Ледяная душа

Прошли две долгие недели. Миюки лежала на своём футоне в самом темном углу комнаты и смотрела в потолок. Ей ничего не хотелось делать, не хотелось чувствовать, думать. А мысли, словно назло, не прекращали вторгаться в гудящую от боли и усталости голову. Миюки снова не была властна над самой собой, и это раздражало бы её, если бы в ней не было такого опустошающего безразличия. Её и в самом деле ничего на свете сейчас не волновало, и она думала, что едва ли составит себе труд хотя бы приподняться, даже если у ближайшего дома вдруг совершенно неожиданно заполыхает крыша. Выздоровление её проходило тяжело и медленно. Вначале Миюки хотели положить в госпиталь и тщательно залечить практически сожженное Катоном горло, но в связи с появлением в Конохе огромного количества умирающих, что доблестно сражались с ниндзя Киригакуре, ирьенины передумали и отдали девочку родственникам. Врачи из Учих были никудышные: прилично излечивать раны умели только госпожа Хоно и бабушка Ай, — а потому восстановление сил далось Миюки нелегко. Выздоровление ее осложнялось тревогой, смутным беспокойством и отчетливым чувством вины, которые не покидали девочку с тех пор, как она пришла в сознание. На её руках погиб Майто Дай, спасший её и ребят от неминуемой гибели, а Иошито пропал без вести, и его, по всей видимости, никто не собирался искать тщательно. Миюки пробовала сбежать и сама отправиться за товарищем, но пока она была так слаба, что не могла даже стоять твердо, не падая и ее цепляясь за любую опору. Что там, в течение шести дней она лежала, не предпринимая вообще никаких попыток подняться, а во рту у неё торчала специальная трубка, обеспечивающая нормальное дыхание и питание. Эти дни стали самыми унизительными в жизни Миюки. Её кормили, как совсем маленького ребёнка или немощного старика, обтирали влажными полотенцами, аккуратно переворачивали с боку на бок, чтобы предотвратить риск развития пролежней, и меняли мокрые простыни, которые девочка регулярно пачкала, поскольку не имела возможности сходить в туалет. Когда появилась Рин, положение Миюки несколько улучшилось: подруга заменила простыни на памперсы, а после выпросила в госпитале специальное оборудование и ещё одного юного ирьенина-стажера, с помощью которого сумела подсоединить к Миюки ещё кучу трубок, замысловато пепеплетающихся, как жирные змеи, и обеспечить девочке свободное мочеиспускание. Теперь большую часть своего времени Миюки проводила, созерцая болтающийся у неё над головой полиэтиленовый кулечек с собственными жидкими выделениями. Разумеется, это захватывающее зрелище не добавляло ей энтузиазма. Миюки часто думала, что такое лечение попросту унизительно, особенно часто подобные мысли стали её посещать после появления Рин, но высказать своё недовольство ей не позволяло поврежденное горло. При любой попытке его напрячь Миюки добивалась только того, что изо рта у неё начинала хлестать кровь, а загадочный прибор, притащенный Рин из больницы и зафиксированный в её изголовье, начинал издавать жуткие звуки, на которые тотчас сбегалось всё население дома. В комнатах теперь было ещё больше народа, чем при жизни родителей девочки, пригодилась даже пристройка, давным-давно возведенная Мамору, поскольку жилые комнаты не могли вместить всех. На постоянной основе в доме присутствовали Рин, госпожа Хоно с мужем и Шисуи, медик-стажер, совсем маленькая девочка-ирьенин, едва получившая повязку генина и мало понимавшая, чего от неё хотят и чего, в свою очередь, хочет она сама, бабушка Ай и Мэзэо, к тому же, внутрь часто проникал маленький Итачи. Миюки заметила его пару раз на пороге своей комнаты: мальчик смотрел на неё мерцающими в полутьме чёрными глазами и не двигался с места, точно загипнотизированный. В свою очередь, Миюки казалось, что это он погружает её в иллюзию чрезмерно внимательным взглядом, которого не могло быть у едва научившегося ходить малыша. Впрочем, зная характер Фугаку и идиотские традиции клана, Миюки могла предположить, что Итачи уже побывал на поле битвы и потому имел возможность увидеть войну такой, какая она есть на самом деле. Словом, старый дом бабушки Ай вновь кипел жизнью и движением. Стоило Миюки прийти в себя и начать возмущаться по поводу своего жалкого положения, как вся вышеназванная орда, исключая только мальчиков, устремлялась к дверям и врывалась в комнату, словно лавина захватчиков. Миюки хватали, грубо прижимали к постели, а затем вкалывали такую дозу лекарств, что она надолго забывала о беспокойстве и вскоре засыпала, уже не стыдясь и гневаясь, что её моча выставлена на всеобщее обозрение и что на неё, взрослую куноичи в ранге чуунина, сражавшуюся с отступниками, надевают подгузники. По прошествии недели Миюки окрепла настолько, что смогла дышать и глотать самостоятельно, а потому трубку из её горла убрали, но разговаривать по-прежнему не позволяли, да и она не могла это делать: при любой попытке произнести хоть звук её существо пронзала резкая искровая боль, от которой темнело в глазах. Миюки не относила себя к мазохистам, а потому покорно молчала, даже если ей очень многое хотелось сказать, и училась выражать свои желания с помощью простейших жестов, которым она обучила также Рин, бабушку и медичку-стажера, которая представлялась своей пациентке по несколько раз на дню, но чьё имя девочка никак не могла запомнить. В эти дни, дни постепенного восстановления, Миюки питалась исключительно жидкими блюдами. Она глотала разведенную молоком кашу, еле теплую, чтобы не травмировать опять едва начавшее восстанавливаться горло, противные супы, лишь раздразнивавшие пробудившийся аппетит, пила чай и воду и часто ими давилась: даже есть так, как раньше, она почему-то сейчас не могла. Через пару суток Рин разрешила ей вставать — но Миюки постоянно падала, если пыталась сделать это самостоятельно. Девочка бесилась и пробовала снова, опять, бесконечное, казалось ей, количество раз — а потом бабушка Ай с обречённым вздохом подала ей руку и поставила на ноги. Суетливо подскочившая Хоно тотчас всунула Миюки костыль под руку, а медичка-стажер дала опереться о свое хилое плечо. На следующее утро Миюки, победно размахивая костылями, вышагивала по комнате. Научиться пользоваться этим приспособлением оказалось намного сложнее, чем девочка предполагала: она часто повисала между двумя подпорками, падала, когда один костыль выставлялся значительно впереди другого, и бесилась из-за этого, называя себя неумехой, а костыли — идиотскими. Тем не менее, пыл её не угасал, а потому передвигаться Миюки научилась достаточно быстро. Вскоре она отказалась от подстраховки Рин с её напарницей, а затем и сама стала спускаться и подниматься по лестнице, каждый свой шаг воспринимая как небольшую победу. Миюки осмелела и стала при помощи знаков требовать для себя ещё большей свободы — но тут к ней никто не прислушался. Отпускать едва научившуюся ходить заново девочку на всполошившиеся улицы Конохи, а, быть может, и ещё дальше никто не отваживался. — Ты пока слишком слаба, Миюки, — твердила Рин, упрямо запихивая девочку назад в комнату, — не беспокойся об Иошито, его обязательно найдут!.. Но некоторые нотки в голосе подруги окончательно убедили Миюки, что злополучного Хьюгу никто и не ищет. Отныне целью на ближайшие несколько недель для неё стало вернуться на свой прежний уровень силы и мастерства — но это оказалось отнюдь не лёгкой задачей. Как оказалось, своими последними огненными дзюцу она травмировала не только горло, но и чакроканалы, по которым пропускала энергию. Ожесточенный бой с мечниками Тумана заставил Миюки выйти за пределы своих возможностей, она задействовала все ресурсы своего организма, что привело к опасной не только для здоровья, но и для жизни перегрузке. Чакроканалы её были сдавлены, а в некоторых местах и вовсе разорваны — это выявила медик-стажер, которая крутилась рядом с Рин и отчаянно доказывала свою полезность. «Это серьёзно?» — первым делом спросила Миюки, очутившись лицом к лицу со своим диагнозом. Девочка пожала плечами и нервно стала теребить кончики своих коротких толстых косичек. — Э-э… ну, я такое вылечить не смогу, — честно сказала она, — может, Рин-сан… Рин взглянула на Миюки несчастными круглыми глазами и пробормотала с ясно слышным стыдом в голосе: — Я… Прости, но вылечить такое могут опытные специалисты «А"-ранга… у меня совсем нет практики лечения таких… кхм… проблем… поэтому тебе надо обратиться в госпиталь. Девочка-стажер рядом с Рин согласно покивала. — Да, именно так, Миюки-сан… мы Вас проводим… «Сама дойду», — яростно сообщила Миюки и отправилась в больницу. Ей пришлось изрядно попотеть, прежде чем она смогла попросту пробиться к главным воротам. После недавних битв всё ещё прибывали убитые и раненые, и Миюки было действительно крайне трудно лавировать между двумя темными потоками. Ее опять называли проклятой Учихой и сильно толкали, а при случае даже пытались вырвать костыли, её сносило в сторону неугомонным людским потоком — и неугасимой человеческой ненавистью. Сердце Миюки сжалось, когда она, наконец, признала: эта всесокрушающая злоба направлена именно на неё. «Что могло произойти? — поневоле вздрагивая, спрашивала она себя. — Почему… отчего так вышло? Снова эти яростные взоры… как будто бы я совершила преступление и теперь должна быть сожжена заживо». Ответ не нужно было долго искать, он лежал на поверхности. Учиха были единственным кланом в Конохе, который никого не потерял на этой войне. Обито погиб, но сами же соклановцы никогда не признавали мальчика — для них его словно и вовсе никогда не существовало. Не стоило удивляться злости прочих жителей деревни: они могли затаить свою горькую зависть, если бы Учихи не щеголяли перед ними своим извечным холодным высокомерием. Миюки сумела пробиться внутрь госпиталя только на закате, когда уже почти все ирьенины, утомившись, стали собирать свои инструменты. Отношение к девочке у них было далеко не самым лучшим, но Миюки и не просила выделять себя как особенную. Она требовала лишь того, на что имела все права, — немедленного и скорейшего исцеления чакроканалов. Оказалось, что на дому такие серьёзные повреждения не лечатся — а потому Миюки всё-таки угодила на больничную койку. Здесь, в госпитале Конохи, никто не стал подсоединять к ней бесчисленную кучу проводов, её не заставляли круглыми сутками лежать на спине, самозабвенно изучая кулёк с собственной мочой, тем не менее, она по-прежнему была достаточно серьёзно ограничена в своих действиях. Она не имела права расхаживать по палате дольше, чем полчаса, а, поскольку палата была полна не слишком дружелюбных к Учихам ниндзя, Миюки не испытывала особенного желания щеголять на виду у односельчан. Большую часть своего времени Миюки проводила, сидя на продавленной скрипучей койке в медитационной позе и прогоняя застоявшуюся чакру по тем каналам, что не были повреждены в битве с мечниками. Выходить за пределы палаты ей не дозволялось, а воздух в помещениях оставался душным и спёртым, как тщательно и часто начинающие ирьенины ни распахивали бы окна, а потому Миюки, немало удручённая своим незавидным положением, мечтала только о скорейшем выздоровлении. Три раза в неделю её осматривала врач «А"-ранга по имени Мисаки. Мисаки была единственным квалифицированным ирьенином на три сотни раненых, поэтому она всегда куда-то торопилась и выглядела замученной, даже заеденной тяжёлыми трудовыми буднями. На осмотр Миюки врач выделяла не больше двенадцати минут. Она ненадолго прикладывала к спине и плечам девочки светящиеся зеленоватым ровным светом руки, фыркала, просила своего помощника, застенчивого вида парня из клана Хьюга, проверить каналы бьякуганом, а затем всовывала Миюки в руку таблетку и наказывала выпить лекарство в течение пяти минут после окончания приёма, каким противным и горьким ни оказался бы вкус. Миюки давилась, но покорно исполняла все врачебные предписания. Мисаки смотрела также и её искалеченное бездумным использованием Катона горло. Миюки послушно прикладывала к пострадавшей части тела компрессы, она глотала специальную настойку и позволяла мягко исцелять себя пульсирующей зеленоватой чакрой, слегка щекочущей, словно нежные луговые травинки. Постепенно, хоть и не так быстро, как девочка хотела бы, её здоровье восстанавливалось. Через три дня после своего водворения на больничной койке Миюки вновь смогла говорить короткие слова. Если она пыталась произнести что-то более длинное, чем набор из десяти или пятнадцати немногосложных фраз, её горло сдавливал призрак знакомой удушливой боли, уже не такой сильной, но всё ещё грозной и яростной. Миюки усердно продолжала пить настойки и требовать чакролечения. Её по-прежнему не пускали на улицу, а очаги поражения внутри тела продолжали полыхать, пусть и не так интенсивно, как раньше. Через полторы недели после завершения миссии, когда почти всех бившихся в день гибели Майто Дая ниндзя нашли, была объявлена общая для всей деревни траурная церемония. Расхрабрившаяся Миюки посчитала себя настолько окрепшей, что осмелилась даже выползти из постели без разрешения медиков и покинуть свою палату. Она смогла беззвучно сбежать из наполненного шумом и движением госпиталя… но далеко она не пробралась. Неожиданная слабость окатила её, когда она выбралась на притихшие улицы Конохи, и девочка упала без чувств. Очнулась она в своей старой палате под прицелом неодобрительного взгляда Рин, которая даже не успела переоблачиться из траурного кимоно в больничную форму, что она надевала, когда работала в больнице. На заднем плане расхаживала, ругаясь, Мисаки и клялась, что лечить такую неугомонную и непослушную девицу, как Миюки, она в жизни не станет. Двое стажёров из клана Хьюга, следовавшие повсюду за Рин и за Мисаки, разделяли недовольство своих семпаев и посматривали на Миюки с откровенным гневом. Тем не менее, хотя девочке пришлось вытерпеть достаточно суровую выволочку от своих лечащих ирьенинов, она не сдалась и сумела уговорить Мисаки, чтобы та выписала справку о выздоровлении. Миюки ещё не была окончательно здоровой: чакроканалы восстанавливались намного медленнее, чем клетки тела, и их излечение было чрезвычайно долгим и муторным занятием. Тем не менее, довести пациентку до конца Мисаки позволила Рин, способности которой высоко оценила даже придирчивая Цунаде, прежде чем покинуть Коноху. Так девочки волей-неволей стали часто видеться друг с другом, и Миюки безбожно солгала бы себе, если бы она сказала, что не рада этому. Она нуждалась в близком и понимающем человеке рядом. Ичиро пока не было и не могло оказаться поблизости — он всё ещё не оправился от последствий серьёзного боя с мечниками. Оказалось, что его чакроканалы тоже были повреждены, как и у Миюки, но, в отличие от неё, мальчик познал ещё большую боль. Его пути чакры были в буквальном смысле разорваны в клочья, и на их восстановление требовалось потратить немало времени и сил. К тому же, Ичиро сломал обе руки и одну ногу о дерево, когда порыв ураганного ветра отшвырнул его в сторону, и не мог даже приподняться на своей койке, располагавшейся в затерянном северном крыле госпиталя. Рин частенько навещала его вне дежурств и потому могла рассказывать об его состоянии, не приукрашивая правды. — Он очень плох, Миюки, — сказала она как-то, когда явилась проводить очередной сеанс по излечению повреждённого горла с помощью чакры. Девочка старалась говорить как можно меньше, поэтому она ограничилась односложным, но весьма ёмким вопросом: — Что? Рин пожала плечами, сгрузив с плеча тяжёлую сумку с медикаментами, и села рядом с Миюки на стул, методично подготавливая себя к трудному сеансу. Прежде, чем приступить к лечению, Рин должна была пропустить чакру по каналам и хорошенько сконцентрироваться. В таком деле, как микрооперация, нужно было сохранять удивительное спокойствие и потрясающую сконцентрированность: одно неверное движение вполне могло уничтожить не только едва созданные тонкие трубочки проводящих чакру каналов, но и разрушить те, что с ними соседствовали и не были затронуты при битве с мечниками. — Говорят, у него уничтожено семьдесят процентов тенкецу, — сказала Рин, и кругом её пальцев разгорелось зеленоватое свечение. Прикладывать руки к шее Миюки и её спине девочка, тем не менее, пока не торопилась, лишь увеличивая интенсивность сияния и глубоко, размеренно дыша. — Ты, наверное, не совсем понимаешь, что это значит, но… Миюки дёрнулась, ускользая из-под блаженного исцеляющего прикосновения подруги, и широко распахнула глаза. — Ты думаешь, что… что он… — Это никто не может вылечить, — повела плечами Рин, пряча взгляд, — из всех ирьенинов, которые сейчас есть, ни один не в состоянии, ни один не может полностью залечить такие повреждения. — Что? — тихо спросила Миюки. — Мисаки тоже? Рин поджала губы, будто готовящееся заплакать дитя, и быстро отёрла с ресниц повисшие на них хрустальные слезинки. Сейчас девочка выглядела такой несчастной, что Миюки хотелось зарыдать с нею вместе. Тем более, у неё сейчас и плакало нечто спрятанное в глубине души, плакало отчаянно и безумно, содрогаясь и как будто бы обливаясь горячей тягучей кровью. Девочка не могла вымолвить ни слова, она упрямо смотрела себе под ноги и молчала. Она и не знала, что можно в такой ситуации сказать, следует ли вообще что-то говорить. Любые попытки возмутиться не дали бы никакого толкового результата, а потому Миюки предпочла, зарывшись носом в воротник тонкой рубашки, притвориться, будто для неё ничто, кроме ласково вибрирующей в теле целительной чакры Рин, не имеет значения. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь погрузиться в состояние медитации, но она не могла это сделать, поскольку всё внутри неё сейчас содрогалось, волновалось, как море в жестокую бурю. — Единственный медик, которому по силам совладать с такими повреждениями, — продолжала Рин, мягко водя ладонями вдоль слегка подрагивающего тела Миюки, — это Цунаде-сама. Но где она сейчас… я не знаю. — Никто не знает, — эхом отозвалась Миюки. — К тому же, кто стал бы её сейчас искать, в это беспокойное время, — Рин повела ладонями вбок, и Миюки ощутила, как благословенное тепло нежно перебралось на её плечи, а оттуда соскользнуло к груди. Именно в грудной области располагались наиболее повреждённые чакроузлы, и Рин, не имевшая достаточно опыта в лечении таких поражений, перебиралась к наиболее опасной области только тогда, когда окончательно обретала контроль над своей целительной силой. — До сих пор даже не всех пропавших без вести удалось обнаружить, что уж говорить о Цунаде-саме… Миюки приоткрыла глаза: ей почудилось, что некая жуткая сила ударила её по глазам. — Иошито? — тихо уточнила она. Этот вопрос девочка задавала всем, кого встречала: бабушке Ай, госпоже Хоно, Мэзэо, даже Мисаки, а в особенности — стажёрам-Хьюгам, которые, как девочка была уверена, попросту не могли не знать, как продвигаются поиски их соклановца, если Иошито, конечно, вообще пытались найти. Миюки всем сердцем отчаянно верила, что это проклятье шарингана навязывает ей недоверие и ненависть к целому миру, а потому убеждала себя, что Иошито, конечно, пытаются обнаружить не только специальные поисковые отряды АНБУ, откапывающие в принципе всех, кто сражался на стороне Конохи в тот день, но и родственники. Пусть Иошито и принадлежал к побочной ветви клана и был скован печатью Птицы в Клетке, его жизнь имела для Хьюг значение — пусть даже старейшины и рассматривали мальчика исключительно как защитника великой древней тайны бьякугана. Рин мягко повернула Миюки к себе лицом и приподняла той рубашку: когда между кожей целителя и пациента не было никаких преград, процесс заживления проходил гораздо быстрее. Обхватив себя руками за зябнущие плечи, Миюки старалась не стучать зубами. В помещении, где они сейчас находились, всегда было достаточно тепло, порою даже душно, но Миюки, тем не менее, всегда чувствовала себя замерзающей. Она стыдилась этого, как и своей слабости, неожиданно накатившей после проигрыша в сражении, и старалась скрыть, но соврать даже самой себе у неё получалось далеко не всегда. Рин заметила ползущие по коже подруги мурашки и мягко произнесла: — Не беспокойся, скоро я позволю тебе опустить рубашку. Всё будет хорошо, Миюки, — она отвела взгляд, — и Иошито, я уверена, скоро отыщется. Возможно, он будет серьёзно ранен, но я уверена, что нет такой вещи, с которой он не справился бы. Миюки перевела взгляд исподлобья на руки Рин: она не могла смотреть девочке в лицо, когда ложь была так очевидна и глупа. — Если он цел, — хрипло спросила Миюки, отчаянно напрягая усталое горло, — почему не подаёт знак? Рин несколько смешалась, но вскоре оправилась и бойко сообщила неопределённым тоном: — Ну… всякие могли быть причины. Часто случается так, что люди не могут подать вести о себе, если оказываются в затруднительном положении, но это не делает их мёртвыми, правда? Не забывай, с кем он сражался. Это были мечники из деревни Кровавого Тумана… конечно, бой с ними вышел нелёгким, и поэтому Иошито пока не выходит на связь. Он наверняка отлёживается где-нибудь в лесу, он сделал себе укрытие, которое не могут рассекретить… — Даже АНБУ? — мрачно прервала завирающуюся подругу Миюки. Рин закусила губу и упрямо буркнула дрожащим голосом: — Есть такие места, о которых и АНБУ не подозревают! К тому же, Иошито очень умный и сильный ниндзя, он гений маскировки! Вот увидишь, уже через несколько дней он придёт… ну… или через неделю… но что он вернётся, я точно знаю. У меня предчувствие, — Рин устремила вдохновенный взгляд в потолок. У Миюки предчувствия тоже имелись, но далеко не самые лучшие. В эти дни она стала особенно близка с Рин. Восстановлению былых отношений немало поспособствовал тот факт, что они остались единственными из выпуска Академии, кто хранил дружеские связи и многое знал друг о друге. Миюки часто не могла попасть на торжественные похороны павших героев, что с мрачной регулярностью проводились в Конохе, и потому не знала о гибели многих своих бывших одноклассников. Они умирали, один за другим погибали мучительной и страшной смертью, когда обезвреживали вражеские ловушки, доставляли секретные сведения старшим товарищам, выступали против атакующих сил противника. Они лежали теперь под толстым слоем земли и разлагались, как и многие их неудачливые соратники, а Миюки даже не знала, не подозревала об этом. После того, как Обито погиб, Иошито пропал, а Ичиро, кажется, навсегда потерял способности управлять своей чакрой и, соответственно, быть ниндзя, Миюки стала понимать, как нужна и важна для неё Рин. Рин оставалась якорем надежды, светлым лучом, озарявшим дорогие сердцу воспоминания детства. В те времена их ещё было много: озорных и невинных учеников Академии, не догадывающихся, какие суровые и страшные испытания им готовит жизнь, — и они могли безбоязненно глядеть в будущее, поскольку не знали совершенно ничего о поджидающих их трудностях. Миюки хваталась за руку подруги и практически насильно удерживала ту рядом с собой, даже если Рин отчаянно выворачивалась, отговариваясь чрезмерной занятостью и огромным количеством больных. Да, Миюки понимала, как глупо, чёрство и бессердечно с её стороны лишать помощи квалифицированного ирьенина других таких же шиноби, возможно, даже пострадавших в военной заварушке гражданских — но пересилить свои чувства было куда сложнее, чем пробудить в себе голос разума. — Побудь ещё немного тут, — уговаривала она Рин, перетягивая ту на свою сторону, сжимая крепче рукав её длинного белого плаща, в каком она всегда приходила осматривать пациентов — в том числе и ту свою пациентку, которую называла — и считала — своей лучшей и самой близкой подругой. — Пожалуйста, не надо уходить. Рин жалостливо улыбалась, но вырывала руку и оправляла рукава. Перед лицом исполнения своих прямых обязанностей она всегда была очень собранна, сосредоточенна и серьёзна, она не позволяла чувствам одерживать верх над действиями, совершения которых требовала профессиональная этика. — Ты ведь знаешь, что я не могу остаться. Миюки, понимая, как глупо и по-детски наивно звучат все её настырные просьбы, частенько отворачивалась лицом к стене и зажмуривалась, позволяя Рин беззвучно покинуть помещение. Такие расставания давались ей намного легче, и она даже испытывала некое облегчение, когда, обернувшись, понимала, что Рин нет рядом. Тем не менее, держать свои страхи внутри себя становилось всё сложнее. И однажды — это был конец первой недели её лечения — Миюки не ткнулась, как всегда, носом в холодную стену, и негромко промолвила: — Просто я не хочу… не могу оставаться одна. Рин, уже приподнявшаяся и деловито оправившая форменную одежду, так и замерла, не приняв достаточно устойчивую позу. В глазах её что-то блеснуло, и она тихо склонила голову к груди. — Я… тоже, — хрипло призналась она. Молчание ненадолго повисло между девочками, прежде чем Миюки, облизнув пересохшие губы и собрав все силы и всё тщательно приберегаемое мужество в кулак, не продолжила свою речь. Она искоса смотрела на Рин и по движению едва заметных морщин на светлом высоком лбу той понимала, что Рин испытывает схожие чувства. И в это мгновение им не надо было даже общаться вслух: каждая ощущала эмоции и мысли другой так, словно бы читала их в открытом сердце, в беззащитном для всех ментальных дзюцу Яманака сознании. Переплетя побледневшие пальцы, Рин вздохнула и снова села. Она смотрела прямо на Миюки лучистыми светлыми глазами, и из-за этого девочке чудилось, будто бы её замёрзшие руки и окоченевшие ноги понемногу согреваются. Ей даже казалось, что сама комната стала будто бы просторнее и красивее, уютнее, пускай ничего в обстановке и не переменилось. — Все уходят, — хрипло сказала Рин, сжав пальцы, — все нас покидают, и это каждый раз случается так неожиданно, что ты ничего не успеваешь сделать… ни предотвратить это… ни даже крикнуть глупое: «Берегись!» — Рин повела вздрогнувшими плечами и опустила голову. Её глаза подозрительно ярко заблестели. — А потом, — через силу произнесла она, — всё, что остаётся, — это винить себя в том, что ты снова оказалась бесполезной и слабой. — Ты не… — Мы все порой так думаем, — остановила её Рин, слабо улыбнувшись, — мне кажется, что даже Какаши мучает себя этими мыслями. Мы все себя виним… и боимся. Боимся, ведь не знаем, кого потеряем следующим. А терять мы будем по-прежнему, всё то время, что продолжается война. Миюки неуверенно прошептала: — Но ведь война когда-нибудь закончится, правда? Рин отозвалась на эти слова теми же самыми словами, которые она и без посторонней помощи давно прокручивала в своей голове: — Доживём ли мы до этих пор? А если и доживём, то скольких нам придётся потерять, прежде чем наконец-то наступит мир? Миюки замолчала, уткнувшись взглядом в свои скрещенные руки: она не знала, как можно возразить на эти слова, стоит ли ей вообще возражать. Она молча сидела и раскачивалась на пятках, стараясь не смотреть на Рин, перед которой отчего-то испытывала смутную, слабо, как огонёк свечи, гаснущую вину. — Обито, — вдруг сказала она, и всё тело Рин тут же напряглось, как будто сжимаясь в шар, — что ты… знала? Рин хлопнула ресницами, а затем спрятала взгляд. На её щеках разгорелись два обличающие ярких пунцовых пятнышка. — Ну конечно же, я знала, — тихо промолвила девочка, — это трудно было не заметить. Точнее… я… я не подозревала даже о таком… и лишь потом поняла, какой слепой была и как просто было всё это сообразить… вовремя. Так, чтобы потом не пришлось стыдиться себя и просить у Обито прощения… слишком поздно. — Но ты… ты-то его… — Миюки не знала, отчего проявляет такую неприличную настойчивость, но именно сейчас ей нужно было получить от Рин прямой и чёткий ответ, и потому она никак не могла отступить. — Я… думала, ты давно заметила, — побагровев, сообщила Рин. — Я никогда… Обито для меня как брат. И это так всегда было. Миюки устремила на подругу пронизывающий, как знаменитый меч покойного Куриараре Кушимару, взгляд. — Значит, до сих пор Какаши? — прямо спросила она. Рин стала кирпично-красного цвета и тут же, пошатнувшись, встала. Её глаза сверкали, а грудь тяжело вздымалась, в сторону Миюки она не смотрела, как будто бы боялась столкнуться с чудовищным отторжением. Осуждением, возможно, даже насмешкой. Но Миюки глядела на Рин с тоскливым пониманием и сочувствием. — Думаю, мне пора, — Нохара торопливо затолкала в свою сумку все разложенные на полу возле Миюки баночки, тугие свёртки бинтов и развернулась к выходу. — Пока. Завтра увидимся. — Завтра, — безнадёжно прошептала Миюки и отвернулась к стене. Но на следующий день Рин, как ни странно, не явилась. Не в её обычае было опаздывать к пациенту, и она всегда выговаривала Миюки, если по вине той не могла явиться пятью-десятью минутами раньше назначенного времени. Миюки, однако, просидела в ожидании куда дольше — но в её комнату вошёл только усталый и понурый Мэзэо. Мальчик едва передвигал ноги, его лицо и руки были перепачканы землёй, а нос и губы побледнели. Он даже слегка пошатывался, отчего создавалось такое впечатление, будто ему день напролёт пришлось копать общие могилы для павших ниндзя Конохи. Миюки, однако, неплохо знала, что вся деревня неприязненно относится к Учихам именно потому, что они, возомнившие себя выше других, в копании могил никогда не участвовали. Члены клана погребали только тех, кто был связан с ними крепкими родственными узами, и приходилось долго давить на совет старейшин, чтобы тот соизволил дать своё высочайшее разрешение для того, чтобы Учихи почтили какого-нибудь своего давнего союзника и помогли выкопать для него могилу. Миюки нисколько не удивляло, что у Учих практически не осталось друзей в этой деревне. Её уже нисколько не вдохновляли рассказы бабушки Ай, которые казались такими искренними и проникновенными в детстве, ведь они классифицировались как выдумки обиженной пожилой женщины, пусть нечто в глубине души и подсказывало Миюки, что она судит Ай и весь клан несправедливо. Она старалась избегать всех, кто гордо носил на спине вышитый алыми и белыми нитками герб клана Учиха, и потому всегда испытывала чувство скользкого отторжения, когда её одиночество нарушали родственники. Она научилась определять по шагам, кто к ней приближается, и она не могла испытывать даже отдалённой радости, пусть бы к ней и подходил любимый ею младший кузен. К Мэзэо она тоже чувствовала странное отторжение — с тех самых пор, как он бросил Тоши в беде, лицемерно, как и все Учихи, прикрывшись мерзостными словами об общем благе, а на самом деле трусливо сунув голову в песок, лишь бы не навлечь на себя гнев старейшин клана. Но, глядя на несчастного Мамору, который не мог даже ненадолго вернуться домой, чтобы не быть изгнанным из клана с непереносимым для любого Учихи позором, Миюки не могла обвинить Мэзэо хотя бы в чём-нибудь. Не могла, даже когда ей этого безумно хотелось. Мэзэо с трудом протащился на середину комнаты и опустился прямо на пол, проигнорировав подушку, на которой ещё вчера сидела Рин. Этот вполне невинный предмет интерьера попал у бабушки Ай в опалу с тех пор, как на нём стала устраиваться юная медик: Ай, со своим ослиным упрямством, считала Рин едва ли не прямой виновницей гибели Обито и потому подчёркнуто избегала девочку, игнорировала её, а порой и вовсе презрительно фыркала в её сторону. Впрочем, все Учихи относились к Рин весьма настороженно: они не могли простить ей трансплантацию глаза соклановца, которого систематически предпочитали не замечать и унижать. — Миюки, — загробным тоном возвестил Мэзэо, — поднимайся. Сердце предательски ёкнуло у девочки в груди, и она настороженно съёжилась в комок. — Что… произошло? — с трудом проталкивая слова по напрягшемуся горлу, спросила она. — Мы нашли Иошито, — сообщил Мэзэо, и его лицо, дёрнувшись, застыло в торжественной и мрачной гримасе. — Нужно, чтобы ты подтвердила наши предположения. Кушина-сан уже ждёт на улице. Миюки оцепенела. Мышцы не слушались её, а все мысли в голове как будто перемешались. Она могла сидеть на том же месте, в той же позе, и твердить про себя непонятные, странные фразы, точного значения которых она сама не знала. — Мэзэо… неужели же… — Нужно подтвердить, что это именно тот труп, — Мэзэо шумно втянул носом воздух, — идём, сестрица. Может быть… всё-таки это и не… — Довольно, — отрезала Миюки трясущимся голосом и медленно начала подниматься. — Я… я иду. Руки её чудовищно дрожали.