Ледяная душа

Когда потасовка благополучно завершилась и Цунаде в сопровождении своей юной ученицы отбыла из Конохи, Джуничи ещё недолго покрутился рядом со своим товарищем в надежде на то, что он всё-таки вспомнит о существовании Аоки совсем неподалёку и заговорит или хотя бы даст какой-то знак. Все надежды были совершенно напрасны: Мамору так и не вымолвил ни единого словечка. Его взор, серьёзный и сосредоточенный, был устремлён на ворота, словно бы он ждал кого-то, но Джуничи был уверен, что ожидать некого: стражники уже начинали смыкать между собой створки, для надёжности задвигая тяжёлый засов. — Неужели должен подойти ещё кто-то? — не выдержав, прямо спросил юноша, и Мамору ограничился лишь коротким хмыканьем: — Ты всегда был туп, Аоки, но думать, будто люди умеют проходить сквозь стены, глупо даже для тебя. Оскорблённо фыркнув, Джуничи отвернулся. Тем временем ворота уже сомкнулись окончательно, и раздался резкий грохочущий звук: засов наконец-то вышел из пазов, створки примкнули друг к другу так, что показались единым целым, и кусочек свободного чистого неба погиб, уничтоженный, съеденный и опалённый лучами низко висящего солнца. Мамору продолжал стоять в неожиданно навалившемся на двоих друзей кругу тени и всматриваться в небеса, лицо его было совершенно непроницаемым. Джуничи долго мялся, прежде чем вновь заговорил: он боялся быть снова осмеянным и униженным, благо что Мамору был остр на язык и никогда не смягчал свои фразы. Откровенную грубость он прикрывал прямолинейностью и нисколько не страдал из-за того, что его жестокие слова часто заставляют страдать людей. Юный Учиха покосился на бывшего сокомандника блестящим чёрным глазом и негромко спросил: — Ну так что? Чего ты кружишь возле меня? Говори уже, что тебе надо, и уходи, потому что я, как ты можешь видеть, занят. — Ага, и мне очень интересно, чем, — пробурчал Джуничи. — Что? — взметнулись брови Мамору, и губы его скривились, придавая лицу очень неприятное, хищное выражение. — Да так, — Джуничи поспешно загородился рукой и сделал нейтральное лицо, дабы не провоцировать товарища на ссору, к которой тот, очевидно, был уже совершенно готов. — Просто я не понимаю, почему ты тут торчишь, когда вроде бы должен быть в патруле?.. — В каком патруле? — с подчёркнутой бесстрастностью спросил Мамору. Джуничи обеспокоенно стал ерошить волосы у себя на затылке и бормотать сдавленным несчастным голосом: — Ну… как это «какой», ты ведь говорил, что тебя поставили в восточный патруль военной полиции Конохи… Мамору величественно повёл плечами, точно бы некий иноземный принц, удаляющийся в добровольное изгнание, и промолвил с поразительной степенностью: — А… вот ты о чём. Меня отстранили. Джуничи поражённо выпучил глаза и раскинул руки. Мамору продолжал стоять рядом, прямой, царственный и торжественный, словно колонна у входа в Башню Хокаге, и его независимый, слегка насмешливый и гордый взгляд был обращён ввысь. — В смысле… как это так-то? — забурчал Джуничи. Потирая вмиг вспотевшие от волнения ладони, он закружил около Мамору, словно стервятник — возле издыхающей добычи, и, периодически воздевая к небесам руки, начал вскрикивать отдельными фразами, коротко и нелепо: — Ты… Ты так-то спокойно к этому не относись! Это же твоя работа! Твой клан! Почему тебя отстранили, ты не спросил? Мамору следил за обеспокоенно нарезающим круги Джуничи в течение нескольких минут, и на лице у Мамору не отображалось совершенно ничего, только половина лица, что была в своё время задета уродливым шрамом, слегка подёргивалась, но Джуничи привык, что у Мамору периодически случается неконтролируемый тик. Как Учиха, он обязан был сохранять неприступный и наплевательский вид, и он прикладывал к тому невероятные усилия — но против природы нельзя было пойти. Изувеченный шрамом глаз Мамору, хотя медики и сделали всё возможное для его спасения, видел куда хуже здорового и постоянно слегка косил, а временами начинал и дёргаться без желания своего владельца. Такой же неприятной особенностью обладала и изувеченная часть его лица. Шрамов практически не осталось, и видны они были только вблизи опытному наблюдателю, но, тем не менее, старая травма давала о себе знать до сих пор. Впрочем, сейчас нельзя было сказать, что Мамору против того, чтобы у него дёргался глаз. — Я просто не понимаю, как… — Довольно, — резко сказал юноша и выставил вперёд руку, задерживая Джуничи на месте. — Ты ведь понимаешь, что создаёшь бурю в стакане. — Но ведь Учихи… клан… ты не понимаешь разве? — Джуничи замер, в непонимании хлопая глазами. Мамору повернулся так, что на виду у его друга осталась только вихрастая тёмная макушка, и коротко сообщил: — Там найдётся человек мне на замену. Новое поколение растёт таким, каким его хотят видеть старики, и недостатка в талантах оно не знает. Учиха Инаби, Учиха Мэзэо… Учиха Миюки, — слегка помедлив, Мамору добавил имя младшей сестры к остальным двум и тут же передёрнул плечами, словно бы ему, безразличному к погодным условиям, вдруг стало очень холодно. Джуничи переплёл побагровевшие на кончиках, скользкие от пота пальцы и пару раз качнулся туда-сюда на носках, звонко ударяясь всей подошвой о дорогу. — Я вообще… удивлён, что ты заговорил о Миюки, — Джуничи расцепил пальцы и озабоченно почесал щёку, на которой, несмотря на его юношеский возраст, всё ещё не было совершенно никаких следов щетины или даже пушка, как у Мамору. — Ты ведь считал её… ну, того. Бездарем, что ли. — Она не бездарь, — тотчас же среагировал Мамору, хотя его слова и прозвучали в задумчивом, будто бы оценивающем, тоне, — но… она не умеет себя держать. Вести себя. Из неё можно сделать что угодно, если найти правильный подход. И я не сомневаюсь, что в клане его отыщут: там сейчас дорог каждый человек, пусть они и считают, что могут отказываться от таких опытных шиноби, как я, — Мамору фыркнул, пробормотав себе под нос что-то ещё, чего Джуничи не разобрал, и опять стал наблюдать за небом, видимо, сочтя, что уже и так сказал очень много. — Я тебя не понял… — осторожно сказал Джуничи, — что у вас, Учих, вообще про… — Не твоё дело, — послышался глухой ответ, и больше Мамору не сказал ни слова. Он продолжал стоять к Джуничи спиной, будто бы намеренно игнорируя существование последнего, всматриваться в небо и тайком жевать мятные леденцы, без которых он не мог прожить ни дня. Леденцы, как Джуничи знал, с детства были слабым местом непрошибаемого и временами чересчур гордого Учихи Мамору. В лавочке, которая соседствовала с домом покойной Аши Инудзуки, хозяева всегда встречали молодого Учиху с нескрываемым радушием, хотя прекрасно знали, члена какого клана они так бездумно привечают, вызывая косые взгляды и смешки в свою сторону от всех жителей деревни. Учихи вообще не любили пользоваться услугами гражданских, поскольку шиноби, хотя и ненавидели и презирали их, всё-таки составляли труд быть вежливыми. Гражданские, не связанные солидарностью ниндзя, не знавшие, через какой ад те проходят, чтобы Коноха процветала, а мирные жители в ней трудились и радовались жизни, называли один из благородных кланов Конохи проклятым, распускали злые слушки и временами, особенно после необоснованно жёстких, как они считали, действий военной полиции, даже закрывали перед любым Учихой двери своих домов и магазинов, не предоставив никаких вменяемых объяснений. Поначалу Учихи терпели, затем стали возмущаться, после, когда их наказали за жестокость, отправились к Хокаге, но, не получив никакого разрешения своей проблемы, плюнули и устроили быт совершенно обособленно от остальной Конохи. У Учих были свои газетные лавочки, свои магазины и даже одно небольшое кафе, куда, как и следовало предположить, не входящим в клан была заказана дорога. Мужчины и женщины, возвращаясь с миссий, перманентно утаивали часть заработка и направляли ту на поддержание своего квартала в жизнеспособном, отделённом от остальной Конохи состоянии. И Фугаку-доно, и сандайме Хокаге знали об этой проблеме и пытались с нею бороться, но безуспешно. Люди не верили деревне и не желали иметь с нею ничего общего, и если бы не отсутствие в квартале достаточного количества земли для занятия сельским хозяйством, то Учихи уже давно отделились бы от Конохи: незаметно, понемногу, без лишней крови и разглагольствования многочисленных послов-шиноби. Сейчас Джуничи казалось, что Мамору сожалеет о своей принадлежности к Учихам. «Но если бы я был на его месте… — неожиданно задумался юноша, — если бы это был я… наверное, я тогда бы… Что я чувствовал бы?» Тёмная макушка Мамору чуть наклонилась. — Можешь идти, — сказал он, не оборачиваясь. — У меня ещё есть дела, а вот ты должен сегодня выспаться. Джуничи только похлопал глазами: подобная предупредительность была весьма странной, если не сказать дикой, со стороны холодного и равнодушного ко всем Мамору. — А… а ты? — Я ведь сказал: я занят, — Мамору поднёс руку к лицу и шумно выдохнул, — когда ты обретёшь уши, чтобы слушать, Аоки? — Прости. Не хотел, виноват, — забормотал юноша, поспешно отходя подальше от товарища. — Тогда… я пошёл. Всего тебе хорошего. Мамору даже не помахал сокоманднику на прощание: поглощённый своими мыслями, он стоял на одном месте, напряжённо всматриваясь в небо, и изредка сцеплял между собой пальцы, наклоняясь вперёд и вздыхая. Могло бы показаться, что он и впрямь ничего не делает и отослал Джуничи подальше только ради того, чтобы побыть, наконец, в одиночестве — но этот достаточно логичный вывод был верен и неверен одновременно. Мамору и впрямь хотел остаться один, но если бы им руководило только это желание, он не стал бы стоять напротив выхода из деревни, словно бы ожидая кого-то и попадаясь многим прохожим на глаза, в том числе и тем прохожим, которым хватило бы наглости ткнуть в юношу пальцем, словно в экзотическое животное в зоопарке, и закричать: «Эй, смотри: Учиха!» Нет, Мамору действительно дожидался одного конкретного человека, и ему вовсе не хотелось, чтобы о его встрече прознал кто-то посторонний, причём раньше определённого времени. На то был особый указ от Хокаге. Мамору стоял у ворот долго, с терпеливым спокойствием вглядываясь вдаль. Лишенный доверия клана, он знал, что его ждет навечное, как и безвинного юного Тоши, изгнание, покрытие позором и уничтожение воинской чести, и он оттягивал страшный момент из последних сил, не приближаясь к родному кварталу и ночуя под дубами. На Мамору уже посматривали косо, но его никогда не интересовало чужое мнение. Старинная традиция клана запрещала изгонять человека, пока тот не вступил под своды святилища, а скрутить непокорного и оттащить его на церемонию силком грубым и вспыльчивым Учихам мешал всё тот же неписаный закон, запрещавший применять силу к тем, кто укрывался у корней дуба. Мамору всегда привязывал себя к дереву за руку на ночь, а спал очень чутко, чтобы никто не смог тайком подкрасться к нему, перерезать узлы и вытащить из-под надёжной древесной кроны. В течение дня он был и более того загружен, без устали носясь туда-сюда по деревне и исполняя приказания Хокаге. Хирузен отлично понимал, какая серьезная опасность угрожает юноше, не желал терять очень ценного кланового шиноби и потому изо всех сил защищал Мамору, правда, тайно. После гибели Обито и пересадки бесценного шарингана Какаши, когда сандайме поддержал, а не осудил Минато за запоздалую помощь и отказался отбирать у Хатаке чужой глаз, а также не сделал выговора Рин, военная полиция заволновалась. Сам Фугаку несколько раз являлся в Башню в сопровождении старейшин и высказывал свое недовольство. Да, полицию Конохи никто не поддерживал, но она сама по себе была достаточно сильна, чтобы в случае наихудшего развития событий воплотить в себе серьезную угрозу для всей Конохи. Хирузен не мог ухудшать отношения с Учихами, тем не менее, он также не мог и позволять тем делать все, что они пожелают. Оттого Мамору находился под едва заметной, но оттого необычайно сильной, защитой, оттого он мог спокойно гулять по улицам при свете дня. Пусть и казалось, что он один, за ним неизменно следовали трое хорошо обученных самим каге АНБУ, готовые вступиться за юношу и предотвратить попытку изгнания. Но этим неожиданно подкравшимся тёмным вечером АНБУ Хокаге рядом с Мамору не было. На улице близ выхода из деревни остались только он да стражники, что знали о цели прихода молодого человека. Им Хокаге доверял безгранично — тем не менее, Мамору не был уверен, что такое же доверие выказывается и ему. Тем не менее, сам факт того, что именно он был направлен на встречу прибывающей сегодня персоны отправили именно его, действительно очень многое значил. И потому Мамору, откинув в сторону все страхи касательно того, что с ним могло произойти, если бы его тут застали собственные соклановцы, терпеливо встал напротив центра ворот и стал ждать. Девушка, с которой он должен был встретиться, прибыла глубокой ночью, когда вся Коноха уже погрузилась в успокаивающий сон, и только военная полиция осталась на ногах, бдительно карауля территорию. Сегодня, на этот пост, Учих не пустили. Хокаге знал, что не стоит доверять этому клану свои секреты, которые он, впрочем, ни перед кем не раскрывал, кроме лишь самых близких соратников. Четыре благородных клана Конохи мирно спали, даже не подозревая о том, как нагло их обводят вокруг пальца этой ласковой тихой ночью. Когда совсем стемнело, тяжелые массивные ворота отворились так легко, словно бы их створки были совсем невесомыми, легкими, как пушинки. Вышедшая на небо блеклая луна раскинула по мутно-серому небу слабо светящиеся перламутром прямые лучи, облака исчезли, давая выступить и ярко заблестеть четырехугольникам звезд, зашумела листва — и вновь все смолкло. Таинственная гостья появилась беззвучно и незаметно. Лишь опытный глаз Мамору сумел отследить её быстрые передвижения и колебание тоненьких веточек кустарника, а потому подготовить оружие до того, как девушка показалась на дороге. Стражи спохватились только тогда, когда незнакомка очутилась совсем близко от них и замерла, будто неживая. Она была совсем непримечательной: худенькая, невысокая, с бледным округлым лицом и слишком тонкими для куноичи руками, красными от следов сковывающих её наручников. Девушка была пленницей, и скорость ее передвижений была такой, какую ей позволяли развить охранники: тренированные широкоплечие мужчины в масках АНБУ Сунагакуре. Сторожей было четверо: один стоял впереди девушки, двое других замерли по правую и левую руки от нее, последний охранял тыл. Их серые от пыли балахоны, расстегнутые до уровня пупка, слабо шелестели, когда их полы задевал игривый ветерок. Мужчины казались совершенно бесстрастными из-за масок на лицах, но девушка, хотя маски не носила, выглядела точно такой же безэмоциальной и равнодушной ко всему. Большие серые, чуть выпуклые глаза ее смотрели на мир пустым и тусклым, как у дешёвой пластмассовой куклы, взглядом, обескровленные узкие губы были так плотно сжаты, что напоминали совершенно прямую розоватую линию. Стражники у ворот Конохи настороженно выставили перед собой кунаи. АНБУ Песка и их пленница оставались неподвижными и безучастными. словно бы собственная судьба их вовсе не волновала. — Стойте где стоите! — скомандовал Мамору и быстро прошагал вперёд, вынимая из-за пазухи данный Хокаге свиток с алой печатью клана Узумаки, которую поставила сама Кушина. — Предъявите свою охранную грамоту! Девушка, стоявшая в окружении своих конвоиров, покрутила головой и скользнула по всем им тусклым взором, в котором все еще не отображались никакие эмоции. Страж, застывший справа, сунул руку в перчатке за пояс и извлек оттуда свой свиток: темно-синий, с черной печатью. — Можешь снять, — разрешил Мамору. — А затем положи свиток на землю и встань на бумагу. Можешь поменять себя на свою пленницу, мне все равно. Хмурый и спокойный АНБУ в совершенном молчании содрал печать со своего свитке и ловким, бегающим движением двух пальцев раскатал тот, демонстрируя Мамору и стражникам совершенно чистый перманентный лист, на котором была отпечатана совсем маленькая копия герба Казекаге. Мамору сощурился и глубоко вздохнул. В течение пары звонко звенящих молчанием минут он изучал печать и свиток, а затем жестом велел чужаку исполнить вторую часть своего приказа. Житель Суны с прежним хладнокровием наклонился и расстелил свиток по земле так, словно бы он стелил ковер в прихожей, а затем примерился и наступил на печать. Ничего не случилось. Всё так же величественно и торжественно молчала глухая отстранённая ночь, всё так же еле видным диском светилась высоко зависшая посередине неба луна, всё так же стояли, не сдвигаясь с места, четверо АНБУ Сунагакуре и окружённая ими девушка, чьи выпуклые серые глаза неотрывно смотрели в землю, а тонкие губы не вздрагивали, выдавая волнение или страх. Казалось, будто бы девушка напичкана наркотиками или пытается отойти от действия сильнейших транквилизаторов. Её оцепенелая поза была неживой, неестественной. — Проходите, — Мамору кивнул гостям, и те, не нарушая построения, переступили каменный порожек. За всё то время, что длилась проверка, гости из Суны не промолвили ни слова. Когда же условная граница между ними и стражами Конохи стёрлась, и пришельцы стали как будто своими, первый АНБУ, возглавлявший маленький отряд, заговорил. — Вот, — промолвил он, указывая на девушку, стоявшую между ним и его товарищами с прежним апатичным видом, — всё прошло так, как планировалось? — Да, — согласился Мамору, — выходит, что залогом мира между нашими деревнями избрана эта девушка? АНБУ-предводитель кивнул, и трепетный лунный луч скользнул по его маске, очерчивая яснее краску, обозначавшую кошачьи усы на керамике. — Да, — подтвердил мужчина приглушённым низким голосом. — Коноха пока даже не представляет себе, какую ценность представляет эта девушка. Мамору посмотрел на крохотную чужачку с возросшим интересом. Девушка приподняла голову, когда поняла, что речь зашла о ней, выпуклые серые глаза даже засветились, озаряясь умом и волей — но стоило ей столкнуться взорами с Мамору, как она опять нагнула шею, будто упирающийся молодой бычок, и стала смотреть в землю под своими запылёнными сандалиями. В отличие от своих спутников, да и вообще от от большинства известных Мамору шиноби, она носила крайне закрытую обувь: на виду оставались лишь кончики её длинных, тонких больших пальцев, ставших серыми от дорожной грязи. Сама она сейчас напоминала жалкого бездомного воробушка, но никак не одну из самых сильных куноичи Суны, представительницу угасающего древнего рода с особенным кеккёй-генкай, рода, из которого происходил сам сандайме Казекаге, самый могущественный Каге за всю историю деревни Песка. — Она — химе клана Сучиру, — промолвил замыкающий АНБУ и подался чуть вправо, чтобы Мамору мог видеть часть его маски, скрытой в тени, которую отбрасывали надвинувшиеся на луну облака. — Казекаге велел нам сразу сообщить об этом встречающим, чтобы вы относились к госпоже со всем возможным уважением. — Она теперь наша заложница, — резко сказал Мамору, — хотя, тем не менее, я не вижу смысла предостерегать нас от членовредительства. Если бы у сандайме было в планах убить вас и родственницу Казекаге, он отдал бы мне и моим товарищам приказ уничтожить вас, едва вы окажетесь внутри деревни, и устроил бы для вас засаду. Но Коноха желает заключить с Суной мир, а потому ваши слова бессмысленны. Отдайте нам девушку, и мы проводим её на встречу с сандайме. — Нет, — тотчас же воскликнули все четверо провожатых. — Госпожа Яри — последняя из клана Сучиру. Мы надеемся со временем получить младшую сестру Казекаге-доно домой, а потому не оставим её, пока не убедимся, что она встретилась с Хокаге лично и была принята им так, как подобает её статусу. Мамору косо посмотрел на тонкие руки девушки, отягощённые наручниками. — Тогда… если вы столь уважаете свою химе, зачем вы её сковали? Маска впередистоящего АНБУ смущённо отвернулась в сторону, и раздавшийся из-под её прикрытия голос прозвучал далеко не так уверенно, как раньше. — Дело в том, что химе слишком сильна даже для нас. Она очень не хотела покидать родную деревню, особенно в связи с тем, что недавно произошло в Суне, и пыталась протестовать. Мы отдали бы вместо неё Кэтсуми, но Кэтсуми давно уже в Кумогакуре. Нам не из кого было выбирать, поэтому пришлось отправить сестру Казекаге-доно, невзирая на её протесты. Мы надели на Яри-химе наручники, вытягивающие чакру. Советую вам не снимать с госпожи эти путы, пока она не свыкнется с Конохой, иначе наши дипломатические отношения могут быть поставлены под серьёзную угрозу. Мамору поднял взгляд чуть выше, остановив его на бледном и невыразительном лице Яри, которая стояла всё в той же позе, глядя себе под ноги и изредка пошевеливая большими пальцами, точно бы стараясь сложить печати. Всякий раз, как Яри пыталась соединить руки, те словно бы отталкивались друг от друга, и наручники издавали печальное звяканье, точно стараясь утешить девушку и извиниться перед нею за то, что выступают в роли её пленителей. — Не имеет значения, — выдохнул Мамору, наконец, — сестра Казекаге, значит, сестра Казекаге. Вам не о чем беспокоиться: жизнь вашей принцессы и её здоровье вне опасности. Пока между Конохой и Суной царит мир, она будет для нас частью нашей деревни. — Но если… — Тогда мы, разумеется, пойдём на крайние меры, — Мамору пожал плечами, словно бы не видел в своих словах ничего жуткого. — Поэтому в интересах Суны соблюдать все наши договорённости. Пока деревня, Скрытая в Песках, будет лояльна к Конохе, Яри-химе не пострадает. А теперь идёмте: Хокаге-сама давно уже вас ждёт. Четверо АНБУ немного помедлили, прежде чем двинуться в путь следом за Мамору. Стражники конохских ворот остались на своих местах, а потому они смогли увидеть, как один из безэмоциональных конвоиров, проходя мимо Яри, которая последовала за юношей далеко не сразу, потрепал девушку по плечу с намёком на сочувствие. Пустые серые глаза юной куноичи вдруг дико засверкали, и она, вскинув подбородок, одарила АНБУ таким взором, что тот отшатнулся и ускорил шаг, держась от принцессы на внушительном расстоянии. — Не нравится мне это, Дэйчи, — доверительно сказал один стражник другому, когда песчаная химе отошла на значительное расстояние, — с Суной у нас всегда были тёрки, так ещё и эта дамочка хлопот подбавит… чует моё сердце, с ней просто не будет. — А когда просто-то бывало? — философски осведомился товарищ Дэйчи, и тот замолк, не зная, что можно придумать в ответ на такой простой и понятный, казалось бы, вопрос.

***

Сунагакуре… песчаные ветры, иссушающие лёгкие, постоянный зной, миражи и пустыня, пустыня, безграничное голое пространство, неплодородное и сухое, как будто бы трещащее от постоянного, не утихающего днём жара. Такой была эта деревня, такой её знали Кумогакуре, Ивагакуре, Киригакуре, Конохагакуре и множество мелких поселений, разбросанных на карте мира шиноби, точно бы рисовые зёрнышки. Для чужого человека Суна была местом на редкость непримечательным и скучным. Казалось бы, что можно углядеть среди неровных барханов, сливающихся друг с другом в нескончаемую неровную гряду? Что можно здесь выделить взором, какая картина западёт в душу, если видения, периодически проступающие сквозь пыльный воздух, в действительности — всего лишь спроецировавшиеся перед взором миражи? Юная Яри знала, что Суна вовсе не так пустынна и безрадостна, как о ней говорили даже многие её дети. Девочка родилась в одном из самых уважаемых кланов деревни Песка: в клане Сучиру, славившемся могучими ниндзя и не уступавшими им в силе куноичи. Людей с таким талантом, как у представителей этой семьи, не существовало больше в целом мире, кеккёй-генкай клана считался одним из ценнейших, а потому за его носителями, как и за Учихами или Сенджу, шла настоящая охота. В прежние времена, которые Яри ещё слабо помнила отрывистыми картинами, авантюристы и спекулянты с чёрного рынка неоднократно проникали в дома людей из клана Сучиру и воровали детей из колыбелей. Этих детей никогда не находили, а слухи об их дальнейшей судьбе, тем не менее, имелись и поражали своей жестокостью. Говаривали, что похищенных разбирают на органы в подземных лабораториях, пытаясь раскрыть тайну их удивительной силы, что их насильно заставляют совокупляться друг с другом, пусть бы даже из дома выкрали родных брата и сестру, и производить хилое потомство, на котором позже ставились бессовестные эксперименты. Тем не менее, несмотря на внушительное число украденных детей, клан Сучиру всё ещё не выдал тайну своего кеккёй-генкай, поскольку сам её не знал до конца. Из уст дряхлой бабушки и престарелого дедушки Яри знала, что особой способностью её соклановцев является умение управлять магнетизмом различных тел. Сконцентрировав чакру Дотона и Футона во всех своих тенкецу, пользователи высвобождали огромный поток энергии, с помощью которого меняли траекторию движения летящих или движущихся объектов, меняли их форму или вовсе разносили в щепки, не прикоснувшись даже пальцем. Это умение было действительно прекрасно и удивительно в бою — только вот обладали им далеко не все члены клана Сучиру. Например, Яри такого таланта не унаследовала. В отличие от старшего брата, будущего Казекаге, она с ранних лет специализировалась не на нападении, а на защите, и умела выстраивать кругом себя непрошибаемый барьер, порой используя в его качестве собственную чакру. Девочка не считалась бездарной — но себя она таковой мнила, когда смотрела на любимого аники и понимала, как далеко тот ушёл от неё, как велик разрыв между их навыками и умениями. Яри была шестой и младшей дочерью в семье советника нидайме Казекаге и дочери храброго Котайкью, дяди знаменитой Иссушающей Пакуры, и изначально воспитывалась всего лишь как химе, красивая и интеллигентная девушка, будущая хранительница очага и ревнительница семейных устоев. От жизни шиноби её отделяло устойчивое, в отличие от большинства сверстников, социальное положение и пятеро старших братьев, а потому родители могли не волноваться, что их маленькой Яри когда-нибудь придётся стать наёмной убийцей и часто подвергать свою жизнь опасности. Но только люди становятся на удивление слепы, в особенности когда речь заходит о дорогих и близких их сердцу. Ни советник, ни его супруга даже помыслить не могли, что всего за два года потеряют четверых сыновей, и в их семье, недавно такой большой и шумной, останутся лишь старший Себоне да маленькая Яри. Первым ушёл самый младший из мальчиков: его жизнь унесла прокатившаяся по Суне эпидемия странной, не поддающейся лечению и не виданной раньше болезни, иссушавшей людей, чернившей их кожу и заставлявшую крошиться зубы. Девятилетний мальчик долго кричал и звал на помощь родителей, прежде чем потерял возможность говорить, когда во время очередной судороги откусил себе язык и стал плеваться кровью и судорожными протяжными хрипами. Яри с ужасом обходила комнату покойного брата и даже не смогла прийти на похороны: ей было слишком страшно смотреть на обезображенное болезнью лицо и находить в нём знакомые, пусть и уродливо искажённые, близкие черты. Не прошло и двух месяцев, как пришла очередь среднего брата. Второй после Себоне, он погиб в стычке с диверсантами из Конохи: его загнали в угол и отсекли голову, которую после любезно отправили в Суну с предложением о мирных переговорах. Естественно, ни о каком мире речи и быть не могло: сам советник, проглотив скорбь по погибшему ребёнку, призвал сражаться до конца, и в новом сражении пал третий после Себоне мальчик: тихий, послушный Пойнто, которого Яри любила со всей непосредственностью и чистотой, какие свойственны детям. Тело Пойнто так и не нашли: его разнесло на кусочки взрывом, и имя павшего высекли на памятном обелиске. Яри долго сидела перед бессловесным куском скалы, глядя на имя и фамилию погибшего брата, и спрашивала себя, какой смысл рыть могилу для людей, которые в неё никогда не лягут. А время текло и текло, неумолимо отматывая всё дальше ленту печальных событий. В новом году погиб ещё один старший брат Яри. Защищавший своих товарищей по команде, он принял на себя всю мощь удара водных техник джоунинов Киригакуре и погиб. Его тело подобрал сам Каге деревни Тумана и в закрытом свинцовом гробу отправил противникам в знак своего уважения к погибшему храбрецу. Шиноби Сунагакуре встречали тело в торжественном молчании, убирали крышку цветочными венками и скорбели, хотя раньше даже и не знали, что у советника нидайме и его талантливой супруги остался ещё один сын, помимо сверхталантливого Себоне. Вот так и получилось, что в семье из шестерых детей выжило лишь двое. Беззаботная маленькая Яри сама не заметила, как ей в руки всунули кунай, как её, недавно сидевшую за шитьём и свитками, поставили в тренировочный зал напротив брата и велели сражаться с ним так, как будто бы она — желающая перерезать ему горло убийца. — Нет! — закричала Яри, отворачиваясь от протягиваемого ей кинжала. — Не буду! Уберите это от меня! Нии-сан! Нии-сан, пожалуйста, скажи господину отцу, что я… В тот день Яри получила свою первую пощёчину. Ударивший её отец смотрел на неё с гневом и разочарованием, а девочка, пытаясь сдержать слёзы изумления и боли, а глазах, стояла в нелепой позе, прижимая к краснеющей щеке ладонь и судорожно втягивая ртом похолодевший воздух. Она чувствовала себя униженной и несчастной, ей никак не удавалось понять, что она сделала неправильно, почему отец и даже любимый старший брат глядят на неё точно на избалованную дурочку. — Ты должна драться, Яри, — сказала мать, сидевшая в дальнем углу тренировочного зала и молча глядевшая на девочку, — твоя судьба изменилась. Тебе не стать женой уважаемого человека, не прожить с ним счастливую спокойную жизнь, растя детей и поддерживая порядок в доме. Отныне ты — куноичи, и ты должна научиться многому за очень короткие сроки, чтобы встать наравне со сверстниками. — Но я… я не хочу никого убивать, — Яри завертела головой, — госпожа мамочка… господин папочка… почему… зачем вы приказываете мне это делать? Я… я не могу! Себоне неслышными мягкими шагами подошёл к ней, и она, поражённая холодом, что виднелся в его узких миндалевидных глазах, испуганно отпрянула. Между нею и юношей словно бы воздвиглась ледяная стена, и она не узнавала своего любимого, близкого и понимающего брата. Не успела она моргнуть глазом, как Себоне вытянул перед собою руку и небрежно толкнул её в грудь. Хотя он не вкладывал в толчок почти никакой силы, девочка пошатнулась и обрушилась на пол. Гулкий звук от собственного падения она заглушила вырвавшимся из горла всхлипом, и тогда мать прикрикнула на неё тонким голосом: — Отныне ты куноичи, Яри! Тебе непозволительно плакать на людях! — Нии-сан… за что ты меня? — недоумевала девочка. — Кто не сражается, погибает, — сухо просветил её Себоне, — у тебя будут свои дети, которым ты обязана передать всю силу наших клановых техник. Чтобы ты сумела выполнить свой долг с достоинством, ты должна знать, какова ты, а себя не узнаешь вне сражения. — Он прав, Яри, — сказал отец и за руку поднял девочку с пола, всовывая к ней в руку опостылевший кунай, — мы не хотели, чтобы ты соприкасалась с этим жестоким миром, но в масштабах целого клана мы не можем позволять себе и дальше прятать тебя от реальности. Теперь, если ты и вправду моя дочь — вставай и дерись! И Яри встала, крепко стиснув в ладони противную горячую рукоятку куная. Встала — чтобы не разочаровывать отца. А потом она уже никогда не падала, поскольку и впрямь поняла: не убивающий в мире шиноби погибает сам. Подтверждение этой истины она нашла уже не единственный раз — а потому в ней не сомневалась.