Ледяная душа

Раннее рассветное утро расцветало над Конохой. Сизый клочковатый туман клубился по земле, и в небе ещё висела плотной пеленой хорошо ощущаемая влажность. На жухнущей траве, на увядающих и ссыхающихся листках висели, как приклеенные, плотные водяные капли. Разведывательный отряд под номером семнадцать готовился к выступлению. Кушина, временно возглавлявшая группировку, взволнованно поправляла тугой пучок на затылке. — Наша цель — лагерь ниндзя Кумо, — втолковывала она самым юным в отряде ребятам, Иоши и Акио из клана Горо, что получили звание чуунина всего-навсего несколько часов назад, — большая часть предполагаемых противников имеют ранг «С», но не стоит исключать вероятность того, что мы столкнёмся с врагами серьёзнее. Будьте начеку и не отбивайтесь от основной группы. Я покину вас через четыре развилки от разрушенного селения на северо-востоке, ну, там ещё такой здоровенный храм стоит, даттебане… Командиром вместо меня останется Миюки, вон та девочка с гербом клана Учиха на спине и на правом рукаве, видите её? — Кушина положила ладони на плечи ребят и развернула их в сторону, где стояла её бывшая ученица с младшим братом. — Рядом — её кузен Мэзэо, он будет отвечать за боевую тактику и стратегию. Слушайте их и безоговорочно выполняйте все их приказы, в противном случае вы наверняка умрёте. Ребята побледнели и пристыли к своим местам, с трудом сглатывая вставшие поперёк горла предательские влажные комки. Лицо у Иоши вмиг стало таким, будто бы её тошнило, но она не знала, как корректнее сказать о недомогании командиру. — Далее, — продолжала поучать ребят Кушина, — будьте очень осторожны, когда приблизитесь к лагерю на сотню метров: знающие ниндзя всегда выставляют ловушки и бдительных часовых. Те постовые, у которых есть мозги — а, поверьте, ниндзя минимум «В"-ранга ими обладает, даттебане, — не стоят на виду, а маскируются и следят за обстановкой незаметно, поэтому вам также понадобится некто, обладающий хорошим чувством чакры. Я знаю, что Миюки и Мэзэо хорошие сенсоры — держитесь поближе к ним и сами тоже будьте внимательны. Обращайте внимание на любые мелочи: сломанные ветки, отпечатки на земле, вмятины на опавшей листве, смотрите под ноги, проверяйте, не замечаете ли вы относимых следов пепла, не кажется ли почва такой, будто бы её недавно перекапывали, скрывая костровище. Подмечайте даже направление ветра: некоторые шиноби, обладающие властью над погодой, будут стараться повлиять на неё таким образом, чтобы вы не смогли почувствовать посторонние запахи, напустят туману, чтобы вы временно ослепли, нашлют дождь, чтобы смазать или вовсе стереть следы. Вы идёте не на экзамен на звание чуунина, вы отправляетесь на войну. Теперь вы взрослые ниндзя, даттебане, и никто не сделает вам скидки на неопытность или малый возраст. Не выпрыгивайте сражаться в первые ряды: если будете выпячиваться, вас убьют первыми. По правде говоря, вы не сможете оказать достойного сопротивления никому из противников, поэтому ваша основная функция — это поддержка, а не наступление. Поняли? Иоши и её брат с трудом кивнули, словно бы шеи их вмиг стали каменными, и осторожно посмотрели друг на друга, точно желая набраться храбрости и решительности. Однако ребята могли не стараться зря: они оба были напуганы и дрожали с головы до ног, как ни пытались бы скрыть это. Кушина вздохнула, потрепала ребят по темноволосым макушкам и направилась к Миюки, бросив через плечо: — Что ж, желаю вам удачи, даттебане. Мне нужно поговорить с вашим капитаном. Кушина подошла как нельзя более вовремя: Миюки закончила разговаривать с Мэзэо и сунула ему в руки какой-то запечатанный свиток, когда сенсей встала у неё за спиной и несильно сжала плечо. Девочка дрогнула, по старой привычке опуская руку на подсумок, но поворачиваться не стала, как будто бы она знала, что к этой беседе не стоит привлекать лишнего внимания. — Молодец, — прошептала Кушина девочке на ухо, — вот так и стой. Нам нужно кое-что с тобой обсудить… — Я знаю план действий, учитель, — глухо ответила Миюки, практически не поворачивая головы. Непослушный тёмный локон выбился из её причёски и свесился на лицо, девочка раздражённо убрала волосы за ухо. — Не волнуйтесь, я постараюсь сделать так, чтобы в моём отряде никто не погиб. — Каким хорошим ни был бы командир, случается такое, что не получается обойтись без жертв, — сказала Кушина, ещё сильнее сжимая плечо девочки. — Послушай, ты должна быть очень осторожна, осторожна вдвойне. — Я знаю, — повторила Миюки, — я давно уже самостоятельная куноичи, сенсей, не нужно давать мне рекомендации, которые я заучила назубок. — Об одном я не смогла тебя предупредить вовремя, — сказала Кушина серьёзно, — потому что разведчики доложили об этом только вчера. Миюки напряжённо сжала губы. — О чём именно? — Среди ниндзя Кумогакуре, которых вы должны будете убить, — Кушина понизила голос и осторожно подступила к бывшей ученице ближе, соприкасаясь с нею плечами, — Кэтсуми, твоя соперница на первом экзамене на чуунина. Помнишь её? Миюки напряглась, и её рука, лежавшая на подсумке, даже коротко дрогнула. Вслух девочка негромко сказала с ноткой мрачной иронии: — Забудешь такое, учитель… — Судя по донесениям разведчиков, Кэтсуми заметно продвинулась с тех пор, как она одолела тебя на соревнованиях. Её ранг ниндзя — «В». Будь очень осторожна и не ввязывайся с ней в одиночный бой. — Не думаю, что это получится, учитель, — процедила Миюки, — потому что я ни в коем случае не подпущу к Кэтсуми никого из своих подчинённых. Если кто и будет с ней драться, то только я, ведь я, тем более, не взяла реванш за своё старое поражение. — Ты не на экзамене, Миюки, — Кушина положила на плечо девочки и вторую руку, сильно сжимая пальцы. — Ты являешься командиром отряда и обязана будешь сделать всё, чтобы выполнить миссию успешно, без лишних жертв. Если ты погибнешь, все эти неопытные ребята будут автоматически считаться мёртвыми, потому что от соперников с таким опытом и такими познаниями они в жизни не спасутся. Миюки резко хлопнула себя по подсумку и свела плечи ближе друг к другу, наклоня голову. Растрёпанные волосы лезли ей в сверкающие злым, подлинно учиховским безумием глаза. — Так что же, — процедила она, — нам всем разбежаться в ужасе, потому что моим соперником станет девица, которая побила меня на экзамене? Я тоже не стояла на месте, учитель, и я буду драться с Кэтсуми в одиночку! Для меня это — дело чести. Я должна доказать, что я хоть чего-то стою и хотя бы что-то могу! — Кому ты это собралась доказывать, даттебане? — яростно спросила Кушина. Острые ногти впились в мочку уха девочки, оттягивая её голову назад и запрокидывая кверху лицо. — Повторяю, если ты не расслышала: ты не на экзамене! Не та ситуация, когда можно красоваться и выпендриваться, твоя первоочередная задача — это выжить самой и спасти как можно больше подчинённых! — Я это знаю, — прошипела Миюки и резким рывком высвободилась из рук Кушины. Решительным тяжёлым шагом, немало напоминающим мужской, девочка отошла в сторону, скрестила под грудью руки и пробормотала не без намёка в сумрачном голосе: — И знаю, между прочим, куда лучше вас. Кушина, вмиг покрасневшая, настолько растерялась, что не смогла даже обругать непослушную и непочтительную ученицу. Эти слова, сказанные отстранённым холодным голосом, почему-то ранили девушку в самую уязвимую часть сердца. Будь Кушина мирной гражданкой Конохи, не знающей тягот жизни шиноби, она позорно расплакалась бы, не сдвигаясь с места, но Кушина была куноичи, и потому у неё только слабо дрогнули губы. Она не могла и не имела права показывать свою боль — это было низко и глупо для такой, как она. — Следи за своим языком, Миюки, — серьёзно посоветовала Кушина своей бывшей ученице. Миюки, словно бы она ничего не услышала, махнула рукой растерянным ребятам из семнадцатого наступательного отряда и закричала: — Все сюда! Все сюда, слышали? Мы выступаем через пять минут, проведём быструю перекличку, чтобы убедиться, что все пришли и все готовы! Услышали меня? Тогда начинаем! Учиха Мэзэо? — Сестрица, ты со мной только что разговаривала, вообще-то, — со скептическим пофыркиванием сказал невысокий черноволосый мальчик, поднимая кверху руку и тем самым выделяя себя из толпы перепуганных юных чуунинов. — Не имеет значения! — резко ответила Миюки. — Итак, Учиха Мэзэо на месте… Горо, Иоши! — З-здесь! — выкрикнула девочка, которую Кушина поучала недавно, и боязливо поглядела в сторону брата. — Говори чётче, я тебя плохо слышу! — с этим возгласом Миюки быстро пометила что-то у себя в отрывном блокнотике, который полагался ей как второму командиру отряда и находился в небольшом заплечном мешке, выделанном из бычьей кожи. — Горо, Акио! Пока Миюки воинственным голосом производила перекличку и подсчитывала своих подчинённых, Кушина осматривалась по сторонам. Как и полагалось шиноби перед выходом на задание, они собрались возле небольшого плоского валуна, расположенного на выходе из деревни, в десятке метров от ворот. Краем глаза Кушина увидела, как по пустынной дороге гуськом движутся Минато и двое его бывших учеников: Рин и Какаши шагали быстро, понурив головы, втянув их в плечи, словно бы они не хотели оказаться замеченными. Кушина аккуратно подняла руку и махнула своему возлюбленному — Минато ответил ей быстрым кивком и обнадёживающим взглядом, а затем стремительно зашагал дальше. — Удачи, — еле слышно прошептала девушка и опустила ладонь. Минато ускорил шаг, обгоняя своих учеников, и первым выступил за пределы ворот. Какаши и Рин догнали сенсея, встали по бокам от него — и уже в следующее мгновение в два прыжка скрылись из виду, затерявшись среди густой, пусть уже и заметно поредевшей ввиду приближающихся холодов, древесной листвы и загадочного сплетения шершавых ветвей. — Учитель! — резко сказала Миюки, и Кушина тут же перевела на девочку внимательный взгляд. Неумолимо сверкая глазами, Миюки стояла рядом и протягивала бывшему учителю вырванный из блокнота лист, несколько скомканный в правом нижнем углу и оттого кажущийся неаккуратным. На разлинованных от руки строчках тянулись по одному имена всех членов отряда в алфавитном порядке. Кушина изогнула бровь, устремляя на стоящую перед ней девочку подозрительный взгляд. — Раньше ты не была такой педантичной, — заметила она. Лицо Миюки даже не изменилось. — Все пятнадцать человек на месте, — только и сказала она, не пряча совершенно равнодушного взгляда от Кушины, — мы можем выступать, верно? — тут, словно бы вспомнив что-то, она фыркнула себе под нос: — И вообще, сенсей, мы все меняемся. Я тоже не хочу оставаться на одном месте. — Эти изменения тебя не красят, даттебане, — Кушина скорбно качнула головой, — но я ничем не смогу тебе помочь, пока ты сама этого не поймёшь. Миюки уже стояла к учителю спиной, деловито затягивая лямки двух заплечных мешков. — Мне больше не нужна помощь, сенсей, — твёрдо сказала она, — и я вам это сегодня докажу, обещаю. Кушина только отвела взгляд в сторону и печально вздохнула: она не знала иных способов, как можно втолковать Миюки, что от неё вовсе не требуется быть непоколебимой и отказываться от любого содействия. Не знала, как вернуть утраченную теплоту отношений, как доказать, что она и впрямь не могла спасти Иошито от гибели, а Ичиро — от инвалидности. Кушина и не пыталась оправдываться, поскольку и не могла начать это делать, чувствуя на душе угнетающе тяжёлый груз своей вины и боли. — Выступаем, — тихо сказала она, — Миюки, Мэзэо, вы, как самые опытные среди всех моих подчинённых, идёте по правую и левую руки от меня соответственно. — Есть, — нестройным хором отозвались брат и сестра. Ровным, но быстрым шагом отряд выбрался за пределы деревни и ловко перегруппировался. Миюки и Мэзэо заняли отведённые для них места, прочие чуунины сформировали знаменитое построение АВС, и весь отряд бросился вперёд — к лагерю врагов из Кумогакуре.

***

Минато, Рин и Какаши разделились, как только оказались приблизительно в километре от сурово сомкнутых ворот деревни. Ненадолго остановившись, Жёлтая Молния самолично прицепил к поясу каждого из своих учеников по два куная с печатью Летающего Бога Грома, похлопал Какаши по плечу, улыбнулся Рин и напутствовал ребят: — Будьте очень осторожны. — Знаем, сенсей, — сухо откликнулся Какаши, скашивая взгляд к своим сандалиям и отстраняясь от внимательно рассматривающего их двоих Минато, — мы уже это слышали. Рин неловко улыбнулась, стараясь загладить грубость сокомандника, и мягко промолвила: — Мы очень постараемся, Минато-сенсей. Вот, возьмите тоже, — она ловко открыла небольшую коробку с медикаментами, надёжно закреплённую у неё на правом боку, извлекла оттуда шёлковый кошелёк и втолкнула его в руки несколько удивлённому учителю прежде, чем он успел отказаться от подарка или хотя бы задать вопрос, что это такое. — Там внутри — несколько жгутов, бинт и четыре ампулы с сильнодействующим обезболивающим. Спрячьте всё это в рюкзак, желательно — на самое дно, чтобы не разбить ампулы в битве. Если получите ранение, вколите себе полкубика, это быстро поможет. Минато повертел кошелёк в руках, раскрыл его и с любопытством заглянул внутрь. Когда он закончил изучение, на его лице появилась гордая улыбка, и Рин сразу же радостно расправила плечи. — Приму твой совет к сведению, — серьёзно промолвил Минато и тут же снял рюкзак, аккуратно укладывая подарок на его дно, — спасибо тебе большое, Рин. Надеюсь, ты не отдала мне самое ценное из своей аптечки? — в глазах Жёлтой Молнии появилась лёгкая тревожная тень. — Нет, сенсей, — усмехнулась Рин, — разумеется, нет! У меня ещё три таких же комплекта: один — мой собственный, другой — для Какаши и третий… — она замялась, а потом быстро выпалила: — А третий — на всякий случай! Какаши отвернулся и торопливо пошёл прочь, на ходу проверяя, насколько прочно прикреплены к поясу его тяжёлые подсумки. Рин ещё раз кивнула учителю, поклонилась в знак почтения и бросилась следом, придерживая у боков свои сумки и вполголоса требуя: — Какаши! Подожди меня! Слышишь, притормози, я не успеваю за тобой! Когда Какаши, наконец, внял просьбам девочки и замер на месте, Минато успел уже углубиться в лес настолько, что его фигура совсем пропала из виду. Даже стойкого ощущения чьей-то чакры не витало в воздухе: отличный сенсор, Жёлтая Молния умел маскировать не только своё настоящее присутствие, но и следы его, которые могли бы уловить чувствующие чакру противники. Какаши внимательно смотрел на Рин, пока та не догнала его и не зашагала с ним бок о бок беззвучно и аккуратно, не делая ни единого лишнего движения. Судя по карте, что оба товарища держали перед мысленным взором, они уже вступили на опасную территорию. В сотне метров отсюда на север располагался лагерь шиноби из Тумана, а, зная эту деревню, ребята могли предполагать, что караульные и ловушки могут попасться даже здесь. — Я пойду первым, — чуть слышно пробормотал Какаши сквозь плотную маску, и Рин, сосредоточенно кивнув, заняла место позади мальчика. — Возьми кунай на всякий случай и внимательно смотри, куда ты ступаешь, поняла? — Да… — кивнула девочка, — хорошо, Какаши, я так и сделаю. Однообразный лес, угрюмый и величественный, простирался кругом них, и казалось, что ему нет конца. Одинаковые широкие кроны тёрлись друг о друга, одинаковые шершавые стволы мелькали перед глазами, и тяжёлая почва, казалось, не желала отпускать идущих по ней ребят и сама липла к подошвам сандалий, утаскивая за собой и опавшие листья, и мелкие веточки. Рин и Какаши практически крались: здесь, в пятидесяти метрах от лагеря, присутствие чужеродной чакры ощущалось так остро, что, казалось, оно оседало на губах и языке, щекотало ноздри, проникало в уши. Сама земля будто бы вибрировала под ними, и воздух гудел, и дышать было куда труднее, чем на выходе из деревни. Какаши молча выставил правую руку в сторону, и Рин покорно застыла, осматриваясь. Вскоре она тоже обнаружила ловушку, которую товарищ заметил раньше неё: тугие сети, ловко замаскированные среди листвы впередистоящего дерева. Какаши беззвучно вытащил из подсумка россыпь сюрикенов и метнул ею в густую крону — через мгновение сеть, извиваясь, как змея, обрушилась на землю. Её узлы блестели, словно смазанные маслом. — Яд, — коротко сообщила Рин напряжённым полушёпотом, — при контакте с кожей, должно быть, вызывает смерть. — Значит, мы не будем с этим контактировать, — принял решение Какаши и направился в обход сети. Не пройдя и семи метров, он замер снова, и на этот раз Рин сразу определила причину его беспокойства, указав пальцем на едва заметную тонкую серебристую нить, что вилась между двумя деревьями, захватывая также и пышный дремучий куст, обременённый множеством колючек. — Вижу, — сказала девочка, — наверное, активирует какую-то ловушку? — Нет, — Какаши медленно покачал головой и поправил маску, делая шумный выдох и крепче сжимая в кулаке кунай, — будь это так, мы не увидели бы нити невооружённым взглядом. Это особая сигнальная система, а видна она потому, что покрыта чьей-то чакрой Суитона, которая в сочетании с особыми волокнами, из которых изготовлена верёвка, начинает светиться. Нам ещё очень повезло, что мы это увидели: при другой фазе луны мы бы попались. Что ж, отсюда можно сделать вывод: шпионы встали тут лагерем уже достаточно давно. Надеюсь, они не успели собрать много важной информации. Рин взглянула мальчику в затылок с потаённым восхищением, а затем, коротко кивнув в сторону светящейся сети, тихо спросила: — Если разрезать это нельзя, как тогда перебраться? Снова делать крюк? — Нет, — Какаши тут же покачал головой, — рискуем потратить слишком много времени попусту, да и я почти уверен, что там нас караулят живые ниндзя в засаде. Это стиль Киригакуре: напугать противника сложными ловушками так, чтобы он сам прибежал к охотнику в руки. Рин оценивающе осмотрела посверкивающую серебром сеть и негромко произнесла: — Тогда, стало быть, нам придётся здесь ползти? Какаши с готовностью улёгся на землю животом, как будто бы сливаясь с тяжёлой почвой, вытянул перед собой руки и двинулся вперёд, извиваясь, как червь или змея. Его глаза целеустремлённо сверкали. — И я двинусь первым, — сказал он, проползая под опасно светящимися верёвками. Чуть помедлив, Рин тоже прижалась к земле, зафиксировав свои сумки как можно ближе к телу, и устремилась за товарищем вдогонку. Нити, под которыми они двигались, не только светились, а и слегка подрагивали безо всякого внешнего воздействия, и издавали слабое, приглушённое жужжание, словно пчёлы в улье. От нитей исходило мягкое, успокаивающее тепло, которое явственно чувствовалось на небольшом расстоянии. Рин боялась совершить хотя бы одно лишнее движение, пока Какаши, указывающий ей путь, не выполз из опасной зоны и не встал в полный рост в двух метрах перед нею. Девочка из чувства осторожности доползла червяком до кончиков его сандалий, и в следующее мгновение Какаши, наклонившись над нею, поднял её с земли за руку. Рин смущённо покраснела и аккуратно отступила влево на пару шагов; ладони, тем не менее, она не отняла, а лишь уцепилась своими испачканными в земле, мокрыми от волнения пальцами за кончики пальцев друга. — Пойдём дальше, — глядя прямо ей в глаза, скомандовал Какаши, и Рин тут же откликнулась с неуместной горячностью: — Да! Пойдём! Он расцепил их спонтанное рукопожатие сам, не испытав при этом, казалось бы, ни тени того волнения и той робости, что вдруг нахлынули на неё, и пошёл вперёд крадущимся осторожным шагом. Земля не шуршала под его сандалиями, листва не падала на него, и даже тень его, что так часто любит выдавать недостаточно осторожных шиноби в рассветные часы, была ему покорна и волочилась за его спиной, будто приклеенный к почве непроглядно чёрный плащ. Рин даже задержала дыхание, сама того не заметив. Она навострила уши и внимательно слушала, вникая в каждый шум, сливаясь с лесом и его жизнью. Она даже позабыла себя саму, и в тот момент её шаги стали по-настоящему беззвучными и невесомыми, и её тень ей подчинилась, как и у настороженно осматривающегося Какаши. — Три метра на запад, — вдруг сказал он пониженным голосом, — новая ловушка. Это яма, покрытая дёрном, но внутри, как я предполагаю, острые колья или даже нечто похуже. Будь осторожна и ступай шаг в шаг за мной. Рин молча кивнула. Шаг, другой, третий. Дыхание становится затруднённым не только у впечатлительной нежной девочки, но и у её закалённого товарища-гения. Тяжёлый воздух, кажется, сдавливает их, грозя раздавить, и тишина вжимает их в землю. Движения друзей постепенно замедлились, и к тому моменту, когда они подобрались вплотную к опасной зоне, даже Какаши еле шёл. Его глаза настороженно блестели, мускулы под одеждой словно задеревенели. — Аккуратнее, Рин, — сдавленным шёпотом сказал он, — я… Ребята замерли. Высоко в небе над ними послышался странный звук: казалось, это гулко ухнула сова на прощание. Рин встревоженно закрутила головой. Хоть здесь, под прикрытием тёмных древесных крон, света практически не было, внутренние часы подсказывали ей, что солнце уже давно озарило Коноху. Совы в такое время не летали. — Какаши, — девочка крепче стиснула в левой руке два сюрикена, правой удобнее перехватила кунай, — они нас выследили. — Знаю, — был короткий ответ. Шиноби Киригакуре, как тихо ни переговаривались бы ребята, как мало движений ни совершали бы они при этом, всё же поняли, что их уже обнаружили. Скрываться смысла не было. Не успела Рин занять устойчивую и безопасную позицию спиной к спине с Какаши, как из кустов, с деревьев — отовсюду, казалось бы, — выпрыгнуло не менее десятка вооружённых до зубов ниндзя с протекторами деревни Скрытого Тумана на лбах и предплечьях. В детей полетели кунаи, сюрикены и взрывпечати, оглушительный удар сотряс лес, и в стороны разлетелись ветки, куски почвы, плохо горящие листья. Рин и Какаши успели покинуть опасную зону прежде, чем их задело: мальчик ухватил сокомандницу за предплечье и увлёк за собой, на одну из наиболее высоко расположенных ветвей. Быстрым неуловимым движением Какаши сдвинул в сторону свою повязку, заполыхал злобным светом алый шаринган с двумя томоэ. — Какаши! — завопила Рин, метая сюрикен в приближающегося к ним противника. Схватившись за живот, шиноби обрушился на землю и тотчас же обернулся лужицей воды. Рин завизжала: чётким ударом кто-то из нападавших ниндзя сбил её на землю, разлучив с Какаши: тот, стиснутый в кольце из шестерых противников, яростно раздавал направо и налево удары. — Помоги! Помоги мне! — успела только выкрикнуть девочка, прежде чем подоспевший командир отряда схватил её за голову, вздёрнул на ноги и прижал к своему плечу, приставляя кинжал к горлу. Какаши порывисто обернулся, шаринган в его левой глазнице бешено засветился. Последнее тело, повисшее на его светящейся электрическим светом руке, обмякло, прекращая дёргаться, и медленно соскользнуло на забрызганную кровью скользкую ветку, с которой оно через мгновение, не удержавшись, обрушилось на землю, где и застыло в страшной нелепой позе. — Рин! Но девочку уже взвалил на плечо самый крепкий и высокий из нападавших, одним умелым ударом её лишили сознания и повлекли за собой — в неизвестную тёмную глубь леса, — прежде, чем Какаши успел настичь хотя бы кого-то из своих врагов. — Чёрт! — не опуская на глаз повязки, выдохнул мальчик, ударяя себя кулаком по колену. — Чёрт, чёрт… чёрт! Склонившись над землёй, он мгновенно сложил несколько необходимых печатей, сунул в рот большой палец и надкусил кожу. На почву капнула тёмная кровь, а Какаши, примерившись, ударил раскрытой ладонью по земле и воскликнул: — Ну же, Паккун! Ты мне нужен! В возникшем белом облачке возник, лениво почёсываясь, упитанный коротконогий пёсик в тёмно-синем жилете, с хитай-ате Конохагакуре. Пёс поднял на нависшего над ним мальчика усталый взгляд и тихо сказал: — Здравствуй, Какаши. Давненько не виделись. Зачем ты меня призвал? Трясущейся окровавленной рукой мальчик сунул под нос псу повязку Рин, подобранную им с земли, и приказал: — Вот, возьми след. Нужно найти её, немедленно!

***

Кушина-сенсей оставила семнадцатый наступательный отряд, как и было условлено, всего через пятнадцать минут после их выхода из Конохи. Миюки тотчас же приказала изменить строй: теперь она встала во главе кучки растерянных неопытных чуунинов, Мэзэо пристроился позади неё, а оставшиеся ребята опять сгруппировались, образуя гигантский треугольник, ощетинившийся сюрикенами, взрывными печатями и кунаями. Тёмный лес окружал их, словно бы сдавливая, тревожность висела над ними плотной тяжёлой пеленой. — Миюки, — послышался голос у неё за спиной. — Слушаю, — напряжённо откликнулась она. Комары звенели у неё в ушах. — Я хочу увидеть его. Когда вернёмся, я хочу его увидеть, — настойчиво произнёс Мэзэо сдавленным голосом. Миюки закусила губу. — Ты имеешь в виду Тоши? — Я хочу его увидеть. — Ты давно уже о нём не вспоминал, — отрезала Миюки. — Я никогда не забывал его. — Не верю, — прошептала Миюки. — Для Учиха только те, у кого есть шаринган… Не договорив, она умолкла и ускорила шаг. Листва липла к её потной коже, обломки веточек застревали в волосах. — Лагерь шиноби из Облака совсем близко, — сказала Миюки, остановившись у спуска к полузадушенному лесному ручейку, русло которого пережали многочисленные валуны, которые скатились сюда после разрушительных сражений Второй Мировой. — Удвойте бдительность. Ребята, застывшие позади в почтительном ожидании, нахмурились и сжали кулаки. Миюки решительно выступила вперёд, Пусть лес и молчал, притворяясь безопасным, девочка уже научилась различать оттенки тишины и понимать, когда следует тревожиться и держать оружие как можно ближе к себе. Миюки знала: сейчас нельзя расслабляться. Чей-то палец постучал её по плечу. — Сестра… — Я знаю, Мэзэо, — отмахнулась девочка. — Я тоже чувствую. В конце концов, это я с ней дралась. Не прерывая разговора, она активировала шаринган и решительно метнула сюрикен в близлежащие кусты. Иоши позади неё ахнула и вцепилась в брата, выставляя перед собой кунай с таким видом, словно она лишь приблизительно представляла себе, для каких целей тот предназначен. Миюки же резко выкрикнула: — Отойдите все! Немедленно! Тёмная фигура выскочила из кустов, когда Миюки метнула свои сюрикены, и встала ровно напротив девочки, выставив перед собой чуть подрагивающие руки. За спиной у человека неожиданно появился и начал раздуваться, будто гриб после дождя, гигантский горб, похожий на купол воздушного шара. — Ками-сама! — испуганно воскликнула Иоши. Миюки стояла на прежнем месте, сжав между пальцев новую порцию сюрикенов, и сверлила девушку напротив себя недобрым взглядом пылающих алых глаз. — Снова увиделись, Кэтсуми, — полным ненависти голосом изрекла она. — Теперь я с тебя шкуру сниму, — фыркнула та в ответ, — я многому научилась. Твой паршивый шаринган тебя не спасёт… я просто выцарапаю твои глаза и отдам их Райкаге! — Миюки! — заорал Мэзэо, стараясь уцепиться за предплечье девочки. — Пожалуйста, не дерись с ней в одиночку! Но две девушки уже сошлись в яростном поединке. Кэтсуми отскочила в сторону, прежде чем Миюки успела запустить в неё пылающим Огненным шаром, и окончательно высвободила своих марионеток. В отличие от прошлого раза, когда они сходились в битве на экзамене на звание чуунина, у Кэтсуми было три марионетки, казавшиеся намного опаснее той, предыдущей, что девушка принесла с собой ещё из Сунагакуре. Тонкие синие нити чакры протянулись от её пальцев к деревянным фигурам, и те, словно бы наделённые собственным разумом и свободой движений, метнулись к Миюки, обнажая мечи и кинжалы, которые были вмонтированы не только в их тонкие ручонки, но и в отверстие для рта, в потайной кармашек на животе. Острые иглы, блестящие от яда, полетели из глаз и пробоин, символизировавших ноздри, и воткнулись в дерево позади Миюки. Она уклонялась от каждого снаряда, не прилагая к тому особенных усилий, казалось, что она танцует на месте. — Это всё? Это всё, я спрашиваю? — хриплым полубезумным голосом прокричала девочка. — Не такой уж ты и страшный противник, Кэтсуми! Из кустов за спиной у той стали появляться, выставляя перед собой оружие, её спутники. Кэтсуми отозвала одну из своих марионеток и встряхнула рукой, складывая единственную печать. — Ну, мы это ещё посмотрим! Мэзэо проворно принял на себя полномочия главы отряда, как только Миюки вступила в бой, и перестроил ребят для сражения с товарищами Кэтсуми из Кумогакуре. Шиноби не тратили времени на пропитанные ненавистью разговоры: они видели друг друга впервые и могли убивать лишь молча, но не с меньшей яростью, чем бросавшиеся техниками и ядовитыми словами Миюки и Кэтсуми. В глазах у Миюки бешено светился шаринган, Кэтсуми управляла двумя оставшимися марионетками при помощи правой руки, а левой швырялась в противницу различными дзюцу, не требующими сложных печатей, кунаями и сюрикенами. — Я… сниму с тебя кожу живьём, — шипела Миюки, — и подвешу тебя кверху ногами на ближайшем дереве! — Ничего у тебя не выйдет! — кричала Кэтсуми. — Я побила тебя тогда на арене, здесь тоже смогу! Суитон и Катон сошлись в смертельной схватке посреди леса.

***

Один удар за другим проходил мимо отчаянно уворачивающейся девочки. Едва стоящая на ногах четырёхлетняя малышка оборонялась, как могла, закрываясь руками и сгибаясь пополам, чтобы уйти от выпадов старших. Те заключили её в плотный круг и толкали от одного «экзаменатора» к другому, награждая толчками и болезненными надавливаниями на особенно чувствительные места. — Пожалуйста… хватит… перестаньте! — кричала, обливаясь слезами, девочка. — Я не могу… у меня нет сил… не надо! Тёмные глаза сверлили её полными ненависти взглядами, и она растерянно стояла, опустив руки, не зная, как ей оправдаться в преступлении, что она не совершала. Вернее, она понимала, подспудно чувствовала, за что её подвергают таким тяжким наказаниям, но не в её силах было превозмочь естественную детскую слабость тела. От неё требовали уровня хорошего чуунина — в то время как отлично понимали, что для неё эта планка пока недостижима. Маленькая Кэтсуми сидела в одинокой тесной каморке приюта, построенного специально для таких, как она — людей с неизвестными кеккёй-генкай, от которых можно было ожидать любой дикости. Каждые шесть дней в неделю её вызывали на полигон и там гоняли по кругу из отстранённых, зло поглядывающих на неё чуунинов, которые требовали от неё сражения на равных и лишали ужина и обеда всякий раз, когда у неё не получалось им угодить. И вот однажды даже эти люди отказались с нею заниматься. — Я не хотела! Я… я… — Кэтсуми в ужасе поглядывала на труп у своих ног. — Я не нарочно! Правда! Кровь расползалась алым облаком у кончиков её сандалий, плотным одеялом обволакивала подошвы её сандалий. Перед Кэтсуми лежал, повалившись лицом книзу, молодой чуунин, подававший большие надежды, а теперь превратившийся в холодный и неподвижный труп, толку от которого было теперь ещё меньше, чем от испуганно открещивающейся Кэтсуми, застывшей перед взыскательным оком Казекаге. — Сандайме… я не хотела… правда! простите, я не убивала его, он… он сам… — Чтобы у полного сил и здоровья юноши шестнадцати лет вдруг хлестнула горлом и носом кровь, и он умер на полу у твоих ног после того, как сделал тебе обоснованное замечание… просто так? — сандайме смотрел на девочку не как на ребёнка, а как на взрослую преступницу. Пусть Кэтсуми и не допускали к учёбе в Академии Суны, всё-таки она, едва начав брать персональные уроки, стала считаться достаточно взрослой и ответственной не только для того, чтобы выполнять простейшие миссии, но и для понесения наказаний, пусть бы она и впрямь не знала, за что её можно наказывать, если она ничего не предпринимала. — Я не убивала его, — повторяла девочка запуганным голосом, когда её вели по коридору в подземные исследовательские лаборатории Казекаге. Юный правитель держал ребёнка за плечо крепкими пальцами и не прислушивался к её оправданиям. Могло показаться, что он вообще не слышит, что она говорит. В комнате с узкими дверями и низкими плесневелыми потолками, где её привязали к креслу с очень холодными подлокотниками, Кэтсуми визжала от боли и кричала, упрямо глядя в ставшее ей ненавистным лицо Казекаге: — Не убивала! Не… убивала… я… никого! А потом она проснулась всё в той же жалкой душной каморке, как будто бы и не было того жуткого происшествия. Но Кэтсуми знала, что оно ей не привиделось, потому что теперь на окнах были решётки, а дверь заперли на замок; знала, что её не хотят оправдывать, потому что с нею обращались как с преступницей и смотрели на неё косо. К ней приходила только одна пожилая куноичи, никогда не показывавшая лица: на голове у женщины почему-то сидел гигантский шлем. Именно эта старушка и объяснила Кэтсуми, в чём её обвиняют. — Твоё особое умение тебе пока не подвластно, — объясняла старуха скрипучим голосом, — но ты можешь силой мысли убить любого человека, что не умеет защищать свой разум. Казекаге-сама считает, твоё врождённое дзюцу легко минует все преграды, кроме стали, и поэтому я всегда ношу шлем на голове. — Я не хочу Вас убивать, бабушка, — пробормотала Кэтсуми, стискивая потный кулак, — пожалуйста, скажите Казекаге-саме, что я не виновата… что я не хотела… — Мы все это понимаем, дитя, — улыбалась старуха и гладила дрожащую Кэтсуми по голове, — и поэтому теперь ты станешь учиться контролировать свою чакру, чтобы такое не повторилось. Смотри, я принесла тебе несколько кукол, — из кармана платья женщина достала искусно выточенные фигурки мужчины, женщины и ребёнка, — попробуй заставить их пошевелиться, не прикасаясь к ним. Это будет твоим первым уроком. Кэтсуми проводила дни и ночи в запертой каморке с забранными решёткой окнами, тупо таращась на подаренные куклы и периодически пытаясь как-то сдвинуть их с места, не трогая руками. Это получалось у неё плохо: лишь на исходе третьего месяца после того, как старуха сделала свой подарок, Кэтсуми смогла заставить крошечного мужчину поднять деревянную руку и положить её на покатые плечи его супруги. Однако бабушка радовалась вместе с заточённой малышкой такому успеху и призывала её не оставаться на месте. Кэтсуми покорно тренировалась, пусть кукловодство и не зачаровывало её. Она уже не чувствовала себя пленницей, пусть и по-прежнему сидела в крошечной каморке без права контактировать с внешним миром, ей казалось, такая жизнь намного лучше исполнения бессмысленных, как она с наслаждением говорила себе, приказов Казекаге. Кэтсуми уже и позабыла его лицо: только врезались к ней в память холодно блестящие серые глаза. Точно такие же, если она не ошибалась, глядя на улицу между частыми прутьями решётки, были у девочки, молча прогуливавшейся по пыльным и одиноким улицам Суны. Кэтсуми ненавидела людей и избегала их. Для неё все вокруг были тюремщиками, кроме бабушки — но эта девочка, встреченная на улице, тоже казалась угнетённой и несчастной. Порой Кэтсуми казалось, что в прохожей она видит себя, какой была бы, если бы не сидела здесь, взаперти, и ей хотелось позвать девочку, окликнуть ту как-нибудь, вступить в беседу. Но они никогда не заговаривали друг с другом и не заговорили ни разу, даже тогда, когда таинственная скиталица сама подошла к окошку, за которым сидела Кэтсуми, и потными тонкими пальцами впихнула в каморку завёрнутую в шуршащую бумагу лакомство. Кэтсуми не знала, как оно называется, но ела с удовольствием, смакуя сладкий вкус на губах и вылизывая бумагу до блеска. Она пробовала макать неизвестную вкусность в жидкий суп, который вталкивали в её комнату в середине дня, но лакомство сразу же становилось противным, как и опостылевшее дневное кушанье. Кэтсуми старательно рвала бумагу на лоскутки и творила из них одежду для трёх своих кукол. С течением времени те, повинуясь девочке, научились ходить по комнатке и здороваться друг с другом за руки — только говорить они не могли, поэтому Кэтсуми сама озвучивала их мысли и желания, стараясь менять голос так, чтобы он подходил к возрасту, полу и характеру каждой из её крохотных марионеток. Её наконец-то оставили в покое — и эта жизнь стала казаться ей раем, пока не закончилась война. Холодной сумрачной ночью вместо бабушки в её каморку пришли трое крепких АНБУ с уродливыми шлемами на головах, безмолвно подняли Кэтсуми с пола за воротник тонкого платья и поволокли прочь, на улицу. Девочка истерично кричала и молотила АНБУ по рукам, пыталась пнуть их с дикими криками: — Пустите! Пустите, сказала! Куда вы меня… тащите? Я хочу к себе… назад! У ворот Суны её встречала бабушка, тоже в шлеме и с виновато опущенной головой. Кэтсуми плевалась и визжала, тормозя ногами, а старуха молча смотрела и сжимала в дрожащих руках какой-то бесформенный свёрток. — Вот, — один из АНБУ подтолкнул охрипшую Кэтсуми к какому-то высокому мускулистому мужчине, что стоял у входа в деревню, — как и договаривались. Можете забрать с собой. — Мы и забрали бы, — коротко ответил мужчина. Его лицо Кэтсуми запомнила, ведь он, в отличие от всех остальных, не носил уродливого стального шлема. Мужчина был молодым, высоким и крепким, с короткой светлой бородкой клинышком, его маленькие светлые глаза глядели на девочку изучающе, но без ненависти, к которой она привыкла, когда ещё пыталась чему-то научиться у толкающих её злобных чуунинов. — Меня зовут Эй, — сказал мужчина, пожав остолбеневшей девочке руку, — теперь ты будешь жить в моей деревне. Кэтсуми молчала и потрясённо глядела на человека, что пожал её руку, что не спрятался от неё под шлемом и пообещал забрать с собой. Она не хотела никуда уходить, но сейчас, глядя на нависшего над нею мощного и надёжного человека, начинала думать, что с ним было бы куда лучше, чем здесь — куда он ни привёл бы её. Некому было прощаться с девочкой, кроме старухи-марионеточницы. Бормоча какие-то непонятные обрывистые фразы, она втолкнула в руки Кэтсуми тот самый забинтованный свиток и обняла напоследок, ткнувшись нелепым шлемом ей в макушку. Кэтсуми не помнила, как сама вцепилась в пожилую куноичи и заревела, не помнила, как их грубо оттащили друг от друга, а мужчина, уверенно назвавшийся Эем, взял её за руку и повёл прочь по пыльной дороге — к своей деревне под ничего не объясняющим ей названием Кумогакуре. Эй, Четвёртый Райкаге, был очень добр к девочке. Он позволил ей обучаться в Академии, он дал ей настоящего учителя и никогда не обвинял её в том, чего она не совершала. Кэтсуми готова была сделать всё, что угодно, лишь бы Райкаге чувствовал себя довольным, счастливым и сильным — и она сражалась сегодня так яростно именно потому, что считала, будто Райкаге действительно необходимо заполучить шаринган, бесценнейшее и сильнейшее из всех известных ей додзюцу. Складывая печать, Кэтсуми понимала, что это дзюцу вымотает её и лишит сил сражаться на равных с яростно наступающей Миюки. Пусть Кэтсуми из Кумогакуре и была гордой, она умела оценивать обстановку адекватно и понимала, что её противница многому обучилась за годы, проведённые ими порознь. Шаринган, который она поддерживала в активированном состоянии, и манил и отталкивал Кэтсуми, она хотела приблизиться — но не могла. Из трёх марионеток у неё осталась последняя — та, которую вручила перед расставанием бабушка, изменённая до неузнаваемости днями и месяцами упорной работы в мастерской. Кэтсуми сосредоточила всё своё внимание на контроле над куклой и запустила ту прямиком в лицо Миюки. Как и ожидалось, та отреагировала немедленно — взвился столб пламени, и кукла забарахталась внутри, молотя руками и ногами, точно живая. Кэтсуми разжала кулак, выпуская нити чакры из-под контроля, и направила всю свою силу на иное — складывание необходимых печатей. Марионетка, исполняющая последний жалкий танец посреди полыхающего Огненного Шара, неожиданно изогнулась, будто бы атакующая змея, и из мельчайших отверстий, не заметных даже для бдительного и внимательного ока шиноби, из отверстий, которые Кэтсуми часами кропотливо высверливала, не жалея времени и сил, полетели снопом отравленные иглы. Расстояние между удивлённо распахнувшей глаза Миюки и догорающей куклой было минимальным. Кэтсуми знала, что её соперница не успеет уклониться. «Разрыв сознания!» — скомандовала она себе, складывая последнюю печать. Острая боль пронзила её тело. Содрогаясь, как будто бы ударенная током, Кэтсуми медленно опустилась на землю и упёрлась в неё дрожащими кулаками. Она не могла встать из-за чудовищного истощения, у неё кружилась голова — и, тем не менее, она могла видеть, что совершила страшную ошибку. Дёргаясь, в точности как и её гибнущая марионетка, мальчик с широко раскрытыми глазами стоял между Миюки и стеной ревущего пламени. Изо рта, носа и ушей его текла кровь, надувались и лопались предательские розовые пузырьки. Всё тело мальчика было утыкано блестящими отравленными иглами, но он каким-то чудом оставался на ногах — хотя жизнь его уже почти покинула. — Мэзэо! — заорала Миюки прежде, чем мальчик дрогнул и свалился на землю к её ногам — в точности, как и придирчивый учитель-чуунин перед Кэтсуми много лет назад. Мутным взглядом она смотрела на свою соперницу: на то, как она приподняла над землёй мёртвое тело, выронила его и сама едва не упала. По покрытым грязью и царапинами лицу Миюки струились слёзы, прочерчивающие влажные светлые полосы, её спина и руки отчётливо дрожали. Позади неё ещё сражались, добивая последних своих соперников, остатки наступательного отряда номер семнадцать, кто-то периодически использовал взрывные печати, пускал в ход кунаи и сюрикены. С противным шумом падали мёртвые тела. — Т… ты… — Миюки медленно подняла голову, распахивая глаза, — ты, мразь… Шатаясь, Кэтсуми поднялась на ноги — одновременно с нею встала и Миюки. Широко раскрытыми глазами, в которых светились три томоэ шарингана, та смотрела на свою противницу, в её твёрдой руке блестел кунай. Кэтсуми отстранённо отметила, что левая конечность Миюки не двигается: в неё вонзилось несколько игл с парализующим ядом. Не говоря ни слова, они снова сошлись в яростной схватке. Миюки бездумно размахивала кунаем, уклоняясь только благодаря своему додзюцу, Кэтсуми старалась не тратить силы зря: она понимала, что бой стоит закончить быстро, пока сознание не изменило ей. Два куная одновременно погрузились в плоть. По рукояткам заструилась с тихим журчанием кровь. Кэтсуми безразлично поглядела вниз: лезвие вошло глубоко в тело, и она чувствовала, что ранение её серьёзно. Но у Миюки кинжал торчал из сердца. — Вместе помрём, — безразлично сказала куноичи Облака, пожимая плечами. Смерть её нисколько не страшила, равно как и боль. Окровавленные губы Учихи, застывшей напротив, исказила яростная улыбка, наполненная тягучим ядом. — Это просто иллюзия, — сказала она безжалостно. Фигура напротив распалась в пыль, словно её и не было никогда. Кэтсуми стояла на заваленной трупами прогалине, держа оба своих куная в собственном теле, и издавала жалкие предсмертные хрипы, содрогаясь от головы до ног. Миюки возникла у неё за спиной, вынырнув из-за необъятного древесного ствола, забрызганного кровью, и решительно выдернула из своей левой руки отравленные иглы. — Получай назад! — хрипло возвестила она и вонзила иглы в шею Кэтсуми — так глубоко, как только могла. Кэтсуми вздрогнула ещё раз, как подрубленное под корень дерево, её глаза закатились, а лицо посинело. Она сделала неловкий шаг вперёд, оставляя кунаи в теле, и обрушилась на землю, раскинув руки в стороны. Прямо перед нею жалкой кучей пепла и обгорелых досок лежала её старая марионетка — подарок старухи из Суны.