Ледяная душа

Долгая пасмурная ночь, висевшая над Конохой, понемногу начала отступать. Вначале слегка побледнели тяжёлые тучи, решительно загораживавшие небо, затем завитки тумана, окружавшие деревню, стали понемногу расступаться, и на жухлых листьях и травинках появились блестящие, точно крошечные жемчужины, капельки росы. Облака бледнели и становились всё тоньше, пока, наконец, между ними не появился небольшой разрыв, похожий на трещинку, и в эту брешь не полился неудержимым потоком весёлый золотистый свет солнца. Солнце возвышалось в небе, постепенно поднимаясь над тучами и величественно оглядывая деревню. Как и всегда, первыми осветились каменные головы предыдущих Хокаге, высеченные в скале: вначале — Хаширама Сенджу, затем — его ученик, последним же осветилось мрачное и угрюмое, как это было для него естественно, лицо нидайме Тобирамы. Солнечные лучи мягко спускались по монолитным носам и губам скульптурных воинов, ниспадали к подножию скалы, а оттуда падали в долину, где и располагалась, прикрытая оголяющимися к зиме деревьями, Коноха. Этим утром снова вознамерился пойти снег. Он сыпался с неба не спеша, словно раздумывая, стоит ему падать или нет, и мелкие хлопья, отдалённо напоминающие миниатюрные гусиные перья, валились на улицы, укутывали подоконники и крыши зданий. После войны холода придвинулись быстро. Теперь уже на улицах трудно было заметить прохожих исключительно в юкатах или, того хуже, открытых майках и тонких водолазках. Утеплялись все, даже стойкие к переменам погоды и прочим жизненным испытаниям шиноби. Дворники-гражданские, терпеливо подметавшие улицы и сгребавшие снег к обочинам дорог, были наряжены в тёплые куртки и высокие ботинки с толстыми подошвами, руки их надёжно прятались в толстых кожаных перчатках. Если поднимался леденящий кожу ветер, они накидывали на головы капюшоны, отороченные мехом, и поднимали широкие воротники повыше, увереннее сжимая в руках метлу, чтобы закончить свою работу побыстрее и возвратиться в натопленные дома, которые сейчас походили на пряничные домики с передних обложек праздничных открыток. Утеплялись и шиноби: погода не благоприятствовала тому, чтобы показывать свою устойчивость к меняющимся погодным условиям. Мимо закрытой цветочной лавочки Яманак прошагал в быстром темпе патруль, состоящий из широкоплечего джоунина и трёх юных чуунинов с взъерошенными волосами, все эти шиноби надели толстые зимние жилеты, укомплектованные двойной подкладкой и снабжённые небольшой полоской меха на воротнике, прикрыли головы небольшими шапками, открывающими лоб так, чтобы был виден выгравированный на металлической пластине повязки символ Конохи, и всунули ноги в невысокие сапоги вместо привычных сандалий. Теперь, когда патруль перемещался по деревне, новая обувь издавала забавное поскрипывание, отдалённо напоминающее писк маленьких утят. Зима уже стояла у Конохи на пороге, а к встрече тяжёлого времени года ещё ничего не было готово. Всех жителей необходимо было обеспечить едой, дровами, лекарствами и тёплой одеждой — вот что стало первоочередной задачей для Хокаге. Коноха, хоть и была самой сильной, древней и развитой из всех деревень шиноби, не могла раздобыть все необходимые ресурсы в своих пределах. Для изготовления лекарств не хватало квалифицированных медиков и времени, для пошива по-настоящему качественной тёплой одежды и изготовления обуви не было материалов. Лучшие меха можно было купить только в стране Снега, где жили издавна конфликтующие с ниндзя самураи. Снег также славился своей развитостью в области науки: пока шиноби беспрестанно сражались друг с другом, самураи развивали медицину и познавали окружающий их мир. Несмотря на свою нелюбовь к Великим Странам, предводитель самураев, однако, контактировал с даймё и даже заключал с ним торговые соглашения. Именно из Снега в Коноху, а также во многие другие поселения ниндзя, прибыли холодильники, радио, фотоаппараты, маломощные системы жизнеобеспечения и даже компьютеры, которые ценились на вес золота и попадали исключительно в важные правительственные организации навроде резиденции Каге или подпольных исследовательских лабораторий. Сами шиноби не владели такими технологиями, а потому к любой электронике относились с трепетной бережливостью. Во многих бедных семьях, которым повезло обрести иностранную диковинку, была в ходу поговорка: «Сломался холодильник — к несчастью». Впрочем, куда выше мудрёных приборов простые люди ценили то, что они могли понять и потрогать, не опасаясь сломать — одежда. В селениях самураев, в отличие от селений шиноби, никто не воевал друг с другом. Деревни жили в мире и согласии, торгуя друг с другом и образовывая мощный единый рынок. К рынку лепились также многочисленные ателье, мастерские по изготовлению обуви, шляпные и прочее, а обеспечивали все эти организации товаром обычные охотники. Страна Снега сурова и холодна. Почти круглый год там царствует зима, а весенний период так короток, что неплодородная скудная почва едва успевает оттаять, как уже снова дуют ледяные ветры, и приходит пора вытаскивать из шкафов самые тёплые свои костюмы. Самураи не смогли бы выжить, не торгуя с народами, которым повезло поселиться в более тёплых регионах — а потому они и шли с даймё на компромисс, когда тот просил продать его деревне побольше бесценных тёплых сапог и курток. В обмен самураи получали хлеба, овощи и фрукты, в которых они так нуждались, и с благодарностью наполняли свои амбары. Только вот сейчас немногие Каге решились бы связаться со Страной Снега. После войны многие важнейшие торговые пути оказались в ужасном состоянии. Дороги нуждались в немедленном ремонте и в появлении охранных отрядов, ибо слишком много появилось разбойников, желающих поживиться за чужой счёт. Откуда брались эти разбойники?.. Любой житель любого селения, что знало о вражде ниндзя не понаслышке, мог с лёгкостью ответить на такой вопрос. Разбойничьи банды образовывались стихийно, как только вспыхивали войны. Любое сражение несло с собой разрушение и гибель. Многие мальчишки и мужчины, уходя биться с врагом, по возвращении домой обнаруживали лишь пепелище да гору трупов на земле. Выжившим некуда было податься, кроме как в леса — а там, чтобы выжить, они брались за оружие и обращали его против тех, кто не мог дать достойный отпор, но у кого имелись еда и деньги. Этот сорт грабителей подчас бывал достаточно мягок и не всегда убивал встречавшихся. Лесным жителям было достаточно промыслить себе чего-нибудь на обед и набить карманы золотом, чтобы приобрести хорошее оружие у скупщиков краденого, они не нуждались в чужих жизнях и страданиях — в большинстве случаев. Другие разбойники, напротив, всегда чувствовали потаённую жажду крови. Когда все кругом словно бы зверели, и не знающие друг друга люди сходились в смертельной схватке, у этого сорта лесных братьев словно бы затуманивался разум. Взяв в руки топор, нож и верёвку, потерявшие всякое представление о человечности преступники уходили в леса и там нападали на любого, кто проходил мимо, не делая разницы между мужчинами и женщинами, стариками и детьми, гражданскими и мирными. Мужчин они убивали, частенько помучив перед казнью, и забирали всё, включая нижнее бельё, женщин же насиловали и тоже либо убивали, либо продавали в рабство далеко на юг, где о самураях и ниндзя имели весьма смутное — да и то неверное — представление. Детей разбойники такого сорта часто оставляли в живых: пока малыши не подрастали, они охотились для своих похитителей, прислуживали им за столом и чистили их оружие. Девушки потом становились рабынями на далёком юге либо, как их матери и отцы, погибали, предварительно вытерпев жестокие надругательства, а юноши вливались в ряды бандитов и грабили и убивали так же, как и их пленители. Бывали и разбойники, которых шиноби между собой называли «идейными». Такого сорта люди нападали исключительно на тех, кого считали врагами, на тех, с кем имели личные счёты, и не трогали прочих, позволяя им спокойно ходить и ездить по разбитым торговым путям, временами даже заступаясь за странников, если их желала обидеть другая банда или «враги» местных преступников. Впрочем, какими мотивами ни руководствовались бы многочисленные разбойничьи шайки, что наводнили леса после окончания войны, с ними нужно было бороться. Хокаге мог отправлять своих людей с каждым караваном торговцев, чтобы обеспечить безопасное прохождение, но уровень преступности от этого не снизился бы. Многих неопытных молодых людей прельщала сомнительная романтика разбойничьей жизни, и банды только разрастались. Необходимо было принять жёсткие меры — и как можно скорее. Хокаге знал, что он обязан опередить Мизукаге, Цучикаге, Казекаге и Райкаге, пока те не забрали лучшие товары самураев из Страны Снега. У Мизукаге было бы преимущество, если бы в деревне не было сейчас так беспокойно. Сразу после войны неожиданно умер сандайме, оставив Киригакуре без правителя, и жители поселения сразу же напряглись и переполошились. Поспешно были проведены выборы нового Каге, которым оказался совсем ещё юный мальчик Ягура из небольшого клана Каратачи, что славился своими талантливыми ниндзя и могущественными куноичи. Ягура, хоть и был молод, отличался редкой силой и редкой же безжалостностью. Он не ведал снисхождения и казнил всех, кто, по его мнению, плохо служил Кири, вёл себя подозрительно, не одобрял кандидатуру молодого Мизукаге или казался ненадёжным. Деревня Тумана окунулась в пучину страха и подозрительности. Но, помимо Киригакуре, существовали ещё три Великих деревни. Как они ни были бы вымотаны войной, сбрасывать их со счётов не следовало, а потому Хокаге и тревожился. Ведь приближение зимы и связанных с нею забот могло означать только одно: он не сможет оставить свой пост в скором времени, как планировал. Деревня нуждалась в мощной поддержке и в опытном лидере, и смена правителя вызвала бы у шиноби и у гражданских ненужные волнения. Вот о чём думал сейчас Хокаге, сидя в своём кабинете и внимательно изучая досье на своих ниндзя, которые ему принесли недавно и положили по левую руку от него. В папках с чёрными корешками находились анкеты мёртвых шиноби, в папках с бледно-жёлтыми — пропавших без вести. Анкеты выживших объединялись красным корешком. Хокаге медленно перевернул страницу. Сегодня перед ним лежали шестнадцать алых, как закат в середине лета, папок, и именно их просмотром Хирузен занимался вот уже шесть часов кряду. В углу кабинета сидел, свесив голову на плечо, вяло клюющий носом Хомура. Его присутствие вовсе не было обязательным, однако старейшина, как и всегда, поступил по-своему и явился к сандайме, чтобы молча наблюдать за его действиями со своего места и изредка бурчать что-то о том, как тяжело стало жить и какой суровой обещает выдаться нынешняя зима. Следом за Хомурой, разумеется, явилась и Кохару: они были неразлучны с самого детства и многим казались родственниками, поскольку везде появлялись вместе и ладили, как не ладят и многие близнецы. Кохару сидела в углу, прямо противоположном углу, где находился Хомура, и молча следила за всеми действиями Хокаге. От неё исходило хорошо ощутимое раздражение и подавленная злость. В отличие от Данзо, она восприняла решение Хирузена уйти в отставку как предательство по отношению к ней, к Хомуре и к деревне. Кохару поджимала губы и не уставала твердить, что Минато Намикадзе — всего лишь мальчишка, что сейчас нет молодых шиноби, которые могли бы с достоинством принять на свои плечи бремя правления деревней. Хирузен только отмалчивался: он знал, к чему старуха пытается подвести, и не давал ей повода заговорить об этом. — Всего лишь двадцать шесть выживших, — сказал сандайме, отстранившись от папки, которую он просматривал. — Двадцать шесть выживших шиноби из выпуска Какаши Хатаке и его ровесников, которые учились в младших классах, когда он стал генином. Хомура встрепенулся и, вяло качнув головой, просипел: — Да, я помню, что их было то ли шестьдесят шесть, то ли семьдесят… — Семьдесят, — тут же сказала Кохару, — я точно помню, что их было семьдесят. — Эта война выдалась очень тяжёлой, — промолвил Хирузен, останавливая тяжёлый взгляд на окружавших его траурных папках — всего их было семнадцать, и многие ещё лежали где-то на столах у помощников старика, терпеливо дожидаясь личной проверки, когда освободится хоть немного места в кабинете. Хомура и Кохару переглянулись и тяжело вздохнули. Прошедшие битвы больно ударили и по ним лично: у Кохару погиб молодой, подающий надежды племянник, который едва дослужился до звания токубецу-джоунина, а Хомура лишился младшего брата, сунувшегося вести в бой против отряда АНБУ Суны растерявшихся молодых ниндзя. — Мы многих потеряли, — промолвила Кохару негромко, — и выжившие очень подавлены. Особенно нас беспокоит клан Учиха. Хирузен исподлобья поглядел на Кохару. Конечно, она снова многого недоговаривала: полностью откровенной она была только с Данзо, но Хирузен давно научился угадывать, что именно она скрывает. — Что именно Учихи снова успели натворить? — тихо спросил он. Кохару молча вздохнула и отвела взгляд, вместо неё слово взял Хомура, под чьими глазами особенно отчётливо были заметны тёмно-синие круги. — Они пока ещё ничего не сделали, но… — Они сидят тихо, а вы снова начинаете их в чём-то подозревать и обвинять? — тотчас же перебил старика сандайме. — Учихи, как и все прочие ниндзя Конохи, храбро сражались на войне и потеряли многих своих родственников. Вспомните о герое Обито Учихе, который спас товарищей на мосту Каннаби, пожертвовав ради тех своей жизнью и своим шаринганом, вспомните Учиху Мэзэо: вместе со своей кузиной он победил Кэтсуми из Кумогакуре и остановил нападение на Коноху… Дождавшись, пока Хирузен возьмёт паузу, Хомура мягко сказал: — Мы не хотим сказать ничего плохого ни о Мэзэо, ни об Обито, но именно их смерти послужили толчком к брожению среди клана. Отложив перо, Хирузен выпрямился. Теперь он слышал в словах Хомуры куда больше реальной угрозы, чем прежде. — К какому именно брожению? — настороженно спросил сандайме, и старейшина, поведя плечами, стал разминать затёкшую шею. Вместо него заговорила Кохару, которая с тяжёлым вздохом медленно развернулась на своём стуле и прямо взглянула на застывшего за столом Хокаге, словно бы желая его загипнотизировать. — Как ты уже сказал, Хирузен, маленькие Учихи проявили себя в этой войне настоящими героями. И именно жертва Обито до сих пор беспокоит всех его соклановцев. Они не хотят признавать, что шаринган достался человеку, который не имеет к Учихам совершенно никакого отношения. И, — Кохару негромко вздохнула, — судя по полученным нами сведениям, Учихи намереваются вернуть глаз в свою семью. Хирузен резко воткнул перо в чернильницу. — Каким именно образом? — встревоженно спросил он. Кохару и Хомура ограничились многозначительным молчанием. — Хорошо, — Хокаге потёр руки, — я с этим обязательно разберусь. Получили ли вы двое более конкретные сведения о планах Учих и от кого, собственно, вообще поступила такая информация? Старейшины переглянулись и с явной неохотой ответили: — Это был один из АНБУ Данзо. «Корень» давно наблюдает за Учихами, так как чувствует в них угрозу для всей деревни. — А Учихи именно поэтому и выходят из повиновения, дерзят и строят какие-то сумасшедшие планы, — оборвал Хирузен своих советников, выпрямившись за столом и сцепив пальцы в замок. Его лицо напряглось и побледнело. — Неужели вы думаете, что они не заметили слежки за собой? Они не могут считать себя в безопасности в собственной деревне, когда к ним относятся как к преступникам… ведь вы отлично знаете, каковы члены этого клана: если их разозлить, они бросятся в любые крайности, лишь бы защититься. Они всегда бережно относились к своему додзюцу, а сейчас, в свете того, что за ними ведут слежку, вполне могут счесть, что Какаши хотят обратить против них, поскольку он единственный, кто может противостоять Учихам с помощью их же оружия… Хомура резко промолвил: — Разговорами на Учих уже не повлияешь, и ты отлично это понимаешь, Хирузен. Нужно вызвать сюда Учиху Фугаку и поговорить с ним… — Ни в коем случае, — отрубил Хирузен, — Фугаку будет взбешён и назло нам поступит по-своему. Единственное, что мы можем сделать, — это обезопасить Какаши, максимально удалив его от всех Учих. Кохару косо посмотрела на нагруженный разноцветными папками стол Хокаге, прошлась взглядом по ярко-красным и чёрным корешкам, в особенности выделяя последние, и, вздохнув, сказала: — За пределами деревни сейчас много миссий, которые требуют вмешательства способных шиноби. Как насчёт того, чтобы послать Какаши на очистку дорог от разбойников? В напарники ему можно дать молодых чуунинов вроде Куренай из семьи Юхи, твоего сына и… наверное, Гая. Он более опытен, а на заданиях такого рода лучше иметь сразу и джоунина, и умелого шиноби рангом ниже. — Учих оставлять в деревне тоже нельзя, — пробормотал Хирузен, — нужно загрузить их делами так, чтобы они не помышляли об изъятии глаза. Помощь полиции Конохи может потребоваться в патрулировании границ. Война закончилась, но активизировались нукенины и странствующие ниндзя, а мы уже видели, на что они способны. Хомура почесал подбородок, посмотрел на портреты двух предыдущих Каге, украшавшие стену у Хирузена за спиной, и добавил:  — Также нам стоило бы как-то притушить недовольство Учих. Но… чем? — Здесь даже не о чем раздумывать, — произнёс Хирузен весомо, — мы дадим звание джоунина тем молодым членам клана, которые лучше всех проявили себя в битвах. Я слышал о заслугах Инаби Учихи, племянника старейшины клана. Этому мальчику мы и пожалуем новое звание. — Сразу джоунина? — переполошилась Кохару. — Но ведь… вначале он должен получить звание токубецу и доказать, что действительно достоин этого, выполнив определённое количество миссий… если мы произведём его в джоунины так же, как произвели Какаши, остальные шиноби, да и многие гражданские тоже, будут считать, что у Хокаге есть любимчики! Хирузен продолжал сверлить советницу неумолимым взглядом, пока она, стушевавшись, не умолкла и не засопела сердито, поправляя строгий пучок у себя на макушке. Глаза Кохару горели недовольством. — В прошлый раз звание джоунина, минуя токубецу, получил Какаши, — промолвил Хокаге, — и мы не столкнулись с недовольством, поскольку всем было ясно, что он этого достоин. Или вы считаете Инаби, обладателя додзюцу, который прошёл войну и остался жив, менее способным? Отвернувшись, Кохару буркнула, опередив засыпающего на ходу Хомуру, который провёл предыдущую ночь на ногах, обмениваясь сведениями об активности Учих с посланником Данзо: — Нет, я так не думаю, Хирузен. — Значит, решено, — Хокаге выудил откуда-то из ящиков стола полупрозрачную тонкую бумажку, размашистыми буквами набросал приказ и поставил в левом нижнем углу свою печать. — Отдайте эту бумагу моему АНБУ, он дежурит за дверями, и велите отнести вначале главе клана или совету старейшин. Хомура приподнялся, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть рвущийся из горла зевок. Косо взглянув на бумажку, он осведомился с каким-то странным сумрачным недовольством в голосе: — Но, сандайме-сама, а что насчёт других молодых Учих, которые отличились в боях? Например, Миюки Учиха, она тоже родственница старейшины… Хокаге сощурился, медленно и вдумчиво качая головой. — Да, я понимаю, — сказал он, — знаю я об Ай и о Миюки. Но она, насколько я помню, собиралась вступать в АНБУ и даже побывала у моих охранников, правда, её не приняли. — Миюки — родственница Ай, её единственная внучка, — промолвила Кохару, — если Инаби получит звание джоунина, а Миюки не повысят хотя бы до ранга токубецу, Ай будет оскорблена, а она всё ещё достаточно влиятельна в клане, пусть и произошло так много разных… не самых лучших событий, — старуха деликатно покашляла в поднесённый ко рту кулачок. — Но давать новое звание сразу же двум Учихам, как минимум, рискованно. — Даже не рискованно, — вставил своё слово Хомура, — это практически стопроцентная гарантия того, что Учихи сочтут себя самой мощной семьёй в Конохе и предпримут немедленную попытку к тому, чтобы повлиять на тебя, Хирузен. Причем влиять они будут… достаточно жёстко. — Хорошо, — невозмутимо пожал плечами Хирузен, — тогда я отдам приказ зачислить Миюки в АНБУ. Это будет хорошей компенсацией для самолюбия Ай и позволит нам лучше приглядывать за жизнью клана. Хомура и Кохару могли только обмениваться непонимающими взглядами.

***

Клочковатый серый туман рассеялся почти полностью, и солнце поднялось над Конохой настолько высоко, насколько оно могло в хмурую предзимнюю пору. В мутном воздухе ещё дрожали, посверкивая, будто озорные огоньки, неспешно падающие, будто вальсирующие, снежинки, и дорога постепенно покрывалась весело похрустывающим белым слоем. Он не держался долго: снующие туда-сюда обеспокоенные сельчане и мрачные патрули уносили снег на своих ботинках, оставляя жирные тёмные следы с влажной корочкой по краям, отвратительные и уродливые. Главная улица Конохи, как старательно её ни подметали бы, достаточно быстро превратилась в унылую серую тропинку, окованную грязью и окружённую строениями, с крыш которых усердно сметали снег, изгоняя его, будто злейшего врага, который заслуживал только презрение. В холодные времена года работу внутри деревни получали не только маленькие и неопытные генины, но и ученики Академии: вооружившись мётлами, ребята становились бок о бок со своими старшими товарищами и с головой погружались в нелёгкое дело служения Конохе. Где-то вдалеке, на монументальных каменных лицах Хокаге, тоже сновали крохотные тёмные фигурки, и из-за этого казалось, что под глазами Хирузена и Тобирамы ползают мушки. Особо деятельные сорванцы вскарабкались на голову Шодай Хокаге и теперь усердно ту драили, освобождая от снега и заодно намыливая, отчего невозмутимо глядящий в небо каменный Хаширама представлялся жертвой нашествия вшей. Звонкие голоса заполняли сухой морозный воздух, перемешиваясь друг с другом. Из боковых улочек, под самыми неожиданными углами соединявшихся с главной, прямой, будто стрела, выскакивали разрумянившиеся ребятишки в тёплой одежде — дети гражданских, — и юные шиноби. В отличие от старших товарищей, дети предпочитали хвастаться друг перед другом своей морозостойкостью, поэтому редкие из них надевали утеплённые жилеты и сапоги. Генины, ученики Академии и даже некоторые лишённые ума чуунины бегали по улицам, загребая снег сандалиями и сминая его голыми пятками, не надевали шапок и даже безрукавок, чтобы прикрыть грудь, и вопили, словно радостные вороны на мусорных кучах. Около заведения Яманак наблюдалось больше всего детей: они обступили витрины, завороженно рассматривая выставленный на продажу ассортимент украшений и милых безделушек: предприимчивые супруги из цветочного клана всегда меняли товар вместе со сменой времени года, когда в саду переставали выбиваться из-под земли даже самые морозостойкие растения. Ребята восхищённо тыкали пальцами в понравившиеся им вещи, девочки тихонько попискивали, мальчишки пихали друг друга локтями, и многие от избытка чувств ругались нехорошими словами, желая показаться перед товарищами более взрослыми и, как сейчас стало модно говорить в среде неопытной конохской молодёжи, «крутыми». Мальчишки шёпотом повторяли наиболее цветистые ругательства, значительно кивая, в то время как за углом заведения высокая, атлетического сложения женщина с грозно нахмуренными бровями таскала за пунцовое ухо осмелившегося бросить крепкое словцо сорванца. Мальчишка имел хитай-ате и выглядел почти как взрослый ниндзя — однако женщина, не уделяя этому немаловажному факту никакого внимания, продолжала мучить и выкручивать несчастное ухо и кричать: — Совсем уже с катушек слетел! До п… ещё не дорос, а уже других называешь такими же! — А-ай… — хныкал раздавленный морально мальчик, силясь освободиться. — Ну пустите, госпожа, я больше не буду, правда… — Раскричался, расшумелся! — женщина уже вошла в раж, таская за ухо крохотного генина, и прислушиваться к его мольбам она не собиралась. — Хоть знаешь, как правильно надо ругаться? Мальчик возвёл на нависшее над ним хмурое женское лицо непонимающий взгляд, полный боли, и прошептал: — Не… не знаю… — Так пойдём! — не выпуская его уха из своих пальцев, женщина развернулась и, взяв мальчишку за плечо, потащила за собой. — Знаешь, как меня называют? Госпожа Матерщинница, — в голосе женщины прозвучало самодовольство, — поскольку никто в Стране Огня не умеет ругаться лучше, чем я. Пойдём, если хочешь научиться ругаться как настоящий мужчина! Мальчик робко взглянул на решительно топающую вперёд Госпожу Матерщинницу и негромко промолвил: — Но… Матерщинница-сан, Вы ведь женщина… В сощуренных ястребиных глазах той промелькнуло недовольство. — И?.. — протянула она, смерив ребёнка нехорошим взглядом. — Да так… ничего, ничего, — генин поспешно выпрямился, чтобы не казаться наказанным мальчишкой, хотя странная знакомая по-прежнему не выпускала из своих цепких пальцев побагровевшую мочку его уха, и зашагал вперёд так быстро, как только мог, не опережая конвоиршу. Чуть в стороне от Госпожи Матерщинницы и её ученика вовсю размахивал метлой Гай, окружённый толпой сосредоточенно рассматривающих его ребят. Многие из этих детей открыто смеялись, другие старались скрыть смех, третьи глядели на юного Майто так, словно он был сумасшедшим. Во всех вопросах, касавшихся глупостей, Гай опережал прочий конохский молодняк на несколько гигантских шагов — в том числе и в вопросе зимней одежды. Если прочие окружавшие Майто ребята не носили полагавшейся утеплённой формы, то Гай нашёл способ перещеголять их в этом. Расстегнув свой дурацкий зелёный комбинезон до уровня пупка, Гай сбросил верхнюю часть одежды, обмотался ею вокруг оголённого торса и в таком виде отправился энергично подметать улицы Конохи. Его лицо слегка разрумянилось, а волосы растрепались, глаза, полуприкрытые отросшей чёлкой, сверкали экзальтированной радостью. — Видите? — кричал он, энергично отпихивая с дороги мокрые комочки снега и демонстрируя окружавшим его ребятам изрядно потрёпанную метлу. — Знаете, почему я не мёрзну? Потому что сила Юности согревает меня! Если она есть в вас — а она в вас есть, просто спит! — вы сможете точно так же противостоять всем переменам погоды, и нам не придётся заказывать тёплую форму у страны Снега, потому что мы будем одинаково хорошо чувствовать себя и зимой, и летом! Кто со мной? — Точно не мы! — нестройным хором заорали ребята, столпившиеся кругом Гая. Энтузиазм Майто нисколько не охладился: он, наоборот, лишь усерднее замахал метлой, по-видимому, считая, что таким образом сумеет привлечь к себе больше сторонников и убедить окружающих, что сила Юности — не измышленное его отцом абстрактное понятие, а нечто по-настоящему могущественное, которое способно сделать из обычного чуунина невосприимчивого к холоду и усталости могучего ниндзя. В закусочной «Данго», расположенной напротив воинствующего с метлой в руках Гая, было шумно и многолюдно сегодня. Пришедшим совсем недавно Асуме, Куренай и Генме не хватило места внутри, и они устроились под навесом на улице, на длинной деревянной скамейке с изогнутыми толстыми ножками. Повернувшись к стойке заказа спиной, ребята могли видеть, как Гай усердно подметает улицу, и молча хлопать себе по лбу с несчастными лицами. Им давно уже не давали никаких миссий, и друзья этому только радовались, чувствуя возможность оправиться от боли, которую пришлось испытать на войне — но Гай, к примеру, не мог успокоиться. Его энергичная натура требовала действий, любых, и поэтому Гай постоянно клянчил для себя миссии у Хокаге, радостно брался даже за грязную работу, не соответствующую его рангу ниндзя, а в отсутствие даже таких простеньких заданий носился, как радиоуправляемый самолётик, по деревне, цеплял первого попавшегося шиноби и уговаривал его посоревноваться в беге, в точности метания кунаев и сюрикенов, в восхождении по дереву с помощью чакры и прочем. Чаще всего, как ни странно, Гаю попадались Миюки и Какаши, но никто из них никогда не отвечал на приглашения товарища согласием. Миюки была слишком занята поручениями, которые получила от своих тренеров, готовивших её ко вступлению в АНБУ, а Какаши выполнял сверхсекретные миссии, порученные самим сандайме, и после них возвращался в разбитом и угрюмом состоянии. Впрочем, после смерти Рин он вообще перестал с кем-либо разговаривать: Гай, Куренай и Асума в последний раз слышали от него какие-либо слова незадолго до злополучной миссии с противостоянием отряду из Киригакуре. Ребята пытались как-нибудь помочь своему товарищу, но он отвергал любую помощь и уходил прежде, чем они успевали разработать другой план и немедленно приступить к его исполнению. Какаши, совершенно точно, было трудно, но он ни к кому не обращался за помощью и, разумеется, из гордости не сделал бы этого. Миюки же появлялась в поле зрения товарищей так редко, что они уже почти позабыли об её существовании. Каждый её приход был для Куренай, Асумы и Гая настоящим событием, и они сразу же выделяли её из толпы никогда не рассредотачивающимся взглядом бывалого шиноби. Тем не менее, сегодня, когда она скользнула в «Данго», ссутулив плечо и волоча за собой что-то тяжёлое, бесформенное, ни Куренай, ни Асума, ни даже недалёкий Гай ничего не сказали. Миюки тащила за собой инвалидную коляску, в которой сидел, усмехаясь уголком рта, Ичиро. С тех пор, как даже самые опытные и талантливые врачи отказались биться над его лечением, Ичиро пересел в инвалидную коляску и скрылся дома. Он почти никогда не показывался на улицах, стыдясь показаться перед товарищами-ниндзя в таком жалком виде, и проводил время за чтением и руганью с матерью, которая теперь практически не появлялась дома. Для бывшей АНБУ несмываемым позором были два её сына, один из которых превратился в азартного игрока, нисколько не интересующегося делом шиноби, а второй потерял даже искорки надежды когда-нибудь встать на ноги. Ичиро был прикован к своей коляске и к семье, которая теперь обязана была заботиться о нём до скончания его дней. Администрация Хокаге исправно выплачивала своим покалеченным ниндзя компенсацию и относилась к тем с уважением, но пособия было недостаточно для того, чтобы обеспечить себя всем необходимым, особенно — в нынешнее трудное время. Пенсия по инвалидности не шла ни в какое сравнение с зарплатой хорошего чуунина, такого, каким Ичиро был до своей битвы с мечниками. С Миюки он практически не виделся и даже намеренно избегал встреч с нею: на глазах у Асумы и Куренай девочка не раз пыталась возобновить общение, но он всегда скрывался, прикрываясь умными и откровенно дурацкими отговорками. Сейчас же Миюки втащила инвалидную коляску с товарищем внутрь закусочной, подошла к стойке заказов и, бросив просьбу обеспечить их обоих чаем, отволокла угрюмо молчащего Ичиро на улицу, где поставила его на значительном удалении от всех посетителей террасы и развернула лицом к каменным лицам Хокаге. Сама Миюки села поблизости, тоже глядя на скульптуры, стащила с плеч плащ и накрыла им товарища, похлопав его по плечам, чтобы перекрыть доступ холодного воздуха. — Могла бы и не делать этого, Учиха, — проворчал Ичиро, — мне совсем не холодно. Миюки закинула ногу на ногу и коротко сказала: — Я так не считаю. — А мне наплевать, как ты считаешь, Учиха, — тотчас же окрысился Ичиро, — не понимаю, зачем ты меня сюда вообще вытащила, — вздохнув, он устремил пустой взгляд в серое небо, еле освещённое тонкими лучиками слабо мерцающего солнца. Миюки невинно пожала плечами. — По-моему, это достаточно очевидно. Я хотела поговорить с тобой, потому что ты единственный мой выживший друг. Все прочие погибли. — Я тоже практически мёртв, — огрызнулся Ичиро и приподнял плечи, злобно ёжась под плащом девочки, — посмотри на меня! Что у меня с ногами? Я их вообще не чувствую с тех пор, как очнулся в больнице. Чёрт возьми, я даже посрать без отца или дяди недавно был не в силах! Нахмурившись, Миюки молчала и хмуро смотрела в сторону. — Сейчас, конечно, я натренировал руки так, что могу пересесть с коляски сразу на унитаз, — прибавил Ичиро, — это, разумеется, великое достижение. Миюки слабо шевельнула губами и промолвила: — Прости… — Да к чему мне твои извинения? — хмуро осведомился Ичиро. — Твоей вины нет в том, что случилось. Хотя, конечно, я был немало удивлён, когда оказалось, что мы с тобой дрались с одинаковым усердием, а инвалидом стал почему-то я. Видать, Хьюга шибко промахнулся, когда сказал, что я сильнее тебя. А он, весь такой гений, и был слабейшим из нас. Миюки стрельнула в Ичиро сердитым взглядом и строго велела: — Не говори так! — Это почему? — Ичиро безразлично изогнул бровь. — Ясное дело, что самый слабый — он. Ведь это он помер, или я ошибаюсь? — Он дрался с Мечниками Тумана, один против нескольких, — Миюки зябко передёрнула плечами, — у него не было никаких шансов выжить, он это знал, однако сделал всё возможное, чтобы отвлечь часть вражеских сил на себя. Если бы он не пожертвовал собой ради нас, мы оба были бы мертвы. Ичиро долго молчал, глядя в сторону и пошевеливая плечами под толстым одеялом, словно бы стараясь размять затёкшую спину. Быстрыми лёгкими шагами к ним подошла официантка и аккуратно сгрузила поднос на деревянный стол. — Угощайтесь! — Спасибо Вам, — на автомате промолвила Миюки. Сунув одну руку в карман, другой она взяла стакан и поднесла его к губам, с наслаждением втягивая в рот сладкий горячий чай. Ичиро, чуть помявшись, взял свой стакан следом, но пить не стал, а установил его между коленей, тупо глядя на клубы пара, поднимающиеся над чаем. Нарушив молчание, он негромко сказал: — Знаешь, а я был бы только рад умереть. Миюки сердито оскалилась: — Не говори такие глупости, слышал? — Это для тебя глупости, — Ичиро крутил стакан между колен, не прекращая сверлить его взглядом, — а ты спроси своего младшего брата, каково живётся инвалидам. Думаю, он расскажет тебе много интересного. Во все времена для ниндзя было позором лишиться возможности выполнять свою работу. А ещё позорнее то, что я вот сижу в коляске и не могу подняться на ноги, а ты — ты шиноби, скоро вступишь в АНБУ… — Кто тебе сказал? — Миюки тотчас отняла от губ стакан и поставила его на стол. Ичиро криво ухмыльнулся. — Моя мать там служила, не забывай. Она и до сих пор работает на АНБУ, только поставляет информацию, но на задания не выходит. Оттуда людей никогда не выпускают, если уж взяли, поэтому мне не хотелось бы, чтобы ты туда угодила. Миюки грустно покачала головой. — Я понимаю, что лезу к чёрту в пекло, но я должна это сделать. Только служба в АНБУ даст мне возможность вернуть зрение Тоши… — Они — наёмные убийцы, — буркнул Ичиро, — а не ирьёнины. Они не станут слушать тебя, если ты будешь их уговаривать, просто посмеются и забудут о тебе. Миюки снова схватила стакан, одним махом осушила его и стала катать по столу напряжённо дрожащей ладонью. — Я знаю, — сказала она, — и потому я не собираюсь ни о чём их просить. Мне необходимо получить доступ к их технологиям… к их врачам… а дальше… — она замялась и, метнув на Ичиро косой взгляд, промолвила: — Дальше я смогла бы помочь и тебе. На щеках Ичиро вспыхнул румянец, и он, дёрнувшись, пролил добрую половину чая на непромокаемый плащ Миюки. В его глазах полыхнул звериный гнев, когда он повернул голову к девочке и прошипел сквозь зубы: — Даже не вздумай это делать, поняла? — Почему? — Миюки вскинула брови. — Неужели ты не хочешь снова стать сильным и здоровым? Ичиро с трудом развернул коляску к ней спиной и утомлённо откинул голову на изголовье, нахмурившись. — Если ты идёшь в АНБУ только для того, чтобы заниматься благотворительностью, ты там дня не протянешь, глупая ты Учиха. — Мне всё равно, что ты об этом думаешь, — отрезала Миюки, — я хочу спасти тебя и Тоши, спасти любыми способами. Я думала, что ты поддержишь меня, но, раз ты меня не понимаешь… просто никому не рассказывай тогда об этом. Договорились? Ичиро молчал, скептически сжимая губы и покачивая растрёпанной головой. — Я ведь знаю, что всё равно не смогу тебя остановить, так к чему мне доставлять тебе неприятности? — фыркнул он. — Да и я, если честно, был бы очень рад вновь встать на ноги. Только… Учиха, ты уж будь поаккуратней. Миюки слабо улыбнулась, понимающе склонив голову к груди. — Буду, — твёрдо пообещала она, — не сомневайся.