Ледяная душа

Тело принесли в дом главы клана Хьюга. Когда Миюки в сопровождении Мэзэо вошла в комнату, ей в нос ударил резкий запах разложения, такой сильный, что она пошатнулась и едва было не прижала руку ко рту и к носу. Вонь ощущалась ещё на пороге дома, от неё кружилась голова даже у закалённых шиноби. Миюки могла подавить рвотный рефлекс, но совладать с предательским свербением в носу и слезами, неожиданно выступившими на глазах, у неё никак не могло получиться. Девочка с усилием выставила перед собой костыли, вваливаясь в комнату без какого бы то ни было предупреждения, и замерла, повиснув между своими подпорками. Она испытывала тянущую слабость во всём теле, слабость, которая её не посещала раньше, и трусливо прятала взгляд. Ей хотелось бы забыть напрочь о присутствии здесь, совсем близко от неё, тела, которое предположительно принадлежало Иошито, и она с готовностью изгнала бы из своей памяти самые свежие воспоминания: неожиданное прибытие Мэзэо, свой приход сюда — всё, что угодно, лишь бы не становиться снова перед жуткой правдой и не смотреть ей в лицо, ощущая, как холодеет кожа и плотным комком сжимается посреди горла слабо трепещущее сердце. В комнате, помимо покойника, находились также почти все представители главной ветви клана Хьюга. Величавые, седые длинноволосые старики и старухи с тугими пучками на затылках стояли стройными рядами вдоль стен и бесстрастными светлыми глазами, что стали почти бесцветными под влиянием возраста, молча смотрели на массивный чёрный стол, на котором покоился предмет всеобщего внимания. Это был гигантский бесформенный мешок светло-кремового цвета, с молнией посередине, и внутри мешка находился сейчас труп, источавший жуткое зловоние. Миюки немало удивилась, обнаружив, что мешок наполовину застегнут, и её тут же накрыла новая волна ужаса: страшно было представить, в каком состоянии находится покойник. Впрочем, девочка повидала достаточно мертвецов, чтобы в красках себе это представить: непрошеные картинки, вызывающие тошноту и резкую глухую боль в сердце, упорно рвались в её помутившееся сознание. Хотя народа было достаточно, собрались, очевидно, ещё не все, поскольку вскрывать мешок никто не начинал, несмотря на присутствие здесь же главы клана. Скрестив руки, тот стоял к столу и гигантскому мешку с останками неведомого шиноби ближе всех и периодически нервно морщил нос: тяжкий тлетворный дух, повисший в помещении, серьёзно давил на нервы. Ещё большее омерзение вызывала почти чёрная субстанция, еле просматривавшаяся в мешке — наверное, это была гниющая рука, раздутая разложением. Миюки боязливо осмотрелась: в помещении было так тихо, что, казалось, даже неслышный скрип позвонков при повороте головы эхом разносится по всему помещению. Её тошнило и трясло, и стоять ровно на ногах она могла лишь при поддержке Мэзэо, просунувшего ей под локоть свою руку и прижавшего к себе. Хьюги, стоявшие рядом с ними, смотрели на мальчика с величайшим неодобрением и даже искоркой презрения в невыразительных светлых глазах, Мэзэо с потрясающим спокойствием игнорировал эти взгляды. Миюки крепко держалась за него: она точно знала, что никакие костыли не помогут ей удержать равновесие, когда мешок всё-таки расстегнут до конца. Она не единожды видела трупы, изломанные и искалеченные, полусгнившие, раздувшиеся до невообразимых размеров, иссохшие, видела кровавые язвы и оторванные конечности, смотрела, как из воды вылавливают сброшенные туда раздутые тела, настолько огромные, что их не удавалось пропихнуть в обычный мешок для транспортировки мертвецов — но никогда прежде не испытывала такого чудовищного волнения и такого нежелания смотреть. Дверь позади них распахнулась, и несколько молоденьких Хьюг, затертых к выходу, расступились. Миюки с надеждой вытянула шею: сквозь толпу носителей бьякугана и впрямь пробивалась элегантная, подтянутая Кушина-сенсей. Её алые волосы были собраны в строгий пучок на макушке, как и у всех присутствующих женщин, за исключением Миюки, а фигуру обтекали траурные одежды. Кушина прошла к своей ученице и встала рядом, понурив голову. Миюки очень хотелось заговорить с Кушиной, вымолвить хотя бы единое доброе слово, но все звуки застывали у неё на губах, как будто припечатанные к ним ледяной рукой чудовища. — Скорее всего, они не ошиблись, — тихо промолвила Кушина. Она не обращалась к Миюки напрямую, но и не стоило напрягать ум, дабы понять, кому адресуются её слова. Девочка поникла и сильнее стиснула руки, переплетая трясущиеся пальцы, вонь, исходящая от трупа, с новой удушливой силой накрыла её. В помещении сразу стало как будто жарче и теснее. — Это неправда, — еле ворочая языком, сообщила Миюки и прижалась к брату. Люди всё продолжали прибывать. Почти всех тех, кто вступал в комнату с трупом, Миюки не знала: это были взрослые Хьюги, давно уже получившие звание чуунина или даже джоунина и перешагнувшие рубеж двадцатилетия. Впрочем, попадались и более молодые Хьюги, но их Миюки тоже не знала настолько хорошо, чтобы помнить имена, которые они носили. Новоприбывшие все были облачены в просторные тёмные одежды и смотрели себе под ноги, не поднимая взора. Тёмные пряди длинных волос, распущенных у мужчин и собранных в высокие прически у женщин, ниспадали им на лоб и на плечи. Глава клана обвёл пристальным взглядом всех сгрудившихся в помещении людей и активировал бьякуган. В глазах присутствовавших здесь Хьюг тоже серебристыми бликами загорелось их таинственное и мощное додзюцу. Миюки хотела бы тоже показать свой шаринган, но вовремя сдержалась. Она, Кушина-сенсей и Мэзэо были лишними в этой церемонии, чужаками, и потому им требовалось вести себя так, будто бы их вовсе и не существует. Девочка прищурилась, отводя взгляд от страшного мешка на столе. Она должна была собраться: чутьё подсказывало ей, что приближается самое страшное. Хьюги, как один, деактивировали бьякуган и выпрямились. — Братья и сёстры, — звучно заговорил глава, — гости, — он остановил короткий, но полный неприязни взгляд на Миюки, Мэзэо и Кушине, — мы здесь для того, чтобы почтить память находящегося в комнате и удостовериться, что он — именно тот пропавший Хьюга, за которого мы его приняли изначально. Человек, который лежит в этом мешке, — рука простёрлась к крепкому столу, — один из членов нашего клана, убитый мечниками из Скрытого Тумана, и мы предполагаем, что его имя — Иошито Хьюга. В задних рядах кто-то пронзительно всхлипнул, завыл тоненько, будто брошенный щенок, и звучно толкнул соседа. Замахали руками, возмущаясь, старшие Хьюги, чья-то голова ненадолго вынырнула над морем многих других голов и тут же скрылась. Через мгновение дверь звучно распахнулась, кого-то бесцеремонно вытолкнули в коридор — и дверь закрылась снова, оставляя помещение в благородном мрачном молчании. Вновь зазвучала речь главы клана. Вытянутым указательным пальцем он продолжал указывать на громадный мешок, распластанный по столу, и уверенно говорить так, словно ему не было ни страшно, ни противно стоять так близко к разлагающемуся трупу, скрытому только наполовину застёгнутым мешком. — Сами мы не можем, к сожалению, точно установить личность погибшего. Он мёртв уже довольно продолжительное время, а его лицо обезображено не только разложением, но… — тут мужчина кашлянул, и его ноздри гневно раздулись, прежде чем он сказал, наконец: — Но и варварским рукоприкладством. У нашего с вами соклановца были предательски похищены глаза. Даже невозмутимых обычно Хьюг проняло: Миюки заметила, как исказились бледные лица стариков и как приоткрыли рты, загораживая их ладонями, поражённые старухи. Она стояла, отчаянно цепляясь за брата, и десятки раскалённых молоточков выстукивали у неё в мозгу лишь одну несчастную фразу: «Мы… Это же мы убегали от охотников за глазами. Это у меня хотели отобрать шаринган ниндзя Киригакуре: задолго до войны, до Каннаби и вообще всего этого. Так неужели там действительно… хотя этого не может быть… это невозможно… нереально… Но если там Иошито? Если это и вправду… я не думаю… никогда не стану о таком думать… и всё же, всё же, если Иошито внутри и гниет… разлагается… по моей вине распадается на мельчайшие частички… и его сейчас поедают черви… личинки… бактерии разные… если Иошито внутри… Если Иошито там, я, я… я…» — Мы достаточно услышали, — подал голос один из стоявших у стены старейшин, — но увидели, боюсь, всё ещё мало. Довольно бессмысленных разговоров — давайте открывать мешок. Три женщины вышли из разных углов комнаты. Согбенные и седые, они наверняка уже не в первый раз присутствовали на таких церемониях, а потому их лица оставались такими бесстрастными и безучастными, словно бы они приближались не к трупу, а к восковой фигуре. Окружив мешок, старухи одновременно положили на шуршащую чёрную материю покореженные артритом руки. Та старуха, что стояла по центру, аккуратно повела вниз молнию, а две других ухватились за головную часть и спустили ту до уровня груди трупа. Стоило одной старухе приоткрыть мешок, как в закупоренное помещение тотчас вырвалась волна удушливого неприятного запаха. Некоторые Хьюги даже закашлялись, склоняя головы, у многих потекли непрошеные слёзы. Миюки всем телом дрогнула и спрятала лицо на плече у брата: вонь была такой мерзкой, что девочка едва могла оставаться в сознании. Старухи синхронно отступили от стола и смешались с прочими наблюдателями. В печальном и торжественном молчании глава клана, сосредоточенно нахмурившись, приблизился к трупу и склонился над ним. Одной рукой он зажал нос. Миюки аккуратно отстранила от себя Мэзэо и с усилием расправила плечи. Железный стержень решимости застыл у неё внутри. — Я… — Хьюга гулко сглотнул и негромко сообщил: — Я не могу определить, кто это. Его черты слишком обезображены разложением. Опознать его должны учитель и сокомандница. Миюки и Кушина, не сговариваясь, одновременно выступили вперёд. Каждое новое движение с трудом давалось девочке, она переваливалась при ходьбе на костылях, словно набитая ватой игрушка, и ей стоило больших усилий удерживать на лице сосредоточенное выражение. Вонь была так сильна, что Миюки даже думала порой в отчаянии, что куда легче было бы остановиться и от души прочистить желудок, выпустив отвращение с неконтролируемой рвотой. Кушина резко остановилась, и Миюки неловко задела учителя плечом. Они обе смотрели на кромку стола и, обдуваемые зловонием, которое источала гниющая плоть, набирались сил. — Итак? — тихо осведомился кто-то из старейшин клана. — Это Иошито? Миюки глубоко вздохнула, чувствуя, как жжёт ноздри и горло едкий трупный запах, и подошла к телу ещё ближе, упрямо поднимая взор. Кушина-сенсей, как девочка могла заметить боковым зрением, сделала то же самое и сразу сильно побледнела, хотя общее выражение её красивого гладкого лица и не изменилось. Тело, которое лежало в мешке, едва ли бы кто-то сумел опознать. Невероятно раздутое, оно напоминало уродливую куклу, предназначенную для запугивания глупых незваных гостей, и казалось, что совсем скоро мешок лопнет, разойдется, не выдержав давления разбухающего трупа. Он был неестественного зеленоватого цвета, с выступившими под блестящей кожей грязными дорожками гниющей крови, переплетающимися, как мелкие ручейки, которые сливаются в один большой ручей, уже местами чёрный. Его лицо с вздутыми губами жутко исказилось, словно маска чудовища из старинных легенд, и потеряло границы. Казалось, что голова трупа сидит на плечах без всякой помощи шеи; изменившая цвет кожа была усеяна мелкими, хорошо заметными пузырьками. Миюки могла всматриваться в эти изуродованные черты часами, но ей так и не удавалось углядеть в отвратном, страшно распухшем монстре своего друга — да она и не стремилась к этому. Она даже представить не посмела бы Иошито мёртвым, мёртвым и жалким, отталкивающе воняющим, с сочащимися изо рта и носа грязной кровью и прочими жидкостями. Она не могла и не хотела также думать, что у Иошито, её товарища и, как странно это ни звучало бы, друга, варварски вырвали глаза. Она не поднимала взора выше сочащегося малоприятной на вид жидкостью носа, потому что знала: её сил не хватит всмотреться в эти жуткие пустые провалы, облюбованные мелкими, противно копошащимися личинками. Скованная ужасом и отвращением, она молча глядела, как поблескивающие влажные струйки выползают из носа и рта разбухшего трупа и спускаются по его изменившей цвет скользкой, мягкой коже. Кушина-сенсей сглотнула и коротко сказала весьма авторитетным тоном: — О таком теле мы ничего определённого сказать не можем: его лицо уже слишком изуродовано. Как вы вообще поняли, что это Хьюга? Глава клана на минуту замялся, но уже через секунду бесстрастным тоном сообщил: — У нас есть свои методы опознания, о которых мы не имеем права рассказывать посторонним. Кушина сморщилась и резко сообщила: — Но, наверное, эти методы не так уж и совершенны, раз Вы не можете точно установить личность погибшего, даттебане! — Именно поэтому мы и обратились за вашей помощью, — последовал непоколебимый ответ. Миюки и Кушина ничего не могли возразить на это заявление. Стоя над нестерпимо воняющим уродливым трупом, девочка уже не просила всех богов и все высшие силы, чтобы это оказался не Иошито — она просила лишь о том, чтобы экзекуция закончилась как можно скорее. — Ладно, — выдохнула учитель, — давайте начнём уже действовать по-серьёзному. Все, у кого плохая устойчивость к запахам, пожалуйста, выйдите из помещения. Сейчас мы снимем мешок, и труп будет вонять ещё хуже, даттебане… В задних рядах наметилось некое движение. Валом на выход валили юные, совсем ещё дети по возрасту, ниндзя, и, как ни странно, за ними следовали многие шиноби постарше. Через несколько минут в комнате остались только Миюки, Кушина, члены главной ветви клана и омерзительно воняющий распухший труп на столе. — Дальше я сама, — предостерегая все возможные движения, сказала Кушина и взялась за края мешка, — Миюки, отойди, пожалуйста, в сторону. Проворно и резко Кушина стянула с тела остатки прикрывающего его материала, и Миюки прижала ладонь ко рту: ей показалось, омерзительный запах ударил ей не только в рот и в нос — ей представилось, гнилостная вонь забилась в уши, запуталась в волосах, застряла под ногтями, проникла в каждую пору её кожи. Несколько пузырьков на коже мёртвого вдруг разорвались, и с жутким протяжным звуком, похожим на долгий умирающий скрип, зловонные газы вырвались в густой воздух. Кушина бесстрастно отступила в сторону и критически осмотрела тело. Оно было одето в типичную для всех чуунинов Конохи форму, исключая только едва заметный герб клана Хьюга, который складывался, если соединялись края тёмно-зелёного рукава, что мог быть разорван либо выходящими из разлагающегося трупа газами, либо ещё противниками в ожесточённой схватке. — Так, о передовых методах опознания в вашей семье мы уже всё поняли, — фыркнула Кушина, — ну хорошо, давайте поищем личные вещи, по которым мы могли бы его идентифицировать. Миюки, проверь карманы и будь очень осторожна: к его коже лучше не прикасаться. — Она может быть заразна? — против воли сболтнула глупость девочка. — Нет, но на таких стадиях разложения кожа начинает отслаиваться, — деловито сунув руки в нагрудные карманы жилета погибшего, пояснила Кушина. — Достаточно всего лишь дотронуться до обнажённых участков его тела, чтобы куски кожи отошли от мышц и прилипли к тебе. Да, волосы и ногти тоже отходят, так что будь поаккуратнее. — Да, сенсей, — загнав отвращение в самый дальний уголок сердца, Миюки наклонилась над трупом и сунула дрожащие руки в его карманы. В течение нескольких мгновений она вслепую шарила по мягкой подкладке форменных штанов мёртвого шиноби, пытаясь найти хотя бы что-то важное и нужное — но она не могла переключиться на эти ощущения, её куда больше занимали ужас, омерзение и желание как можно скорее вывернуться, сбежать отсюда, из этой затхлой комнаты, в которой стояли, ничего не делая, напыщенные старейшины, и методично орудовала рядом бледная, но совершенно спокойная Кушина-сенсей. Мэзэо в поисках не участвовал: он скромно стоял в наиболее безлюдном углу помещения и наблюдал тусклыми, усталыми и несчастными глазами. Миюки откровенно завидовала брату, когда их взгляды случайно соприкасались: она дорого отдала бы за малейшую возможность поменяться с ним местами! Дрожащие, потные пальцы Миюки подцепили что-то гладкое, на ощупь круглое, с острыми краями. Девочка выдернула руку из кармана мертвеца — на пол обрушился блестящий сюрикен. — Так, а я нашла сенбон, — сообщила Кушина и продемонстрировала свою находку. Поиски продолжались. Тяжело дыша, Миюки с усилием игнорировала отвратительное зловоние и бегала кончиками пальцев по внутренностям всех карманов, какие только находила в одежде мёртвого юноши — но ничего, кроме одинокого метательного снаряда, она не нашла. Зато Кушина-сенсей неожиданно выпрямилась, и её рука, сжимающая что-то крохотное, отливающее металлическим блеском, разжалась. Небольшая круглая подвеска с просверленным посредине симметричным отверстием гулко шлёпнулась на пол — а Кушина-сенсей, бледнея до мертвенного оттенка, стала пятиться назад и тупо, беспомощно мотать головой. Она проехалась локтем по столу, едва не упала на спину и, резко выпрямившись, закашлялась, словно бы вонь, царствовавшая вокруг, её наконец-то проняла. Миюки подцепила подвеску крупно трясущимися пальцами. Ей казалось, что у неё перед глазами плавают разноцветные кривые круги. — Что… это? — она осторожно, искоса поглядела на учителя. Кушина, по-прежнему серо-бледная, стояла безмолвно,и на её ресницах дрожали слезинки. Понимание острой холодной стрелой пронзило её сердце, задрожавшее, будто бы перед смертью, и она сама едва ли не обрушилась на пол. Голова её кружилась, и она с трудом могла смотреть прямо перед собой — на вещь, которая всё подтвердила, которая подвела жирную чёрную черту под их детством, перечеркнув все её надежды. — Это… — Миюки с трудом сжала губы и выдохнула: — Это ведь Ваш подарок, учитель… я помню, Вы сделали его… ему… — говорить ей становилось труднее с каждым новым мгновением: горло как будто что-то сдавливало изнутри. Глава клана бесчувственно склонился над трупом и ловко начал упаковывать громадные раздутые руки и ноги в бесформенный чёрный мешок. — Не может быть сомнений, — подтвердил он, — это тело Иошито Хьюги. Кушина и Миюки стояли рядом со столом, опустив взгляды, и молча смотрели на крошечный круглый амулетик, лежавший у девочки в ладони.

***

Как прошли похороны Иошито, Миюки не знала. Ни её, ни Кушину-сенсея, ни, тем более, стоявшего в углу молча Мэзэо не допустили смотреть, как проходят церемонии прощания с усопшими в бесчувственном и молчаливом клане Хьюга. Это страшное известие подкосило девочку так, что она не смогла добраться домой сама: ноги отказали посередине шумной улицы, и брату пришлось тащить её на себе, словно мешок, до дверей спальни. Миюки улеглась в постель, надеясь, что сон хоть немного облегчит свербящую тяжёлую боль в глубине сердца, но ей не удалось сомкнуть глаз до самого рассвета. Ей хотелось плакать и выть, но она вынуждала себя лежать спокойно и смотреть в тёмный потолок. О чём она в тот момент думала? Она не думала вовсе. В её сердце, мозгу, душе, казалось, образовалась незалечимая гигантская дыра. Миюки чувствовала, как по периферии сознания её периодически проносятся какие-то странные мысли, но она не могла заставить себя собраться, сконцентрироваться. Любая попытка сжать волю в кулак и подняться хотя бы с постели заканчивалась провалом, и Миюки снова падала, упирая пустой и бессмысленный взор в тёмный потолок. Рин с ассистенткой продолжали навещать её, но Миюки была настолько погружена в свои мысли, что не сумела бы сказать, как долго с нею сидят и что ей говорят. Она словно бы застряла в неком невидимом пузыре, непроницаемом для любых звуков, что станут издавать посторонние. Два дня спустя спешного захоронения трупа Иошито ему посмертно было присвоено звание героя Конохи. Лёжа в своей тёмной комнате на жёсткой подстилке, Миюки кусала губы и, охваченная сжигающим душу чувством ненависти, твердила про себя, что эта псевдоблагородный шаг уже абсолютно бессмысленен и никак не поможет ни Иошито, ни близким к нему людям. Ей в принципе всё казалось бесполезным. А на третий день, вернее, ночью третьих суток после похорон, Миюки, едва научившаяся засыпать под рассвет, очнулась от пронизывающей, пульсирующей звонкой боли в голове, что раскатывалась по всему её черепу и отскакивала к глазам. Ошеломлённая, она села в кровати и закричала что-то неразборчивое. Эта жгучая боль была ей знакома — но на сей раз пришла куда более могучей и мучительной. Второе томоэ шарингана могло пробудиться только благодаря жутким страданиям, чудовищной ненависти и горькой боли, скопившимся в сердце. Девочка ещё не окрепла настолько, чтобы суметь подчинить себе строптивое додзюцу клана Учиха, и потому пробуждение новой стадии шарингана снова надолго свалило её с ног. С влажной повязкой на глазах Миюки лежала, вытянувшись, на своей постели и считала про себя — только счёт ей и помогал хотя бы чуть-чуть расслабиться. После того, как у неё появилось и второе томоэ, отношение к ней в клане выровнялось. Хотя Миюки и не могла видеть из-за повязки на лице, она всё же чувствовала, что шаги окружающих становятся мягче и будто бы осторожнее при приближении к её комнате, слышала, как изменились голоса бабушки Ай, госпожи Хоно и многих других Учих, которые всегда теперь крутились в их доме. Как оказалось, гибель Иошито немало взволновала даже самый зацикленный на себе клан в Конохе. Об этом печальном происшествии говорили все, искали виновника смерти мальчика и предполагали, кто забрал его глаз. В том, что глаз был похищен в единственном экземпляре, не оставалось никаких сомнений: один Иошито, очевидно, выколол себе сам, когда понял, что ему не удастся отбиться от преследователей. Звание героя было им, конечно, заслужено сполна, и Миюки содрогалась, понимая, какую страшную цену Иошито пришлось заплатить за свою известность и за громкий титул «отважного защитника Конохи». Когда Ичиро узнал о произошедшем, он долго не мог в это поверить. — Ты же шутишь? Врёшь? — с каким-то причудливым дрожанием в голосе повторял он, пристально заглядывая в глаза Миюки, пришедшей его проведать. — Стала бы я врать о таком? — фыркала девочка. — Нет, Иошито действительно погиб, когда мы с вами спасались от мечников. И у него похитили глаз. Девочке пришлось провести дома ещё почти неделю в домашнем лазарете, прежде чем ей удалось подняться и выбраться на улицу. Ичиро всё ещё обитал в больнице: множественные разрывы чакроканалов, к тому же, такие серьёзные, как у него, требовали изматывающего длительного лечения. Он уже знал, что никогда не сможет вернуться к жизни шиноби, и в его глазах Миюки теперь всегда замечала застывшую злость и тоску. Прикованный к койке, Ичиро говорил ещё больше, чем обычно, но в словах его уже не было прежнего озорного безумства. Он, казалось, болтал только ради того, чтобы не сидеть в тишине, но Миюки его отлично понимала и ни в чём не могла упрекнуть. Порою ей чудилось, что собственная комната кругом неё сжимается, словно бы грозясь расплющить в непривлекательную лепёшку, стоит ей ненадолго расслабиться. Впрочем, о расслаблении Миюки позабыла уже давным-давно. Как и раньше, она упрямо игнорировала клановые собрания и упорно добивалась от бабушки разрешения на встречу с Тоши. Старуха была крайне упрямой и потому не уступала строптивой внучке: видеться с братом ей было запрещено. Миюки поняла, что Ай ничего не в силах сделать ради неё и самого младшего своего внука, когда заметила, с какой усталостью и ненавистью глядит старуха в спину удаляющегося Ивао. Очевидно, что с ним Ай тоже обсуждала прощение Тоши и возвращение его в клан, обсуждала с присущей себе прямолинейной настойчивостью, но Ивао держался неумолимо, как и полагается любому Учихе. Миюки не могла определиться, ненавидит она весь клан, обрёкший на отчуждение Тоши, позволивший погибнуть Обито, либо только этого конкретного человека. Она знала: её гнев и неприязнь вполне способны перекинуться и на Фугаку-доно, на его жену, на госпожу Хоно и вообще на всех, кто только горделиво сверкает вышитым на спине и на рукавах гербом Учиха. Стены квартала для Миюки опостылели окончательно, и даже старинное дерево, свидетель её детских шалостей и былое укрытие, уже не только не радовало, но и не вызывало в сердце отголосков ностальгии. Миюки старалась избегать всего, что было связано со счастливым прошлым, но на улицах, где обитали Учихи, прятаться не удавалось. Так она и пришла к выводу: все связи с лицемерным кланом давно пришла пора оборвать. Команда Узумаки распалась ещё тогда, когда Иошито стал чуунином, теперь же всякие намёки на отряд были окончательно уничтожены. Отныне Миюки была единственной из троих учеников Кушины — и для неё немыслимо было искать замену для своих товарищей. Ей становилось невероятно холодно и одиноко, стоило только подумать, что она теперь и вправду осталась без товарищей. «Я должна двигаться дальше, — твердила себе девочка, делая неловкие, по-утиному нелепые шаги на костылях. — Я должна стать сильнее… ещё сильнее — чтобы такое никогда не повторилось. Я стану настолько сильной, насколько может Учиха, и защищу Кушину-сенсея, братьев и всех, кто ещё остался в живых из дорогих мне. Ведь если я не могу даже умереть за своих близких, то я, получается, совсем ничего не стою: ни как шиноби, ни как товарищ». Прошёл месяц с момента гибели Иошито. Миюки почти выздоровела, теперь Рин приходила к ней раз в неделю, на выходных, и проверяла, как срастаются чакроканалы, с помощью своей ассистентки. Особенного вмешательства травма теперь не требовала, и потому часто получалось так, что к Миюки приходила исключительно Хьюга. Как ни странно, они оставались едва знакомы друг с другом, и Миюки готова была спорить, что её ирьенин понятия не имеет, как зовут пациентку. Пациентка, в свою очередь, не знала имени врача, и обеих вполне устраивала такая удивительная ситуация. Хотя Учихи и были высокомерны для многих, всё же они умели проявлять потрясающую вежливость и очаровывать словами тех, кому были должны или тех, кто им нравился. Но Миюки не чувствовала необходимости заводить новых друзей: она и не думала, что когда-либо отважится принести в сердце новую привязанность. Но привязанности были знамениты именно своей непредсказуемостью: они появлялись совершенно неожиданно, укоренялись в душе и радостно пускали там корни, оплетая всю сущность человека — незаметно, однако быстро и решительно. И было бы грубым кощунством утверждать, что Ичиро, Кушина-сенсей, Рин и семья не стали для Миюки так важны, что её сотрясало от страха и отвращения, стоило лишь представить, что она кого-то из них лишится или же потеснит в своём сердце, освобождая место для нового человека. Ичиро, к слову, тоже поправлялся. К исходу первого месяца после похорон Иошито его выпустили из больницы и снабдили инвалидным креслом. Помимо уничтоженных танкецу, у него были выявлены страшные переломы позвоночника, не оставлявшие надежд на то, что Ичиро когда-нибудь встанет на ноги. Усаженный в кресло, которое толкал впереди себя его старший брат, Ичиро неловко перекатывался по деревенским дорожкам и тропинкам, осматривался и изредка вздыхал с каким-то несчастным и одиноким блеском в глазах. Временами он присоединялся к Миюки, упрямо тренирующейся на пустых полигонах, устраивался поодаль, на бревно или прямо на землю, складывал руки у себя на коленях и впивался в неё взором. Миюки всегда становилось неловко в такие моменты, и она стремилась уйти, чтобы не причинять бывшему сокоманднику ещё больше душевной боли. Однако Ичиро нередко останавливал её криком и требовал: — Продолжай… чего ты шарахаешься от меня? И Миюки, кивнув и слабо улыбнувшись, возвращалась к своим занятиям. Пока она носилась по полю, метала кунаи и сюрикены и ожесточённо, до выступающей на костяшках крови, сражалась с поленьями, Ичиро, казалось, чувствовал себя счастливым и таким же здоровым, как месяц назад. У него не потухал задорный живой блеск в глазах, и он улыбался — улыбался той улыбкой, которую Миюки раньше назвала бы идиотской. Сейчас эта улыбка ей почему-то стала дорога и важна, и она многое отдала бы, лишь бы видеть, как товарищ смеётся, и знать, что он в этот момент счастлив. На тренировках, поначалу одиночных, она часто использовала шаринган. Тем не менее, научиться контролировать дьявольские глаза было очень тяжело: Миюки казалось, что додзюцу её имеет собственный разум и личную душу, а также весьма сильную волю и норовистый характер. Зачастую бывало так, что активация шарингана вызывала у неё неконтролируемое кровотечение из обеих глазниц, а бывало, что она и вовсе падала в позорные обмороки. Миюки упрямо закусывала губы и продолжала работать над собой, хоть приручение глаз и было достаточно трудоёмкой задачей. Зрение у носителя шарингана, когда додзюцу активировалось, заметно улучшалось. Исчезали все дефекты зрения вроде близорукости или дальнозоркости, пропадало косоглазие. Мир становился необычайно чётким и ясным для таких глаз, и в воздухе прослеживались едва заметные круги, напоминающие рябь на поверхности маленького пруда — следы намечающихся движений. Порою эти круги сбивали Миюки с толку, поскольку она не сразу научилась отличать следы будущих перемещений от тех, что остались в прошлом. К тому же, шаринган просвечивал чакру противника и даже собственную, стоило на этом сфокусироваться, и временами девочка застывала в ужасе, когда вместо лица товарища или знакомого видела череп, внутри которого пульсировал слабый огонёк чакры. В отличие от Хьюг, Учихи не видели всю чакросистему, они могли лишь замечать скопления наиболее крупных узлов и по ним определять состояние противника. Но для того, чтобы научиться контролировать эту особенность шарингана, требовались длительные тренировки. Миюки не просила о помощи бабушку или старших родственников: она интуитивно понимала, что овладеть своим шаринганом должна сама. Вторая ступень додзюцу позволяла ей видеть куда отчётливее и лучше, нежели первая. Миюки поняла это, когда заметила, что обнаруживает чакру не только в области головы, но и в области сердца и живота. Вдобавок, она разгадывала уже больше полусотни движений — но для того, чтобы копировать их, требовалась большая сосредоточенность. Нетренированное тело не могло в точности совершать кульбиты, которые легко давались джоунинам и АНБУ, а печати некоторых техник «А"-ранга и выше были для Миюки и вовсе словно хитроумный шифр, который пытается разгадать посредственный школьник. Месяцы уходили на тренировки. Девочка разбивала локти и колени, захлёбывалась пламенем и водой, которые пыталась извергнуть из своего рта при создании мощной техники. Лил дождь, природа погружалась в мрачное сонное молчание, а полигоны постепенно заполнялись новой порослью едва получивших повышение чуунинов: Коноха готовилась к очередному витку войны — на этот раз предстояло сразиться с Кумогакуре. Вспоминая Кэтсуми, Миюки удваивала усилия, пусть бы уже совсем не могла стоять на ногах: она далеко продвинулась с момента последней схватки со своей грозной соперницей-кукловодом, но и Кэтсуми, в чём не следовало сомневаться, на месте не застывала. Миюки снова складывала печати, снова активировала шаринган и занимала устойчивую позицию напротив своего соперника — безмолвного полена с шероховатой корой и несколькими вмятинами, оставшимися от её ударов. Прошло ещё несколько месяцев. На поредевшие кроны деревьев, обступивших Коноху, мягко укладывались первые робкие снежинки. Кумогакуре активно воевала с Киригакуре, а Лист отчаянно готовился, собирая всё больше молодого, неопытного пушечного мяса и формируя новые боевые отряды. Миюки даже не удивилась, когда получила своё назначение по оживившейся деревенской почте. Она была распределена в наступательную группу из пятнадцати человек, которой командовала Кушина-сенсей, и была самой старшей и опытной среди всех новобранцев. В этом же отряде, как оказалось, очутился Мэзэо: на него возложили обязанности разведчика и второго стратега. Всех прочих ребят, чьи имена были означены в списке, Миюки не знала, на первом представлении она никого и не запомнила. Она поставила себе куда более важную цель, которую поклялась достичь, невзирая на все трудности, на все сомнения, что её могут одолеть в процессе. Она не отвлекалась от тренировок, изредка посещая общие собрания наступательного отряда под номером семнадцать, которые организовывались, чтобы будущие боевые товарищи хотя бы немного узнали друг друга и научились проводить простейшие атаки вместе. Далеко идущие вперёд планы Кушины, вознамерившейся сделать из семнадцатой группы сплочённую команду, такую же крепкую, как и семья, девочку лишь раздражали, и она нарочно пропускала мимо ушей все воодушевляющие речи сенсея, поскольку знала об её таланте объединять людей. У Миюки не было никого по-настоящему дорогого в наступательной группировке, кроме её лидера и брата, когда она, сжимая в одной руке подсумок, что был заполнен доверху кунаями и сюрикенами, с активированным шаринганом пришла к воротам штаб-квартиры АНБУ Хокаге и попросила у караульного: — Попросите привести сюда кого-то, кто сможет меня испытать. Я хочу перейти под ваше начало.