Ледяная душа

Миюки стремительно шагала по заснеженным улицам Конохи. Вся деревня уже проснулась, оживилась, наполнилась энергией и живостью. Дворники из гражданских, приткнувшись под окнами чьих-то домов, старательно размахивали монументальными мётлами, прутья которых были облеплены хлопьями снега, прокатывались по скользким мостовым телеги и повозки, запряжённые мулами, лошадьми с волосатыми ногами или вовсе молодыми бычками. Проходили длинные цепочки патрулей ниндзя, настороженно осматривающие каждый предмет и каждого прохожего. На лицах у большинства людей были настороженные, хмурые выражения. Этому не стоило удивляться: каждый, заглядывая в свои закрома, подсчитывал, сможет ли пережить долгий зимний период, понимал, что собственных припасов недостаточно — и бежал скорее взглянуть, что продаётся. Но и конохские рынки пребывали в ужасающем запустении, а остатки продуктов, притулившиеся там, стоили слишком дорого для основной массы народа. Висели всеми желанные, но мало кому доступные редкие шубы, шапки и сапоги из Страны Снега, и поглядывавшие на них покупатели жадно оскаливались, шаря в угасающей надежде по карманам. Всё больше и больше воришек разводилось на улицах Конохи. Сворачивая с оживлённой центральной дороги в узкий переулок, извивавшийся вдоль старинных высоких зданий, как змея, Миюки заметила своего соклановца. Молодой человек в форме полиции Конохи стоял, вытянувшись в струнку, его острый внимательный взгляд переходил с одного человека на другого. Девочке оставалось только удивляться, как он умудряется замечать всех сразу. Возле юного полицейского вертелись два ребёнка, один из которых был Миюки очень даже хорошо знаком. За время войны Шисуи вырос, щёки лишились детской припухлости, а во взгляде появилась осмысленность и даже какая-то взрослая горечь. Миюки часто приходилось встречаться с такими взорами у детей, что рано познали суровость жизни, потеряв родителей, близких, друзей, сами подвергнувшись голоду, гонениям и страху — но всё-таки всякий раз, когда она замечала такого ребёнка, у неё в сердце зарождалась боль, смешанная со стыдом и отчаянием. Ей казалось, что это она лишила глядящих на неё детишек счастья и спокойствия, и — кто мог сказать об этом наверняка? — в этом наверняка имелась часть её неискупимой вины. Мальчик, который находился с Шисуи рядом, ещё не подрос настолько, чтобы считаться Миюки вполне разумным существом, тем не менее, он оглядывался кругом себя с таким любопытством, словно бы действительно хотел стать разумным в самом скором времени. Оба ребёнка вели себя так, словно бы их прислали помогать молодому полицейскому рядом, и Миюки нисколько не удивилась бы, узнав, что это правда. В клане Учиха тоже не хватало людей, и Фугаку-доно компенсировал недостаток служащих даже детьми и стариками. Больше всего на свете он боялся уронить свой авторитет в среде конохских благородных кланов, и Миюки смутно осознавала, почему. Стоило Учихам показать, что они не непоколебимы и тоже имеют слабости, тоже уязвлены прошедшими битвами и вымотаны — их сразу попытались бы уничтожить. Думать об этом, глядя в не по-детски грустные и умные глаза двух мальчиков рядом с самодовольным юным полицейским, было куда страшнее, чем наедине с собой и унылым потолком в комнате, что был заткан ночной тенью. Миюки даже вздрогнула от неожиданности и не изжитого страха, когда заметила на периферии зрения резкое движение. Она ухватилась за кунай, висевший на поясе, и ощутила знакомую резь в глазах: это автоматически проснулся её шаринган. Иногда Миюки казалось, что её собственные глаза живут отдельной от неё жизнью: они просыпались, когда Миюки испытывала неконтролируемый страх, даже если она и не собиралась активировать додзюцу. Частенько бывало так, что ей снились кошмары, и она подскакивала на постели, чувствуя пробуждение шарингана. А кошмары ей снились часто — почти каждую ночь в последнее время. Девочка уже почти вытащила кунай из ножен, как в голову ей тяжким молотом ударило осознание: никто не собирался нападать на неё. Шисуи, приткнувшийся рядом с молоденьким полицейским, весело махал ей рукой, обтянутой смешной толстой варежкой, и придерживал кончиками пальцев за плечо своего крохотного друга. Тот рассматривал Миюки так, что она начинала чувствовать себя редким экспонатом в музее. — Миюки-ане-сан! — кричал Шисуи, не прекращая сигнализировать ей рукой. — Ане-сан! Иди сюда! — Шисуи-кун, — замялась девочка, стараясь как можно аккуратнее скрыть своё угаснувшее намерение метнуть в мальчика кунай, — Шисуи-кун, у меня тут… я тут… не могу пока… Мальчик лукаво усмехнулся и приставил одну руку рупором к уху, словно бы намекая, что он понятия не имеет, что она хочет ему сказать. Однако улыбка, которую мальчик даже не пытался скрыть, сразу выдавала его маленькую хитрость. Шисуи, как Миюки слышала, был одним из лучших студентов в Академии, его считали гением и пророчили ему такое же славное будущее, как и его легендарному деду, Кагами Учихе. Кагами был одним из самых известных членов клана, он грозился со временем встать на одном уровне с Мадарой, которого так почитала старая Ай, но Кагами погиб на полях битв Второй Мировой, так и не реализовав всего своего сокрушительного потенциала. Фугаку-доно, заставший Кагами в самом расцвете сил, говорил, что не встречал другого такого мощного шиноби уровня Каге, который, однако, сам при этом Каге не являлся, и даже Ай весьма одобрительно отзывалась о покойном, хоть её весьма сложно было заставить похвалить даже собственного сына. Шисуи рос с пониманием того, что он — внук гения и обязан поддерживать славу именитого предка. Миюки нисколько не удивлялась старательности малыша: будь у неё хоть один такой же мощный прародитель, она не покидала бы тренировочных площадок. — Ане-е-са-а-ан! — растягивая это слово, кричал Шисуи и бешено размахивал рукой. Шапка смешно съехала с его головы на одно ухо, закрыв блестящий тёмный глаз, и рукав куртки, которая была несколько велика ему, скрыл маленькую ладошку. Миюки только усмехнулась, качая головой. Она считала себя уже практически полностью готовой к службе в АНБУ, но теперь понимала: это не так. Она по-прежнему не могла устоять перед очаровательной хитростью маленького Шисуи, — Шисуи, который почему-то напоминал ей сейчас Мэзэо. Это сходство казалось ей потрясающим, поразительным до боли в сердце — хотя любой мало-мальски здравомыслящий человек сразу заявил бы, что эти два мальчика ничуть между собой не схожи. Глубоко вздохнув, Миюки поправила свой жилет и решительно зашагала вперёд, к старательно приманивающему её Шисуи, который не уставал улыбаться и даже слегка подпрыгивать. Мальчик, стоявший рядом с ним, опустил голову и пристально смотрел на истоптанное снежное покрывало под своими ногами. Миюки с изумлением заметила, что у этого ребёнка одежда подобрана точь-в-точь по размеру. Это было странно даже для благородного клана вроде Учиха: девочка видела лишь старейшин, нарядившихся в подходящие для них зимние костюмы, остальным приходилось довольствоваться тем, что удавалось выторговать на рынке или получить любым иным способом — даже и незаконным. Говаривали, что некоторые особенно бесчестные ниндзя обворовывали проходящие мимо Скрытых Деревень торговые караваны и так получали для себя сезонное обмундирование, но слухи никак не получалось проверить. Мало кто интересовался, каким образом в магазинах появляются новые костюмы, а, обнаружив пятно крови на мехе, старательно отстирывал его, чтобы самому не подпасть под подозрение. Полиция Конохи заявляла, что усердно борется с мародёрством, однако караваны по-прежнему грабили, а зимняя униформа всё не переводилась на складах ушлых торговцев, волшебным образом появляясь среди запылившихся коробок, когда уже всё, казалось, было распродано жадно ревущей замёрзшей толпе. Стоило Миюки подойти к полицейскому и ребятишкам рядом с ним, как обрадованный Шисуи бросился вперёд с криком: — Ане-сан! Ну наконец-то! Пришла! — Конечно, пришла, Шисуи-кун, — ласково промолвила девочка, опустив ладонь на спутанные тёмные вихры мальчишки, что выбивались из-под съехавшей набок шапки. — Я, признаться, тоже по тебе ужасно скучала. Шисуи широко улыбнулся ей, подался вперёд и молча обхватил за талию, прижимаясь к ней, как к родному и близкому человеку. Миюки даже застыла на мгновение: ей казалось, сердце в её груди начинает биться быстро и горячо, а кровь безумными толчками движется по жилам. Уголки глаз её что-то защипало, в носу разлилась противная горечь — и она, дрогнув, поспешно опустила голову, прижимаясь к Шисуи в ответ так, чтобы её лица не было видно. Мальчик, который стоял с Шисуи рядом, и полицейский весьма успешно притворялись, будто бы рядом с ними не происходит ровным счётом ничего удивительного, и Миюки была им за это благодарна. Где-то вдалеке, на пустыре между старинными трёхэтажными домами, возведёнными Хаширамой Сенджу для своих соклановцев, ныне мёртвых, резвилась толпа взлохмаченной ребятни. Дети валялись в снегу и швырялись его плохо слепленными комками друг в друга, строили бастионы, укрываясь от обстрела беспощадного врага, кричали и хохотали, как обезумевшие. Несколько девочек, между которыми затесалось и несколько мальчиков лет трёх-четырёх, водили хоровод кругом уродливой снежной фигуры, лишённой каких-либо намёков на ноги, шею и лицо, и заводила компании, девочка с растрёпанными соломенно-жёлтыми косичками, кричала: — Споём Снежной Красавице песню! Давайте, придумываем слова на счёт «три», я первая! Чуть поодаль от Снежной Красавицы возвышался её собрат. В отличие от первой фигуры, эта имела не только ноги, напоминавшие столбы и расставленные чересчур далеко друг от друга, но и некое подобие лица: угольки вместо глаз, дырку, заменявшую нос и напоминавшую след от кулачного удара, и рот, роль которого блестяще исполнял гладкий камушек размером с ножны Миюки и расположенный так криво, что создавалось впечатление, будто снежный уродец над кем-то потешается. Голову чудовища украшала старинная повязка с обтрёпанными концами и ржавым протектором, на протекторе ещё можно было разобрать эмблему Ивагакуре. Посредине широченной груди чудовища ребята прилепили большой бумажный лист, слегка подрагивающий на слабом холодном ветру, и в центре листа была поставлена размазанная алая точка — центр мишени. Снежное страшилище служило тренировочным манекеном для вереницы учеников Академии и нескольких генинов, которые выстроились в колонну на расстоянии трёх или четырёх метров от скульптуры с деревянными кунаями и затупленными сюрикенами в руках. Как только один из ребят производил бросок, оставшиеся разражались порицающим свистом либо приветственными криками, а затем очередь смещалась, и игра возобновлялась. — Бей его! — подзуживал своих друзей длинноногий генин с яростно горящими глазами. — Бей гада! Но долго избиение не шло. Снежное чудовище погибло от одного меткого броска, что произвёл один из ребят — высокий плотный мальчик с тяжёлой нижней челюстью и мрачными глазами. В отличие от своих товарищей, он был одет не в слишком большую, а, наоборот, тесную для него одежду, которая так туго обтягивала мощное не по годам тело, что, казалось, достаточно одного глубокого вдоха, дабы разорвать её по швам. Мальчик тщательно прицелился и метнул свой кунай точно в центр мишени. Ребята кругом закричали было славу победителю, некоторые бросились танцевать победный танец — но в следующее мгновение все затихли. Пошатнувшись, колосс распался на две части. Верхняя: голова, похожая на ведро, и коротенькая бычья шея — разбились сразу же при столкновении с заснеженной землёй, но нижняя часть устояла. Над пустырём ненадолго повисло молчание. — Бей… его… — пробормотал ошарашенный генин, и через секунду его глаза налились решительной злобой. — Да, точно! — воскликнул он. — Бей! Не успел плотный мальчик сказать и слова в своё оправдание, хотя бы понять, что происходит, как воодушевлённая боевым азартом толпа ребятишек накинулась на него, повалила наземь и стала мутузить, ничего не объясняя. — Бей уродца! Бей! Бей! — подзуживал компанию длинноногий генин. Заслышав эти выкрики, Шисуи, как и его маленький товарищ, повернулись в сторону побоища. Мальчишки дрались уже не только с тем плотным ребёнком, но и друг с другом, а девочки, обступив свою Снежную Красавицу, нестройным хором визжали. Полицейский недовольно дёрнул верхней губой и пробормотал сквозь зубы: — Ну вот, опять они за своё взялись… — метнув короткий взгляд на Миюки, он сухо скомандовал: — Побудь здесь и проследи за толпой, а я угомоню этих… — снова скривившись, полицейский ринулся к ребятишкам с криками: — А ну, прекратить! Немедленно отошли друг от друга, выстроились в шеренгу и назвали свои имена и фамилии! Быстро! Миюки осталась одна на пересечении узкого проулка и длинной центральной улицы, недоумённо хлопая ресницами. Она шагала сюда с совсем иной целью и отнюдь не намеревалась задерживаться. Тем не менее, она не могла злиться, когда рядом с нею был Шисуи-кун. Глядя на этого мальчика, Миюки вспоминала себя, Мэзэо, Тоши, Мамору и их детские игры. В голову вползали щемящие сердце воспоминания о том, как они играли в прятки в тенистом дворе, разбивали коленки, хохотали до упада, рассказывали друг другу глупые детские страшилки и поедали конфеты из бездонного ведёрка Тоши. Тогда бабушка Ай, как Миюки сейчас казалось, была моложе и добрее, тогда ещё живы были её родители и родители мальчишек, ныне почти стёршиеся из памяти, да и вообще вся жизнь была намного проще, спокойнее и… понятнее. «Сейчас всё по-другому», — беззвучно сказала она себе, мягко отстраняя Шисуи от себя. Мальчик послушно встал с нею плечом к плечу, тоже осматривая улицу с таким вниманием, будто бы он всерьёз собирался помогать Миюки с наблюдением за прохожими. Людей становилось всё больше и больше, и их одинаковые облезлые шубы, ношеные жилеты и выцветшие шапки сливались в одно беспрестанно колеблющееся пятно, раздражающе мельтешащее перед глазами. Миюки сощурилась и тяжело вздохнула: иного выбора не было, ей необходимо было активировать шаринган. Снова знакомая боль пронзила её глаза, и она всмотрелась в толпу с усиленным вниманием. Теперь она отличала мужчин от женщин, детей — от стариков и даже могла определить, где сейчас находится полицейский. Тот уже прекратил драку сорванцов на пустыре и теперь отчитывал их, выстроив перед своим грозным взглядом в колонну. Зачинщики потасовки виновато крутили головами и что-то бормотали себе под нос, но Миюки была уверена, что ни один из мальчишек не раскаивается всерьёз в своём проступке. — Ане-сан, — послышался голос Шисуи, и девочка, вздрогнув, отвлеклась от раздумий. — Где ты пропадала всё это время… после войны? Хоть раз зашла бы к нам. Мы тебя очень ждали. — Не могла, — ответила Миюки, переключая внимание на гомонящую толпу, что сновала по улицам. — Почему? — въедливо осведомился Шисуи, и она брякнула, не подумав: — Много дел было. Мальчик чуть помолчал, задумчиво глядя перед собой. Помедлив с секунду, он негромко промолвил: — Знаешь, если бы ты хотела мне соврать, придумала бы более умную отговорку. — Надо же, — делано изумилась Миюки, — яйца курицу учат! Шисуи-кун, ты однозначно зазнался, — и она отвесила мальчишке внушительный щелчок, ткнув в лоб двумя пальцами, так, что ребёнок даже пошатнулся и начал потирать лоб, что-то бормоча себе под нос недовольным голосом. — Я всего лишь хотел сказать… что мы по тебе соскучились, — сорвав шапку, Шисуи стал бешено чесать слегка покрасневший лоб. — У тебя чудовищный удар, ане-сан… — Надень шапку, не то получишь такой же щелчок снова, — велела Миюки, не отрываясь от лицезрения улицы. — Видишь ведь, я немного занята… не знаю, сколько ещё времени мне придётся тут торчать, но пока я не могу с тобой поболтать. — А когда Хоши-сан вернётся? — требовательно осведомился мальчик, тотчас натянув шапку на голову. — А когда он вернётся, я отправлюсь по своим делам, — тотчас же заявила Миюки, — но, обещаю, вечером я загляну к тебе и к твоему брату, — она кивнула в сторону молчаливого мальчишки, рассматривающего грязные следы чужих сандалий на плотном белом покрывале снега. — Странно, как это я могла пропустить рождение твоего брата?.. Это очень грубо и глупо с моей стороны… стыдно, очень стыдно. Шисуи хихикнул и прижал руку ко рту, его глаза весело засверкали. — Чего это ты такой радостный? — изумилась Миюки. — Это не мой брат, Миюки-чан, — хмыкнул мальчик, — ну, не родной брат, то есть… но Итачи-кун мне, наверное, как для… — он запнулся и тотчас же скованно хмыкнул: — как отото, в смысле. В течение нескольких мгновений Миюки безразлично сновала взглядом по морю движущихся туда-сюда человеческих фигур — и лишь по прошествии некоторого времени, озарённая пониманием, воскликнула: — Итачи… кун?! Круто повернувшись, она впилась в безучастного мальчика пытливым взглядом. Тот стоял рядом с нею, рассматривая её безо всякого страха в блестящих тёмных глазах и сохраняя молчание. Миюки медленно повернулась в сторону безудержно улыбающегося Шисуи и пробормотала: — Так это… что это получается-то… Итачи-кун — это тот самый младенец, который ещё у Микото-сан родился, когда… — она умолкла, снова повернулась к молчаливо изучавшему её Итачи и потрясённо воскликнула: — Итачи-кун! — Да, это я, — тихо и спокойно подтвердил мальчик, нисколько не удивившись столь бурной реакции. Миюки выпрямилась, поворачиваясь к снующей по улицам толпе, и выдохнула с потрясением в охрипшем голосе: — Никогда не думала, что время так быстро проходит. Надо же, он уже ходит! И разговаривает!.. — И понимает почти всё, что ты говоришь, ане-сан, — с усмешкой добавил Шисуи. — Микото-сан и Фугаку-доно отправились на малый совет клана и попросили меня, чтобы я присмотрел за Итачи немного. Он уже многому научился. Миюки, устремив рассеянный взгляд на крышу одного из домов, усыпанную снегом, молча качала головой и пыталась прийти в себя. Она не замечала, как пролетают дни, складывающиеся в месяцы, как месяцы перетекают в годы. Когда война подхватила и закружила их, едва ставших чуунинами, Миюки и вовсе перестала замечать, как проходит время. Для неё стало величайшим удивлением осознать, что Шисуи теперь учится в Академии, которую она сама, казалось, едва успела окончить, что Итачи, ещё недавно младенец, лежавший в люльке, теперь стоит позади неё и смотрит ей в спину тускло блестящими тёмными глазами. Эти дети пережили войну, как и она, они тоже наверняка дрожали в своих комнатах, когда родители, уходя, говорили им: Оставайся внутри. Что бы ни случилось, сиди здесь и никуда не убегай! И они слушались наказов родителей, они оставались в спальнях, наверняка молились всем богам, о каких знали, или же вовсе не упоминали богов, просто просили, не зная, кого именно: Пусть они вернутся. Пожалуйста, пусть они вернутся живыми и здоровыми! И их родители возвращались — целыми, невредимыми, готовыми сражаться и дальше, если будет нужно. И Миюки до сих пор не могла понять, почему, отчего вышло так, что отец и мать Шисуи живы, но её мать и отец — нет. Ей хотелось задать себе бессмысленный вопрос, в котором горечь преобладала над желанием узнать ответ: «Неужели я плохо молилась? Или это судьба… судьба распорядилась, чтобы они погибли?» Много лет миновало с тех пор, как бабушка Ай вошла в комнату Миюки с плотно стиснутыми бледными губами, со слабой тенью горечи в тёмных глазах, и сказала: «Мужайся», — глухим торжественным голосом, а девочке временами всё равно чудилось, будто прошло не более года. Свыкнуться с потерей сокомандников, как ни странно, оказалось легче. — Ты свободна, — глухо объявил подошедший полицейский. — Можешь идти. Миюки присела в почтительном поклоне. — Благодарю Вас, Хоши-сан, — церемонно ответила она. — Удачи на посту! — Подожди! — остановил её резкий вопрос, и девочка замерла на полушаге. — Куда ты направляешься? Не оборачиваясь, Миюки с милейшей улыбкой, точно приклеенной к лицу, ответила: — Хотела пообщаться с одной своей старой знакомой из гражданских. Вас это и впрямь так интересует? И, не дождавшись ответа, девочка целеустремлённо двинулась прочь, оставляя за своей спиной недоумённо хлопающего ресницами Шисуи-куна, ко всему безразличного Итачи-куна и полицейского, которого, разумеется, совершенно не интересовали глупые женские беседы. Только полицейский не знал, что ему солгали.

***

Миновав несколько хитро закрученных поворотов улицы, Миюки замедлила шаг и аккуратно оглянулась через плечо. Никто за нею не следил. Здесь, в едва живом проулочке, было куда меньше людей, но больше движения: промежутки между домами были такими узкими, что прохожие поневоле сталкивались плечами, цеплялись за камни, выступающие из стен, или прижимались к ним, чтобы не быть снесёнными общей лавиной, движущейся в строго определённом направлении — прочь из проулка, к свету и шуму центральной улицы Конохи. Миюки пришлось изрядно попотеть, чтобы пробиться к интересующему её приземистому строению, которое отдалённо напоминало прижавшуюся к земле жабу с раздутым чудовищным горлом — в этом здании и жил сейчас отвергнутый кланом Тоши, за которым денно и нощно присматривала госпожа Хоно. Навещать мальчика никто не запрещал, но Миюки знала, что её посещения, если станут известны старейшинам, вызовут среди Учих волну негодования, а она не могла рисковать изрядно подмоченной репутацией семьи. Поэтому девочка старалась вести себя как можно незаметнее и прокрадываться к дому Тоши лёгкой неуловимой тенью, на которую никто не обращал внимания. Озабоченные женщины, зябко передёргивая плечами, кричали хриплыми голосами, мужчины ругались друг с другом поодаль от мостовой, по которой катилась побитого вида тележка с псевдотёплыми вещами, производимыми ушлыми портными в самой деревне или же завозимыми из других поселений, которые, однако, сами не могли и не умели создать нечто по-настоящему надёжное. Хотя жилеты требовалось надевать в количестве трёх штук одновременно, дабы согреться, а сапоги разваливались на ногах после двух месяцев носки, люди, однако, готовы были платить и за это, лишь бы не мучиться от неукротимо подступающего холода. На глазах у Миюки плотная толпа прохожих, завидев тележку, обступила её и стала бешено размахивать руками. Лошади встали, а погонщик недоумённо завертел головой, на всякий случай вооружившись хлыстом. Глаза у жителей деревни были злые и голодные, казалось, что за одежду они разорвут в клочья любого, кто осмелится им помешать. — Стой! Останавливайся! — вопили женщины. — Отдавай одежду, не то пожалеешь! — вторили им мужчины, потрясая кулаками. Несколько тощих парнишек схватили телегу за борта и стали бешено раскачивать её из стороны в сторону, пока старики ловко выпрягали волнующихся лошадей. — Отдавай! Отдавай! — смутным хором кричали люди на улице. Воспользовавшись шумихой, Миюки аккуратно взобралась на низкое крылечко дома, прильнула спиной к шершавой двери и пару раз стукнула кулаком о дерево. Возле повозки поднялся невообразимый шум, казалось, что стая прожорливых чаек напала на выброшенную на берег рыбину и теперь рвёт её, ещё живую, на куски. Погонщика уже стащили с козел и швырнули прочь от телеги; волнующаяся толпа жадными руками сорвала рогожу и стала растаскивать спрятанные на дне вещи. «Ещё пара секунд — и сюда точно придут полицейские», — с внезапным колющим сердце страхом сообразила Миюки и, повернувшись к двери лицом, забарабанила по дереву ещё отчаяннее. — Моё! Отдай! Моё-о! — истерично визжала патлатая худая женщина, вырывая детские сапожки из рук товарки. Теперь люди дрались уже не за товар, а друг с другом. Погонщик, прикрывая лицо шапкой, осторожно полз прочь, притворяясь несуществующим, как только общий шум становился хотя бы немного тише. Женщины царапали друг дружке лица и рвали волосы, мужчины сошлись на кулаках, старики скрещивали клюки, как мечи. В эпицентре шума и волнения Миюки, дрожащая от страха у двери, услышала, как распахнулись ставни одного из окошек. В проём выглянула госпожа Хоно: растрёпанная и бледная, она ничего не сказала и тут же спряталась внутри. «Неужели она меня бросит?!» — с ужасом подумала Миюки, обхватив себя за трясущиеся плечи. Но тут сзади неё что-то дёрнулось — и надёжное дерево двери, на которую она опиралась, исчезло. Не удержав равновесия, девочка кубарем влетела в натопленную прихожую, и весь мир как будто перекувыркнулся у неё перед глазами. В падении Миюки успела издать сдавленный вопль, сгруппироваться и заметить госпожу Хоно, которая захлопнула дверь так стремительно, как будто бы боялась, что безумствующая на улице толпа может вломиться в дом. С неожиданной дрожью в сердце Миюки поняла, что такой вариант развития событий тоже вполне вероятен: в ослеплении ярости люди не чувствовали стыда даже за самые жуткие свои поступки, женщина-ирьенин и слепой беспомощный мальчик не остановили бы их, если бы они посчитали, что в доме есть тёплая одежда. Миюки поспешно выпрямилась и выхватила из ножен кунай — на всякий случай. Госпожа Хоно, стоящая рядом с ней, упёрла руки в бока, её лицо было искажено гневом, а грудь тяжело вздымалась. — Совсем с ума сошла? — резко спросила она. — Ты чего сюда вообще пришла? Не видишь, какой ужас на улицах творится?! — Я именно поэтому сюда и пришла! — в тон женщине ответила Миюки и, чуть подумав, добавила: — госпожа Хоно. Женщина отвернулась и деловито стала задвигать все засовы на двери. Когда с этим было покончено, она снова встала к Миюки лицом и тяжело засопела носом; девочка поёжилась, приподнимая кверху плечи. — Ты что, не слышала меня? — Хоно сжала кулаки и забродила по прихожей, сердито оправляя свой испачканный в муке передник: очевидно, перед приходом Миюки она вовсю готовила. — Тебе тут нечего делать! С твоим братом всё в порядке, а вот с тобой явно не будет, когда ты пойдёшь домой! Миюки обвела взглядом молчащее помещение и заметила: — Я могу остаться здесь на ночь. Бабушка не заметит, а я давно уже не видела Тоши… — Исключено, — тотчас отрезала Хоно, — я не имела права вообще позволять тебе сюда приходить, а если ещё и разрешу заночевать… — она помотала головой. — Нет! — Хорошо, — начиная закипать, согласилась Миюки, — тогда давайте спросим самого Тоши, чего хочет он. Хоно спокойно выдержала прямой взгляд девочки и промолвила: — Исключено. Я дала Тоши сильное снотворное: он не мог вздремнуть уже четыре ночи подряд. С другой стороны, хорошо, что он пока без сознания и ведать не ведает, что творится прямо за окном его спальни… — в глазах Хоно мелькнула тоска. — Пойдём на кухню. Стекло затемнено, поэтому мы сможем пронаблюдать за ситуацией. Полиция обязательно разгонит этих ненормальных. — Разумеется, — вежливо поддакнула Миюки. Вспомнив о хмуром молодом полицейском на переплетении двух улиц и о сопровождающих его Итачи и Шисуи, она ощутила болезненный укол страха. Пусть бесновавшиеся на улице люди и не были шиноби, всем своим скопом они могли стать для двух мальчишек реальной угрозой. Осторожно ступая по скрипучим половицам, Хоно, а затем и Миюки, прокрались из прихожей в ветвистый коридорчик, а оттуда — на уютную светлую кухоньку, наполненную теплом, которое исходило от включенной плиты. Хоно всплеснула руками и тотчас же бросилась к прибору, едва не сбив гостью с ног. — Чёрт побери, совсем забыла! — воскликнула женщина и захлопотала кругом плиты. — Садись, Миюки, но не выпачкайся в муке, я тут немного кашеварила, как видишь… Девочка обошла по кругу четырёхугольный низенький столик, на котором была распластана белая громада теста в окружении мучного вала, и скромно присела на циновку, постеленную около ласково ворчащего холодильника. Хоно открыла настенные шкафчики и принялась возиться внутри, переставляя многочисленные баночки со специями и приправами. — Здесь жить нельзя, — сказала Миюки, скрещивая ноги, — опасное место. — Нормальное, — отмахнулась Хоно, — уж куда лучше, чем под священным деревом… Уловив в словах женщины язвительный намёк, Миюки прикусила губу и умолкла — но ненадолго. — Тоши не должен здесь оставаться, — повторила она, — сегодня эти люди на улицах кричат, а если завтра они пойдут штурмовать дома? Плечи госпожи Хоно вздрогнули, и Миюки поняла, что та уже думала о такой возможности с нескрываемым ужасом. Тем не менее, женщина отрезала с истинно учиховским самомнением: — Я никогда не боялась гражданских и не буду. Тоши со мной, и он в безопасности. — Но ведь он может вернуться, — подавшись вперёд, выдохнула Миюки. На улице плескался затихающий рёв толпы. Перевернув телегу и растащив все вещи, гражданские продолжили драться друг с другом. В эпицентр битвы, не останавливаясь и никого не предупреждая, рванулось шестнадцать взрослых полицейских с жёсткими лицами, и крики боли и ярости наполнили улицу. Учихи безжалостно выкручивали буянам руки, сгибали их пополам, связывали и отшвыривали прочь, где более молодые полицейские поднимали людей на ноги и оперативно выстраивали в колонну по двое. Госпожа Хоно захлопнула шкафчик, обернулась и аккуратно присела за стол, ненароком стряхнув к себе на колени новую порцию муки. В её глазах мерцал молчаливый вопрос. Миюки качнулась вперёд, переплетая пальцы, и быстро заговорила, стараясь, чтобы каждое слово звучало чётко: — Поверьте, это действительно возможно! Если Тоши получит шаринган, хотя бы один-единственный шаринган, он… Госпожа Хоно медленно подняла руку, и Миюки, тяжело дыша, умолкла. Ей казалось, что она пробежала, не останавливаясь, несколько километров кряду, и в груди её почему-то нарастала неконтролируемая паника. Госпожа Хоно выждала мгновение, затем медленно опустила руку и деликатно кашлянула в кулак. — А теперь, — тихо промолвила она, — позволь высказаться мне. Я знаю, что ты хочешь предложить, я же присутствую на собраниях клана… Пропустив очередную язвительную подколку мимо ушей, Миюки только сдержанно кивнула. — И я не считаю план, предложенный Ивао и его племянником, хорошим, — гулко промолвила женщина. Миюки подскочила на циновке, упираясь раскрытыми ладонями в пол, и против своей воли сорвалась на возмущённый крик: — Но почему? Какаши не Учиха, он вообще не должен владеть шаринганом! Зачем ему чужой глаз, у него есть один свой! А Тоши… Тоши должен иметь шаринган, и если мы вернём ему глаз, то он сможет снова быть шиноби! Он снова будет жить со мной и с бабушкой, он будет счастливым! Хоно вонзилась в Миюки ледяным злым взглядом. — То есть, ты считаешь, что жизнь наёмного убийцы так хороша, что любой, кто её ведёт, может быть довольным? Радостным? Так? Миюки поёжилась, невольно усаживаясь на циновку снова и скрещивая ноги. Почему-то взор госпожи Хоно показался ей пронзительным и злым, как у разгневанной бабушки Ай или недовольной Кушины-сенсея. — Нет… — промолвила девочка, потупляя голову, — нет, но… — Неужели ты не уважаешь волю своего друга? — шёпотом спросила госпожа Хоно, налегая внушительным бюстом на стол и окидывая Миюки недобрым взглядом. — Так хочешь нарушить его последний завет? — Но если бы у Обито было больше времени, он обязательно бы… Собственные слова показались Миюки настолько бесполезными и настолько жалкими, что она умолкла, не договорив. Госпожа Хоно торжественно выпрямилась и тоже замолчала, устремив вдаль ничего не выражающий взгляд. Бунтовщики за окном были изловлены, телега возвратилась в прежнее положение, и на дно её полицейские побросали без разбору отобранные у буянов вещи. Погонщик, дрожа, опуская взгляд и почёсывая красные волосатые руки, заполз на козлы. В руки ему всунули вожжи и хлыст, лошадей загнали в упряжь снова, и телега, подпрыгивая и трясясь на мостовой, будто бы от ужаса, покатилась прочь с максимально возможной для себя скоростью. — А ну, пошли! — прорычал начальник полицейского отряда, и колонну присмиревших буянов погнали прочь — на беспощадные разбирательства в участке. Госпожа Хоно вновь взглянула на Миюки и коротко спросила: — Ну, и что ты решила? Девочка решительно встретилась с женщиной взором и промолвила: — Я всё равно верну Тоши зрение. Обязательно. Хоно только вздохнула и рассеянно отряхнула передник. — Глупая… глупая девчонка ты, Миюки. — Я знаю, — с понимающей улыбкой ответила та.