Мэзэо продолжали общаться взглядами, словно бы они неожиданно открыли в себе способность к телепатии, а толпа разражалась весёлым посвистом да радостными перекличками. Учихи, державшие зевак в оцеплении, все как на подбор казались мрачнее грозового неба. — Я… всё равно не понимаю, — снова подала голос девочка, обращая на себя внимание младшего брата, — если Учихи подверглись такой опале, почему тогда Мамору был назначен сопровождающим для суновского посла? — Потому что он, в отличие от нас, единственный знал о прибытии посла, — разъяснил Мэзэо. — Тут вот какая штука случилась: он никого даже не предупредил о том, что ему поручено задание, и на собрание не пришёл, хотя обещал. Там ещё четверых не было: тебя и тех ребят, которых наказали за нападение на делегацию. Они тогда на посту стояли и прийти никак не могли, а потому и не знали, что случится. Мы сами о после не от Хокаге проведали, а от подружки Мамору: и то она так страдала, что его подвела, он ведь велел всё держать в тайне, мол, задание секретное. Понимаешь теперь, почему на него так злятся? Фактически, это он подвёл весь клан, потому что, если бы он сказал раньше, мы бы подготовились, всё знали и таких ошибок не допустили бы. Вдобавок, даже после этого нападения никто не стал отстранять Мамору от его миссии. Посол сказал, он нии-сану доверяет. Мы понятия не имеем, с какой стати, но, вероятно, они с Мамору уже встречались где-то раньше. Ты ведь знаешь, что Мамору не заставить говорить о том, что он рассказывать не хочет. — Но Фугаку-доно не оставит этот случай без внимания, — тихо сказала Миюки. — Я права? По омрачившемуся ещё больше лицу Мэзэо ей стало понятно, какое наказание уготовано беспутному старшему брату, ещё до того, как Мэзэо сказал: — Да. Ты ни в чём не ошибаешься, ане-чан. — И… — Скорее всего, Мамору выгонят, как и Тоши, — Мэзэо крепко сжал губы, вымолвив имя младшего брата, — и ты понимаешь, что у него, в отличие от отото, шансов вернуться фактически не будет. Мы станем приглядывать за ним издалека, чтобы он не наплодил полукровок с шаринганом… да и вообще чтобы не отлучался из деревни надолго. Если ты считаешь адовой жизнь в клане и надеешься, что тебя тоже когда-нибудь из него выбросят, как и Тоши с Мамору, я тебе сразу скажу: так ещё хуже будет. За тобой круглосуточно будут присматривать Учихи, причём ни пощады, ни даже простого уважения от них не жди. Со всеми, кто покинул клан, они обращаются как со скотом. Только Тоши ещё неплохо живётся, потому что он слепец, ну и ещё за ним Хоно-сан ухаживает, а она добрая женщина, понимающая. Тебе ни жениться, ни даже полюбить кого-то не позволят: нельзя выдавать тайну шарингана за пределы клана, а ни один мужчина из Учих в жизни на тебе не женится. Взять за себя девушку, изгнанную из семьи — это такой удар по чести рода, от какого и через сотню лет с трудом оправишься. Точно так же и с женщинами: Учихи за Мамору не пойдут, а выбрать кого-то ему клан не позволит. — Он в любом случае не дал бы Мамору жениться на той, кто ему нравится, — безапелляционно оборвала брата Миюки. — Жениться можно только на себе подобных, — в голосе Мэзэо зазвучала сталь. — Учих кругом полным-полно! Неужели ты и впрямь считаешь, что нии-сану не понравилась бы ни одна? — Если так пойдёт и дальше, мы будем заключать браки между родными братьями и сёстрами, — сказала Миюки негромко, — и я иногда даже понимаю Мамору: в отличие от вас, он осознаёт, в какую пропасть катится клан. — Мамору не осознаёт даже того, что ждёт его самого, понимаешь? — вспылил Мэзэо. Толпа перед ними вдруг вздрогнула, словно бы упругий резиновый мяч от удара ладонью, и замерла напротив распахнутых ворот. В то же мгновение четырёхугольник из членов военной полиции точно бы сжался, сплющился, и из него, как из порванного мешка, посыпались радостно гомонящие зеваки. Цветной вихрь пронёсся перед глазами Миюки, и она ошалело заморгала, безустанно хлопая ресницами. Когда последний наблюдатель перескочил через порог, очутившись в мощёном дворике, окружавшем башню, девочка тоже сделала свой шаг — но вытянутая рука Мэзэо остановила её. Хотя он по-прежнему был на голову ниже неё и отличался узостью в плечах, ему удавалось выглядеть по-настоящему внушительно. — Нам туда нельзя, — сказал он безэмоциональным, как у робота, голосом, — одним из условий заключения мира было то, что Учих во дворик не пустят. Нам позволено охранять подступы к башне — всё. — Но… — забормотала потрясённая Миюки. — Это… это… — Не имеет значения, — оборвал её брат и медленно опустил руку. — Сейчас Мамору-нии-сан — единственный Учиха рядом с башней. Давай надеяться, что он хотя бы в этот раз не натворит глупостей.

***

Джуничи взволнованно расхаживал по полутёмной подземной лаборатории Орочимару, тая всё-таки слабую надежду на то, что ему позволят отправиться на поверхность. Вся деревня притихла, и Джуничи сейчас это особенно остро чувствовал: пока он служил подопытным кроликом, Орочимару не сидел без дела. Великий саннин заставлял свой «лучший эксперимент», как он говорил, развивать сенсорные способности, упражняться в дзюцу стихии Земли и Ветра. По словам Орочимару, Джуничи был предрасположен именно к этому, а сам юноша, понятия не имевший не только о том, что он, оказывается, не бездарь, но также и о том, что у него есть определённые склонности и задатки, только в священном изумлении покачивал головой, кивал и твердил: — Да, Орочимару-сама. Сделаю всё, как Вы говорите, Орочимару-сама. Совершенно верно, Орочимару-сама. Извините, что не смог осилить это дзюцу сразу, Орочимару-сама. Саннин только по-змеиному шипел и отмахивался, с головой уходя в свои сложные исследования. После того, как необходимое количество генетического материала Джуничи было собрано и надёжно спрятано на предмет появления в логове кого-то постороннего, сам Джуничи стал змеиному гению фактически не нужен. Нет, временами он приходил планово сдавать кровь, демонстрировал свои успехи в овладении стихиями Ветра и Земли, спрашивал, долго ли ещё Орочимару будет расшифровывать его загадочный геном, но долгих разговоров о смысле жизни, как в начале преступного знакомства, у них уже не случалось. Джуничи подумал бы, что и вовсе зря ввязался в такую странную и опасную авантюру, если бы не знал вполне хорошо, что отступать ему уже поздно и некуда. А потому он молча повиновался, молча ждал и молча же верил во что-то лучшее. Ему не требовалась сила, чтобы повергнуть во прах талантливого и высокомерного Мамору, он не желал стать могучим, дабы сокрушать — он хотел признания… а ещё ему нужно было одобрение от одного конкретно взятого человека. Её улыбка и благоволение как-то неожиданно стали для Джуничи очень важны. Ему самому чувства, которые внезапно пробудились в нём, представлялись странными, и он насмехался над собой, говоря, что вздумал соблазнять молоденьких девочек, будучи, по сравнению с ними, старым, но самоирония не спасала его от любви. Джуничи не сомневался, что это именно любовь, ведь иначе он не мог назвать своё потрясающее, пробирающее до костей нежное, ласковое, мягкое ощущение чего-то шёлкового в груди, которое билось вместе с его сердцем, выстукивало в такт по слогам несложное, но прекрасное имя. Она не была талантлива, как Мамору, и не отличалась потрясающей красотой, как покойная Азуми. Джуничи, честно говоря, вообще слабо понимал, отчего его выбор пал именно на неё, но он и не помнил, чтобы кого-нибудь выбирал. Любовь не вторгалась в его жизнь неожиданной, но яркой, красивой и заметной птицей, она прокралась куда-то на задворки его сердца ещё в те времена, когда, наверное, они оба были детьми: пусть он и носил гордое звание начинающего шиноби, — а теперь, стоило им войти в возраст, надёжно пустила крепкие корни, обвила и опоясала его сердце. Он не мог представить, что вообще когда-либо кого-то любил, и уж тем более не представлял, что может полюбить другую. Смешнее и печальнее всего Джуничи казался тот факт, что любовь эта не имела никаких шансов стать счастливой. Слишком молодая, слишком правильная, она его почти не знала, и он не имел возможности показать себя другим, не таким, каким она его привыкла видеть: Дырявым Чугунком без малейших намёков на присутствие памяти, логики и здравого смысла. Джуничи становилось очень больно где-то там, в глубине стесняющейся и опаляемой жаром груди, когда он про себя твердил, что она, скорее всего, даже не воспринимает его как юношу и никогда не воспримет. Для неё он был всего-то бестолковым старшим товарищем, изредка встречаемым на улицах Конохи, и он знал, что сердце её прочно занято человеком, прогнать которого оттуда никогда не получится, который сам не уйдёт — потому что он давно умер. Такие, как она, и похожие на неё любили всего единственный раз в жизни — и Джуничи не мог не испытывать досаду, осознавая, что свой шанс он упустил. Он был слишком бездарным, слишком взрослым, слишком часто попадался ей на глаза в компании человека, чьи спутники для неё автоматически классифицировались только как товарищи. Тем не менее, вся отчаянная и серьёзная решимость Джуничи оберегать её, охранять её и помогать ей не меркла, она лишь сильнее и упорнее разгоралась где-то в глубине сердца, захватывала душу и опаляла дыхание. Его словно укалывали тысячи раскалённых иголок, когда он понимал, что дорогая его сердцу сейчас может быть в опасности, что она одна, что с ней, вполне вероятно, приключаются опасности — а у него нет миссии, у него свободный, законом выделенный выходной, который он не может провести спокойно, зная, что она в этот день вовсе и не думает отдыхать. Сейчас же, в разгар войны, когда и дети шли на фронт толпами и толпами же, неопытные и молоденькие, там гибли, Джуничи и вовсе потерял покой. У него даже нарушился режим сна и отдыха: бывало так, что он сутки напролёт носился, как сумасшедший, по заданиям, убивал, выполнял миссии и не мог уснуть даже после тяжёлого сражения — а бывало, и простейшая миссия вызывала у него отток всех сил и продолжительные обмороки. Когда Джуничи, немного стесняясь и волнуясь, рассказал об этой своей проблеме Орочимару, тот молча сунул юноше в руку какую-то упаковку, наполненную блестящими синими таблетками, и велел: — Принимай по одной четыре раза в день. Если это то, о чём я думаю, — оно поможет. Но, видимо, Орочимару впервые ошибся, поскольку лекарства Джуничи не помогли. Его состояние ухудшилось настолько, что его едва было не затолкали в военный госпиталь: спасло положение лишь неожиданное появление партии тяжелораненых, которая ждала немедленного размещения. Джуничи ни в коем случае нельзя было попадать в больницу: стоило ему очутиться на койке под пристальными взглядами врачей, как его секрет и секрет Орочимару немедленно открылись бы. Следы от многочисленных инъекций и исследований нельзя было скрыть так просто, к тому же, кровь Джуничи должна была избавиться от подозрительных примесей различных препаратов, которыми его без устали кормил саннин. Юноша прекрасно понимал всю шаткость своего опасного положения, а потому не испытывал судьбу и держался подальше от ирьенинов, а заодно — от больших скоплений народа. Как ему довелось услышать, такая осторожность подарила ему второе, более лестное, прозвище: «Стальной». Впрочем, медики звали Джуничи «Стальной башкой», но его в кои-то веки не волновало чужое мнение. Он был одержим, снедаем двумя мыслями, двумя тревогами: о ней, подвергающейся опасности на войне, и о своём таинственном кеккёй-генкай. — Неужели пока ничего не известно, Орочимару-сама? — так начиналось каждое утро, что Джуничи проводил в пещере саннина, разгребая его запутанную, зашифрованную и запечатанную документацию и с любопытством рассматривая стеклянные банки, в которых солились отрезанные части тела вплоть до голов. Впрочем, такие страшные находки Джуничи никогда не обнаруживал в непосредственной близости от взора случайного наблюдателя, который мог бы случайно либо по приглашению Орочимару забрести в его лабораторию. Все самые страшные и в том числе интересные эксперименты, плоды разыгравшегося буйного воображения саннина, прятались в тёмной глубине убежища, куда могли попасть только лишь его владелец и Джуничи, знавший некоторые коды, чтобы в случае появления посланников Данзо или же жизнерадостного Джирайи в компании с заинтересованно осматривающейся Цунаде попасть туда, где его никто не мог заметить. Да, Джуничи знал, что Орочимару сотрудничает с главой «Корня», и его это нисколько не смущало. Он понятия не имел, какие именно дела связывают змеиного саннина и Данзо, но даже его не особо развитого, как он сам понимал, ума хватало, чтобы не ожидать от этой парочки великих добрых деяний. То, что обделывалось в тишине подземных лабораторий и тщательно скрывалось от зоркого ока Третьего, по определению не могло быть разрешено деревенским и общепринятым моральным законом. Для себя юноша решил, что его не касаются тайные занятия Орочимару, в точности как Орочимару не касаются внутренние причины, побудившие Джуничи обратиться за помощью к человеку с такой странной и жуткой репутацией. Взаимное невмешательство в личные дела было основой сотрудничества этих двоих. — Нашёл что-то интересное? — вдруг оторвавшись от пристального рассматривания под увеличительным стеклом какого-то рассыпчатого порошка, негромко осведомился Орочимару и заглянул в комнату, где возился молодой человек. Голос у саннина, как и всегда, был шипящий и резкий, отдалённо напоминающий растянутыми «с» и «з» звуки, что издаёт рассерженная змея. Вздрогнув, Джуничи отвернулся от больших полупрозрачных банок, в которых плавали чьи-то пальцы. — Нет, совсем нет, — сказал он. — Орочимару-сама, Вы по-прежнему… — Никаких прорывов, — пожав плечами, саннин вернулся в смежную комнату, где изучал свой порошок, и снова взялся за увеличительное стекло. — Но, думаю, кое-какие догадки о происхождении твоего навек исчезнувшего клана у меня имеются. — Почему исчезнувшего навек? — требовательно осведомился Джуничи. Из соседней комнаты послышался утомлённый вздох. — Потому что ты, как весьма отдалённый потомок этого клана, не имеешь фактически никаких шансов его восстановить. Тебе нужна женщина, чтобы заиметь потомство, но где ты возьмёшь такую, чтобы она имела подходящие гены? Даже мне не приходилось сталкиваться с подобным кеккёй-генкай, поэтому, я думаю, шансы возродить этот изумительный клан близки к нулевым. — Но… — Тем не менее, — легко прервал Орочимару недовольный возглас юноши, — у меня есть догадки касательно того, откуда этот клан мог взяться. Судя по моим наблюдениям, он должен был иметь определённую связь со стихией Ветра либо стихией Земли, то есть, скорее всего, проживал на территории Ивагакуре либо Сунагакуре. Вдобавок, я уже уверен, что ваше кеккёй-генкай было связано с модификациями тела. Очень забавными модификациями, — перейдя на шёпот, промолвил Орочимару и, аккуратно завернув в кулёк изучаемый порошок, отодвинул предмет в сторону. К Джуничи, что заинтересованно проскользнул в помещение, саннин и не подумал повернуться. — Итак, мне нужно будет убедиться, что я не ошибся. — Но ведь сейчас церемония подписания мирного договора началась, Орочимару-сама, — робко напомнил Джуничи. — Неужели Вы… — Я туда не пойду. И тебе не советую: твоя чакра слишком изменилась, сенсоры из АНБУ Хокаге могут обратить на это внимание, — промолвил Орочимару, — на церемонии они будут сканировать всех, кто проходит мимо, в том числе и своих. А у меня ещё есть незаконченные дела. Возвращайся в лабораторию и разбери колбы. Приведи там всё в порядок. Юноша ссутулил плечи. Это была его новая жизнь: жизнь преступника, прячущегося от всех даже в родной деревне, но он сам выбрал такой путь. Он всего лишь хотел защитить её, друга, доказать жителям Конохи свою силу. И отступать он не собирался. — Есть, Орочимару-сама!