Ледяная душа

В подземных залах Башни Хокаге сегодня тихо и пустынно. Здесь не проводятся пытки, никого не допрашивают, а потому сама атмосфера представляется слишком уж благонравной и спокойной. Это было бы как минимум странно для собравшихся в полутьме людей. Кружком возле стула, к которому обычно привязывали преступников и подозреваемых в преступлении, собрались власть держащие и поддерживающие: сандайме Хирузен, чьи глаза как будто бы провалились в череп и теперь поблескивали из запавших, резче обозначившихся глазниц, словно кусочки льда, Данзо Шимура, как всегда, отстранённый, с ничего не выражающим морщинистым лицом, Хомура Митокадо, собранный и напряжённый, и Утатане Кохару, периодически посматривающая то на сандайме, то на главу «Корня», словно бы пытаясь просчитать их возможные действия. Чуть поодаль от кресла стояли, положив руки на ножны, глава клана Яманака, глава клана Нара, лучший истязатель из всех жестокосердных Морино и шестеро АНБУ Сарутоби, которые даже в таком избранном обществе не сняли масок. Слева от кресла замерли гости из Суны, которых мы уже видели на встрече с Мамору провожающими свою принцессу. Она, кстати, тоже тут присутствовала: Яри возглавляла пришлых АНБУ, всё так же отстранённо и бессмысленно рассматривая пол под своими ногами. Она казалась застывшей, будто неживое изваяние, и на её бледном усталом лице не шевелился ни единый мускул, хотя именно в это время сейчас решалась её судьба. — Значит, вот та причина, по которой Суна запросила мира, — сказал сандайме, задумчиво почёсывая бороду, — пропажа Третьего Казекаге — это действительно ужасное потрясение для деревни. — И его до сих пор не нашли? — с каким-то намёком в голосе поинтересовалась Утатане и мельком взглянула на АНБУ. Песчаная принцесса вздрогнула и, подняв голову, одарила пожилую старейшину убийственным взглядом. — Это не те вопросы, на которые Коноха может получить ответ, — резко сказала девушка, и в её слабом тихом голосе вдруг послышались яростные, гневливые, звенящие железом и сталью нотки. АНБУ, стоявший ближе всех к ней, попробовал коснуться её плеча, но Яри дёрнулась, чуть было не сомкнув стиснутые особыми наручниками запястья, и отошла на несколько шагов в сторону, тем самым приблизившись к Данзо. На мгновение пожилой глава «Корня» и песчаная принцесса встретились взорами, и Шимура слабо наклонил голову, будто подавая Яри какой-то знак. Если она и поняла, что ей пытались таким образом сказать, то никоим образом не подала виду, а только вернулась к своим конвоирам и замерла около них, снова потупив взгляд. — Мы слышали, что сандайме Казекаге исчез, но считали эти известия обыкновенными слухами, каких много появляется на войне, — промолвил Хирузен, — тем не менее, после того, как мы стали замечать многочисленные поисковые отряды Суны, нам стало достаточно очевидно, что деревня и впрямь осталась без руководителя. — И вы воспользовались этим, чтобы напасть, — глухо сказала Яри, не поднимая головы. — Так? Хокаге и Данзо обменялись короткими взглядами, и уже в следующее мгновение Хирузен успокаивающим голосом промолвил: — Вовсе нет, Яри-химе. К нападению на Песок мы не причастны, поскольку у нас было достаточно своих дел на тот момент. Вашу деревню разграбили и фактически сравняли с землёй наёмники из Киригакуре, Коноха не имеет к этому происшествию абсолютно никакого отношения. Девушка поморщилась, слабо фыркнув, и пробормотала сквозь зубы: — Знаете, меня это совершенно не волнует. Меня занимает исключительно свершившийся факт: разорение и уничтожение моей родной деревни. На её восстановление понадобится очень много сил и времени, и нам нужен надёжный союзник, который мог бы прикрывать нас, пока мы занимаемся отстройкой всех погибших зданий. — Яри подняла взор и добавила безэмоциональным твёрдым голосом: — Выбор совета старейшин пал на деревню Листа, так как она является самым сильным поселением шиноби в мире. Я понимаю, что вы ничего не станете делать просто так, но не собираюсь вас за это осуждать. Вам нужен залог, который будет гарантировать, что Суна вас не предаст и вонзит нож в спину? Вам нужен мост между нашими деревнями, которые ещё недавно враждовали? — Яри выдержала звонкую паузу и, подняв голову повыше, царственным тоном объявила: — Что ж, это я. Как сестра Третьего, я имею определённый политический вес. Как член даровитого клана Сучиру, я обладаю редким и весьма полезным кеккёй-генкай, который мы согласны предоставить Конохе для изучения в обмен на помощь с обороной и строительством. Наконец, как бывшая принцесса Песка, я обязана помочь своему народу в трудную минуту, а потому сама предлагаю вам себя как заложницу, хотя и знаю, что это весьма неблагоразумно. Хокаге наклонил вправо голову, рассматривая девушку с возросшим любопытством. Если при первом появлении Яри старик поглядел на неё так же, как он мог бы взглянуть на обыкновенную старую тумбочку у себя дома, то сейчас, стоило ей заговорить и поднести к груди руки, скованные особыми кандалами, во взоре старика проснулся слабо замаскированный интерес. Яри неотрывно изучала его, и её тонкие губы дрожали, а к ввалившимся щекам приливал некрасивый румянец, проступавший на коже отдельными расплывчатыми пятнами. — Вдобавок, — заключила Яри, — я хочу, чтобы мы как можно скорее вернули Суне её силу и её мощь. Вот почему я здесь сегодня и до сих пор не убежала. Я сама соглашаюсь быть вашей заложницей… столько, сколько это потребуется. — Яри-химе лжёт, — тотчас перебил девушку один из АНБУ, — она добивается лишь того, чтобы Вы сняли с неё наручники как с равной себе по положению, сандайме, но делать это нельзя. Хирузен скосил взор на выступившего из-за спины принцессы мужчину, по-прежнему не снимавшего своей причудливо раскрашенной маски. Яри тоже повернулась к АНБУ и яростно зафыркала сквозь зубы, будто кошка, у которой из-под носа выдернули миску с молоком. — Не снимайте с Яри-химе наручники, — предостерёг собравшихся уже другой АНБУ, — она может казаться вам всем покорной и безобидной, но она член клана Сучиру и младшая сестра Казекаге. Яри-химе рвётся домой, чтобы возобновить поиски брата, и мне очень тяжело разрушать её планы, но я вынужден признать: в данной ситуации нам невыгодно бросать все свои силы на розыски сандайме. Мы уже поплатились за свою неосторожность. Данзо пальцем подманил к себе главу клана Яманака. Тот торопливо приблизился и чуть склонил голову, вслушиваясь в слова, которые бормотал ему на ухо старик, едва шевелящий бескровными губами. Когда Данзо закончил свою речь, Яманака выпрямился и с застывшим на лице отчуждённым выражением повернулся к Яри и сопровождавшим её АНБУ. Те, словно бы почуяв неладное, торопливо выстроились в кружок около девушки и предостерегающе положили руки на рукояти своих кунаев, нырнули ладонями в подсумки. — Любая попытка причинить вред Яри-химе будет расцениваться нами как сигнал к началу битвы, — возвестил глухим голосом тот охранник, что предупредил сандайме об опасности принцессы. — Я знаю, мы находимся не в самом выгодном положении и не сможем спасти Яри-химе, но мы достаточно сильны для… — Угрозы не нужны, — негромко оборвал мужчину Хирузен, — Коноха всегда доброжелательна к тем, кто является в неё с миром или просьбой о помощи. Яри-химе отныне — наша гостья, и нам нужно лишь соблюсти некоторые формальности, чтобы принять её в деревню. Девушка подозрительно сощурилась. — Какие именно формальности? — недоверчиво поинтересовалась она и приподняла кверху острые плечи. — Ненавижу, когда от меня скрывают правду, занавешиваясь туманными определениями. Что именно вы намереваетесь сделать со мной? — Мы проверим Ваш разум, — заговорил Яманака, приближаясь к скривившейся девушке. — Не волнуйтесь, эта процедура совершенно безболезненна и не займёт много времени, если Вы не будете сопротивляться. Яри негромко спросила, изгибая бровь: — А если я скажу, что я против вторжения в мои мысли? Из-за плеча её послышался гулкий голос одного из членов АНБУ: — Не противьтесь, Яри-химе. Вы уже дали своё согласие, когда отправились с нами в Коноху. Вам не причинят здесь вреда, если Вы будете покорной. — Покорной ради… — Ради Суны и Вашего брата, госпожа, — напомнил другой АНБУ, и девушка, едва раздувшая ноздри и засверкавшая яростными глазами, как-то сдулась, съёжилась, опуская голову. Её бледное лицо снова стало невыразительным, как будто бы вытесанным из мрамора искусным, но не умеющим вкладывать душу в свой труд скульптором. Яри ещё раз предприняла безуспешную попытку сложить печати, вздохнула и вполголоса промолвила: — Я вас поняла. Делайте, что Вам там нужно, — обратилась она к Яманаке, не удостаивая мужчину взглядом, — и заканчивайте поскорее. Я должна привыкнуть к своему положению. Судя по вздоху сандайме и странному огоньку, засверкавшему в глазах Данзо, оба они полагали, что адаптация для Яри выйдет достаточно тяжёлой. Впрочем, никто из собравшихся не жалел девушку и даже не выказывал преждевременно хвалёное конохское дружелюбие: Яри должна была понять, что в первую очередь она — всего лишь заложница, некий мост между Песком и Листом, не человек, а, по сути, товар. А все товары, будь они одушевлёнными или нет, имеют одну схожую черту: у них нет свободы воли. Все свои желания и чувства песчаная принцесса оставила на родине. Отныне она была лишь Яри-химе, почётной гостье из Сунагакуре, которой было положено жить в неволе и изображать непоколебимое спокойствие и довольство своей участью. Так всегда жили важные заложники, служившие гарантом мира между деревнями, и по прошествии определённого количества лет о них забывали, сохраняя лишь боль, передававшуюся из поколения в поколение, ненависть и страх. Эти чувства — сильнейшие и самые страшные для богатого на потери мира шиноби.

***

Сегодня Миюки снова проснулась очень рано. В последнее время её сон нарушился, и она не могла пролежать в постели дольше пяти часов, как поздно она ни легла бы спать перед этим. Её стали мучить сильнейшие головные боли, особенно свирепствовавшие по утрам, и кошмары, о которых она никому не рассказывала: шиноби было положено терпеть боль, даже самую безумную, беззвучно, не изменяясь в лице. Когда Миюки была ещё маленькой и ходила в первый класс Академии шиноби, Атсуши-сенсей на занятиях по укреплению силы духа рассказывал позёвывающим за партами ребятишкам об одном очень храбром мальчике по имени Мубо, который, будучи на год старше них, решился добыть информацию для родной деревни и по неопытности попался коварным противникам. В рассказах Атсуши-сенсея маленькому храброму Мубо пришлось пройти через ужасные пытки: его жгли калёным железом, вырывали ресницы и ногти, заставляли плясать в разогретых на огне металлических башмаках с тяжёлыми подошвами, поднимали на дыбу и накладывали гендзюцу, стараясь разузнать хоть что-нибудь о Конохе, но Мубо стоически сопротивлялся, даже когда ему выкололи глаза и пригрозили, что подвергнут бамбуковой пытке*. Мубо не сказал ни слова и умер в камере ночью, предшествовавшей его позорной казни. Особенно отличившихся в учёбе ребят водили к памятнику храброму юному воину на выходных, и каждый год в день Основания Конохи школьники стекались к монументу в сопровождении учителей, дабы возложить на могилу мальчика цветы и поблагодарить его за храбрость и стойкость. Раньше Миюки казалось, что Мубо — это несомненный герой, существовавший в действительности, но теперь она сомневалась, что Атсуши-сенсей не наврал им всем, приукрасив историю, как это всегда и делалось, дабы придать ещё больше пышного, совершенно не нужного блеска очередной победе над врагами, давшейся ценой отсечённых голов, изнасилованных девушек, подорвавших здоровье шиноби и осиротевших детей. Теперь Миюки не считала зазорным плакать, когда боль стучалась в сердце, но плакала она всегда потихоньку и как можно дальше от родственников. Она отлично знала, что ни бабушка, ни Мэзэо не поймут её, и не надеялась на снисхождение от кременного Мамору, привыкшего всех и всё мерить по себе. Мамору, кстати, уже давно не ночевал дома и вообще не приближался к кварталу. Миюки это казалось подозрительным, но она ни о чём не спрашивала бабушку, поскольку подспудно чувствовала: Ай проигнорирует её вопрос, а, быть может, и вовсе рассердится так, что у неё встанут дыбом седые волосы и засверкают шаринганом посуровевшие глаза. Мэзэо, если и знал что-то, тоже молчал, и потому Миюки приходилось притворяться, что в жизни семьи не происходит ровным счётом ничего необычного, пусть это и было не так. Солнце едва начинало выглядывать из-за горизонта. Миюки лежала в постели, потерянно глядя в потолок и пытаясь собраться с силами, чтобы встать и немедленно направиться по текущим делам. Вчера вечером от Ичиро прилетел сокол со срочным посланием, коряво нацарапанным на листочке старого пергамента: «Собераемся завтра с Кушиной сенсеем. Приходи во время, а то она настучит тебе по голове. Ичиро». «Наверное, всё-таки придётся сделать ему выговор за то, что у него такая ужасная грамотность, — подумала Миюки, потягиваясь и медленно усаживаясь в постели. — Хотя, быть может, оно и к лучшему: если Ичиро будет рассылать нам секретные послания, когда мы будем находиться на территории противника под угрозой перехвата информации, никто не поймёт, что он хотел сказать: ни наши соперники, ни даже мы сами». После знаменательной битвы у моста Каннаби Суна, не участвовавшая в этом сражении, позорно запросила мира. Миюки вообще ничему не удивлялась в последнее время, а потому на весть о пропаже Третьего Казекаге отреагировала без должного изумления. Для неё сандайме был всего лишь безликой фигурой, носившей определённое имя и титул, и она не понимала, как можно тревожиться от его исчезновении, когда на фронтах, где воевала Коноха, ежедневно пропадали местные шиноби: такие же, как она сама, Обито… и многие другие близкие ей, которых она терять не хотела. И для неё совершенно никакого значения не имели значащиеся в списках исчезнувших при таинственных обстоятельствах Акасуна но Сасори, талантливый кукловод из Песка, Куриараре Киофу, дальний родственник легендарного по своей жестокости Куриараре Кушимару из Тумана и прочие чужаки. Их имена ничего не говорили ей, она не могла себе представить, кто такие эти Акасуна и Куриараре, они были её противниками, возможно, именно они были виноваты в гибели Обито, в нападении на Тоши и его последующем изгнании, в смерти родителей Рин… Миюки нисколько их не жалела, впрочем, она уже давно совершенно ничего не испытывала. Ей казалось, будто сердце и душа её замерзли, обледенели, и все эмоции её умерли. «С таким отношением к жизни мне остаётся лишь проситься в АНБУ, — часто думала девочка, невесело ухмыляясь, — нужно лишь стать сильнее, чтобы меня точно приняли». Эта идея стала для неё навязчивой, преследующей неуклонно и неотвратимо. Ложилась ли Миюки спать или просыпалась, елозя в тёплой уютной постели, первыми на ум к ней приходили личные охранники Хокаге: высокие, плечистые, уверенные в себе, со скрытыми под масками лицами, совершенно безэмоциональные, холодные. АНБУ манили её к себе своей недоступностью и таинственностью, окружённая давящей безысходностью и тоской, она находила, что лишь там видит покой, умиротворение, безопасность, о которых мечтала. Она действительно всем сердцем желала присоединиться к этой организации, пусть и понимала, что бабушка и клан не одобрят её выбора. Но Миюки уже нарушила слишком много запретов, и преступление последнего из них больше не казалось таким страшным. От прямого обращения к Хокаге девочку пока удерживало только одно: осознание своей слабости. Она упорно училась, тренировалась, выполняла редкие миссии вне деревни, и мастерство её росло, но она понимала, что пока не в силах победить и слабейшего из АНБУ. Миюки стирала до крови колени, кашляла кровью, когда очередной техникой Катона безжалостно обжигала себе горло, плакала, давясь желанием пожалеть себя и замереть на исходной позиции — но затем, вспомнив Обито, Тоши и предостережения Инаби, упрямо поднималась и снова шла на тренировку, пускай у неё совсем ничего не получалось там показать. После того, как единственный друг детства её погиб, а братья неожиданно отдалились, она оказалась в совершенном одиночестве, и заниматься ей приходилось, ориентируясь на скупые рассказы бабушки о славных былых временах и собственные достижения. Инаби отказывался с нею встречаться, отговариваясь то излишней занятостью, то срочным вызовом в полицейский участок, где он отныне работал и очень этим гордился, а Миюки, понимая, какова истинная причина его последовательных отказов, притворялась, будто по-прежнему не замечает очевидного, и с той же бестолковой настойчивостью звала Инаби с собой, пускай он никогда и не согласился бы с нею поупражняться. Гай восхищался её упрямством и часто кричал, демонстрируя большой палец: — Отлично, Миюки! Сила юности переполняет тебя, и поэтому ты достигнешь всего, чего только пожелаешь! Я в тебя очень сильно верю, Миюки! Девочка улыбалась и молча шла дальше, не отрываясь от складывания печатей или сложного просчитывания угла очередного удара в отрабатываемом нынче приёме тайдзюцу. Гай неоднократно навязывался к ней в спутники, но девочка предпочитала избегать его слишком шумное общество: ей требовалась полнейшая сосредоточенность и концентрация, а потому она обращалась к Иошито, если ей требовалась компания, только тот, увы, тоже слишком часто отклонял её приглашения с холодной заметкой: — У меня есть и свои тренировки, на которых тебе нежелательно присутствовать. Не навязывай мне общество, которое меня иногда утомляет. — Ты меня тоже не особенно вдохновляешь, — отвечала Миюки, — но ведь мы всё-таки команда. Давай поработаем вместе? Иошито, издав тяжёлый мученический вздох, заведя взор куда-то к небу и хорошенько подумав, либо отвечал вымученным согласием, либо, вымученно же улыбаясь, отказывал ей, и тогда Миюки коротала время, избивая и испепеляя поленья около озера Учих в совершенном одиночестве. Ичиро тоже тренировался сам по себе, и команда собиралась лишь изредка, повинуясь необходимости или настойчивым требованиям Кушины-сенсея. Они трое уже не боялись свою грозную учительницу и позволяли себе игнорировать её прямые распоряжения, словно бы в день битвы на мосту Каннаби они, наконец, выросли и увидели, что Кушина далеко не идеальна и тоже совершает ошибки. Одну такую непростительную ошибку она и Минато совершили там, на мосту, и ни Миюки, ни Иошито, ни Ичиро не могли забыть, к каким последствиям привел всего лишь один небольшой просчёт в планах, крошечное запоздание… Девочка не хотела видеть сенсея и старательно пряталась от той, даже на заданиях предпочитая притворяться, будто Кушины не существует вовсе. Поэтому сегодняшнюю встречу Миюки старалась оттянуть с безалаберностью, свойственной лишь Ямамото. Она нарочито медленно одевалась и по пути из дома производила как можно больше шума, чтобы привлечь внимание бабушки Ай и вовлечь её в беседу, которая обязательно затянулась бы надолго, но, увы, дом продолжал мёртво молчать, даже когда Миюки запнулась на пороге и грохнулась оземь с дичайшим шумом. Приподнявшись на локтях, она обречённо взглянула на часы: больше тянуть не имело смысла. Местом сбора была всё та же смотровая площадка, на которой Кушина и её будущие генины познакомились. Когда Миюки подступила к лестнице, заметно расшатавшейся за прошедшее время, оказалось, что подошли уже все, кроме неё: спина Ичиро с развевающимся на уровне шеи глубоким капюшоном мелькала где-то на уровне шестнадцатой ступеньки, и даже снизу хорошо просматривались колеблемые ветром длинные алые пряди Кушины-сенсея. — Не опаздывай, ты, там! — закричал Ичиро, ненадолго прекратив своё восхождение и наградив Миюки озорным взглядом. — Слыхала, Учиха? Как ни странно, но по прошествии пары недель после битвы на мосту Каннаби Ичиро стал буйствовать ещё безумнее, чем раньше. Он швырялся идиотскими шуточками и устаревшими остротами, нарочно повторял при Иошито глупую фразу «святые бьякуганы», а Миюки называл «учиховской женщиной» или же просто «Учихой», не прекращал хвастаться своими талантами и твердил, что станет Хокаге до шестнадцати лет. Причину такого сумасшествия Миюки уже давно отчаялась найти: себе она сказала, что Ичиро всегда будет кривляющейся мартышкой, и прекратила обращать на его выходки внимание, хотя подчас не замечать безумства Ямамото было достаточно проблематично. — Поторапливайся! — донёсся сверху приглушённый голос Кушины, и Миюки тотчас же подбежала к лестнице, вцепившись в металлические прутья мёртвой хваткой. Ветер был резкий и холодный, он дул справа, часто бросая Миюки в лицо пряди её собственных волос и приклеивая их к носу, щекам и глазам, отчего она часто останавливалась, проводя по лицу рукавом и вызывая взрыв гогота у взобравшегося наверх Ичиро: — Ну же, шевелись, женщина! А то мы так вовек не узнаем, чего от нас хочет сенсей! Миюки подавила протяжный вздох и, в который раз откинув с лица мешающие пряди, взобралась на смотровую площадку следом за Ичиро. Он, крутившийся поблизости, протянул ей руку, словно желая помочь, но прежде, чем Миюки успела за эту руку ухватиться, отшатнулся и спрятал кисть в кармане обвисших на его заметно похудевших ногах тренировочных штанах. Скрывая алые пятна на щеках, Ичиро сунул в рот большой палец левой руки и стал бормотать себе под нос какую-то нелепицу о зелёных помидорах, что росли у дедушки Ишикавы на огороде. Это была излюбленная детская считалочка семьи Ямамото, и пришла она, как и сам клан до своего обмельчания и превращения только лишь в незаметный род, из Ивагакуре. Как Ичиро изредка рассказывал, предки его матери происходили именно оттуда, но они так давно переселились в Коноху, что потеряли всякие связи с местными шиноби. Обыкновенно ниндзя, кстати, не меняли деревню, даже если им этого очень хотелось, поскольку в большинстве случаев сменить гражданство и не получилось бы: Скрытые Деревни никогда не принимали к себе тех, на чьих руках была кровь их коренных жителей, а все куноичи и ниндзя хотя бы раз в жизни кого-то убивали, и трудно было доказать, что они действительно не чинили вреда жителям той гакуресато, куда просились. Без проволочек принимали исключительно носителей редких кеккёй-генкай, но и тем жилось совсем не сладко на новом месте. Чаще всего правители Скрытой Деревни использовали конфликт ценного кланового шиноби с его родиной, чтобы заполучить вышеуказанного шиноби к себе как материал для исследования. Многие молодые Учихи, к примеру, в первые годы после гибели Мадары, а также в первые дни после смерти шодай Хокаге и ужесточения режима, введённого нидайме, массово сбегали в Киригакуре и Сунагакуре, но там их не ждало ничего другого, кроме бесконечных переливаний крови, пересадок глаз, насильственных скрещиваний с местными мужчинами и женщинами или между собой. К счастью, тайна шарингана так и не была раскрыта, а Учихи поняли, что их нигде не встретят радостно, и окончательно закрепились в Конохе, периодически ворча на её руководство, показывая клыки, но не начиная решительного боя, в котором проиграли бы все. Ичиро обернулся к Миюки лицом, одаривая её бестолковой улыбкой и вырывая из плена собственных мыслей. — Ну, вроде все, — смерив девочку взором, промолвил он и повернулся к Кушине, которая в это время о чём-то разговаривала с Иошито чуть поодаль. — Учитель! Мы все в сборе! Не прерывая беседы, Кушина коротко кивнула, словно бы подавая знак: «Да, я знаю, а теперь отстань, пожалуйста, у меня очень важные дела, о которых тебе лучше не знать…». Ичиро фыркнул сквозь зубы: — Не поверишь, но они так трындят уже очень давно. — И будем трындеть, пока ты вмешиваешься и отвлекаешь нас, даттебане! — донёсся сердитый выкрик Кушины-сенсея, и Ичиро тут же вжал голову в плечи, с фальшивой покорностью в голосе бурча: — Да, учитель, мы всё поняли, учитель. Мы уже совсем не думаем о том, что Вы куда больше внимания уделяете Иошито, чем нам, учитель. Кушина пропустила эту фразу мимо ушей, если вообще услышала хотя бы слово: Ичиро, опасаясь, что в следующий раз не отделается только словесным предупреждением, пробормотал все свои претензии себе под нос и стал раскачиваться на носках, сунув руки в оттопыренные карманы. — Между прочим, мы тоже шиноби, — сказал он, посмотрев на Миюки украдкой, — и я не могу взять в толк, что такого может знать Иошито, чего нам знать нельзя. — Понятия не имею, — отмахнулась девочка. Она не испытывала никакого желания общаться сейчас с Ямамото, который, как ей было неплохо известно, не обладал особенным талантом в шевелении извилинами. — Кушина-сенсей уже закончила. Сейчас, надеюсь, мы узнаем, по какому поводу нас сюда вызвали. Действительно, Кушина уже закончила общаться с Иошито и теперь стремительно шагала к двум своим оставшимся ученикам, на ходу закалывая длинные алые волосы на затылке, собирая их в практичный и не мешающийся в бою пучок. Миюки как-то раз довелось увидеть, как враг перерубил клинком гребешок, скреплявший причёску Кушины, но та, даже не притормозив, сражалась так, что волосы ей нисколько не мешали. Она выглядела как царица войны, хоть после битвы и стала утверждать, будто она никого не хочет убивать и мучить. — Дождались всё-таки! — подойдя к своим чуунинам, Кушина радостно улыбнулась всем троим и потрепала Ичиро, дувшегося в стороне, по волосам. Иошито стоял с Кушиной рядом, и Миюки в молчаливом изумлении переводила взгляд с него на учительницу. Она совсем не заметила, как быстро пролетело время: ещё совсем недавно они, трое несмышлёных генинов, были куда ниже невысокой Кушины, а теперь Иошито уже почти сравнялся с нею в росте: их плечи располагались почти на одном уровне. Миюки тоже, если бы подошла к Кушине ближе, обнаружила бы, что заметно вытянулась с момента получения повязки и выпуска из Академии — изменилась, повзрослела. Прежним, очевидно, остался только Ичиро: он всё ещё был самым низким в их команде и самым ёршистым, и Миюки порой казалось, будто при взгляде на него она смотрит на взбалмошного генина. Не в последнюю очередь этому способствовала серьёзная разница в их комплекции: девочка, будучи примерно на полторы головы выше и куда шире в плечах, на фоне Ичиро чувствовала себя куда старше реального возраста, и это её немало смущало. Ямамото старался не подходить к ней вплотную, так же как и она держалась от него на заметном расстоянии, даже если им приходилось работать вместе на серьёзном и опасном задании. Иошито же не испытывал никаких затруднений в общении с ними: очевидно, ещё и потому, что он остался толстокожим и почти ничего не понимающим в межличностных взаимоотношениях. Если Иошито не говорили прямо о своём дискомфорте, тот не обращал внимания на внезапные покраснения или побледнения напарников, на дрожь в их голосе и списывал всё на слабость. Слабость у него была универсальным объяснением, применявшимся как к болезням, так и к робкому поведению на поле боя. — Что это такое Вы там могли с ним обсуждать, учитель? — придирчиво прищурился Ичиро, рассматривая Иошито почти неприязненно. — Совершенно ничего из того, что могло бы тебя заинтересовать, даттебане, — в своей обычной шутливой манере отрезала Кушина и, склонившись к въедливому ученику, несильно щёлкнула того по носу. — А вот сейчас мы действительно будем говорить об очень серьёзных вещах, так что лучше вам меня внимательно послушать. Ичиро с готовностью шлёпнулся на холодный металлический пол, не прекращая потирать нос и забавно морщиться в шутку. Кушина вздохнула, обвела взглядом Миюки и Иошито, которые, очевидно, устраиваться на этом самом месте не желали, и отдала короткое распоряжение: — Садитесь. Чем быстрее мы всё обсудим, тем больше времени у нас останется на подготовку. — Так нам наконец-то дают миссию? — поразился Ичиро и нетерпеливо заёрзал на месте. — Ура! Ура! А что мы должны будем делать? — Сейчас всё объясню, если, конечно, ты дашь мне хоть слово вставить, даттебане! — Кушина сверкнула на мальчика глазами, и тот мгновенно съёжился, не прекращая, тем не менее, с нескрываемым любопытством осматривать своего учителя и напрягшихся сокомандников. Вздохнув, Кушина поправила тугой пучок на затылке и придвинулась ближе к ребятам, словно бы замыкая неплотный круг, который они создали. — Итак, как вы уже знаете, совсем недавно в Коноху прибыла сестра Третьего Казекаге, — заговорила, наконец, Узумаки, — эта девушка является гарантом мира и спокойствия между нашими деревнями, но не между Конохой и Кири, Конохой и Кумо… сами понимаете, верно? Трое друзей только покивали, напряжённо закусывая губы. — Война по-прежнему продолжается, — решительно отчеканила Кушина. — Песок и Камень выбыли из противостояния, но остались Облако и Туман, а они очень опасные и подлые противники. Предугадать их действия было очень трудно, пока мы воевали против всех разом, но теперь это стало намного легче. И мы знаем, кто из наших врагов зашевелится первым. Недавно Минато разведывал недавнее поле боя между Суной и Туманом, и ему удалось выяснить одну очень любопытную деталь… — Какую? Какую? — тихо спросил Ичиро, снова начиная ёрзать туда-сюда. — Мечники Тумана планируют диверсию, — сухо припечатала Кушина, — это их излюбленный метод нападения. Они выжидают, пока жертва успокоится, а затем подкрадываются из-за спины и наносят решающий удар. Но, к сожалению, пока мы даже понятия не имеем, когда и где именно планируется атака. Миюки откинулась назад и скрестила на груди руки. — В чём тогда заключается наше задание? — придирчиво осведомилась она. Кушина скользнула по ней вдруг смягчившимся, так бесившим девочку сочувственным взором и сказала ласковым голосом, каким обычно успокаивают разбушевавшихся в своих колыбельках малышей: — Именно это я сейчас и объясняю, Миюки. Дело в том, что Киригакуре полна амбициозных шиноби, и такая вещь, как командная работа, им неведома. Они все индивидуалисты, в той или иной степени, и потому мы не можем исключать, что не готовится ещё одно нападение. Более того, после доклада Минато сам сандайме признал, что, очевидно, Мечники разделятся на две группы и нападут в разных местах. Иошито приоткрыл светлые глаза и наградил Кушину, Миюки и Ичиро отстранённым взором. — Проще говоря, — сообщил он в своём обычном прямолинейном стиле, — мы будем как пушечное мясо, бьющееся против лучших шиноби одной из самых сильных Великих Деревень. По данным учителя, нас пошлют против меньшей группы, туда точно будет входить Амеюри Ринго… — Та, что является мастером Райтона? — на всякий случай уточнила Миюки. — Именно, — подтвердила Кушина, останавливая на девочке тяжёлый пронзительный взгляд. — Я должна сказать вам также, что является истинной целью группы, против которой вас посылают. Трое напряглись, сужая кружок снова. Кушина смотрела только на Миюки тяжёлым нечитаемым взором, и девочке казалось, будто взгляд этот, как тяжёлая могильная плита, вжимает её в землю. Неожиданно стало холодно, и она, дёрнувшись, с трудом удержалась от того, чтобы проявить постыдную слабость, обхватив себя за мелко трясущиеся плечи. Ичиро и Иошито не выказывали никаких признаков беспокойства, скорее, они были заинтересованы, и Миюки не могла перед ними спасовать. — Киригакуре, как вам, наверное, уже известно, на протяжении многих лет ведёт охоту за ценной клановой кровью, — пропечатала Кушина. — Особенно Мизукаге заинтересован в получении шарингана и бьякугана — двух легендарных додзюцу Конохи. Мечники, скорее всего, желают тайком пробраться в ваши кварталы и похитить голову либо живого человека из вашего клана. Именно поэтому на бой посланы вы: комбинируя силу своих глаз, вы сравняетесь по силе с легендарными мечниками. Больше… — Кушина вздохнула, — вариантов нет. К тому же, увидев, что они дерутся против Хьюги и Учихи, мечники постараются обойтись малой кровью, чтобы захватить вас живыми. А мы тем временем выйдем из засады и нанесём решающий удар. Ичиро поднял руку, и губы его беспокойно задёргались, как и правый глаз. — Учитель… — негромко пробормотал он, — но ведь тут такое дело получается… Хьюга и Учиха, конечно, особо волноваться не должны, но ведь я-то… особого кеккёй-генкай у меня нет, и это значит… Кушина решительно встретилась с ним взглядами и царственно выпрямила спину. — Да, — подтвердила она, — тебя будут стараться убить любым способом, и тебе придётся очень постараться, чтобы тебе не нанесли ни одного ранения, пока мы не выскочим из засады. Сможешь справиться, Ичиро? — и её глаза беспокойно блеснули. Ямамото стиснул кулаки, гулко сглатывая колючий ком в горле. — Да, — прошептал он сиплым голосом. — Говорите, куда нам идти, я… я готов драться. После таких слов ни Миюки, ни Иошито не посмели бы сказать, что им страшно или они волнуются, а между тем они, какими спокойными ни казались бы, действительно чувствовали постыдную дрожь в сердце, стоило лишь помыслить о том, на какие жестокости способны легендарные мечники, стоило представить, какими методами они согласны добывать драгоценные глаза. Перед лицом опасности все трое сохранили лицо — но не спокойствие. И это было совершенно нормально.