Ледяная душа

Первое столкновение Миюки перенесла с трудом. Мичи с такой яростью налёг на свой кунай, когда блестящие лезвия встретились и перекрестились, что она едва сумела устоять на ногах и не прогнуться под чудовищным давлением своего противника. Прищуренные глаза бывшего АНБУ сверкали яростью и жаждой мести, он сипел, хрипел и как будто бы переносил на руку с кунаем весь свой вес, вдавливая, вжимая Миюки в растрескавшуюся, дрожащую землю. «Долго я его не удержу», — сообразила девочка. Глаза Мичи сверкали тёмным торжеством и неугасимой ненавистью. Подавшись назад, Миюки опёрлась на чуть трясущуюся правую ногу, рванула руку с кунаем назад и проворно отскочила назад. Кунай Мичи сверкнул совсем близко от её лица, срезав длинную прядь волос, её взор снова скрестился с безумным злым взором мужчины. Миюки с трудом затормозила, опустив свободную руку и прижав её к земле, концы обмотанного кругом шеи лёгкого шарфа взметнулись вверх — и Мичи ловким броском сюрикенов пригвоздил ткань к разломанному стволу дерева. «Плохо дело!» — мелькнула испуганная мысль в голове Миюки. Руки Мичи уже проворно складывали знакомые печати, и она холодела изнутри, понимая, какую технику к ней хотят применить. «Я не сдамся!» Взмахнув кунаем, Миюки просунула его под ткань и резко потянула влево, почти вплотную прижимая острое лезвие к шее, под которой тревожно пульсировала жилка. Обрывки ткани осыпались на землю, один из клочков затерялся в глубокой трещине, исчез под упавшими на него комочками тёмной липкой почвы. Миюки пригнулась, и мощное земляное копьё пробило дерево у неё над головой, разбросав обломки коры в разные стороны. Она прищурилась, прижала к лицу руки, закрывая глаза: куски дерева больно резали её кожу. Мичи выпрямился, недоумённо похлопав глазами. Над его рукой всё ещё можно было, используя шаринган, рассмотреть слабое синеватое сияние чакры. Миюки отскочила ещё дальше, торопливо сбрасывая с плеч ничтожные остатки шарфа: теперь он был совершенно бесполезен. Неожиданно Миюки обнаружила, что куртка ей также мешает. Ловкими движениями она высвободила руки из просторных рукавов, прогнулась в спине, и одежда соскользнула с её плеч, неровным комком ткани обрушившись к ногам. Мичи, решительно отряхивая руки, приближался к ней, снова концентрируя чакру в ладонях, его губы слегка подрагивали, и глаза сумрачно сверкали. — Хватит убегать! Сражайся! — трубно возвестил он. «А я и сражаюсь!» — мысленно огрызнулась Миюки. Тем не менее, бросаться в бой она не собиралась. Девочка чувствовала, что чакры у неё сейчас ещё меньше, чем обычно, и боль в обожжённом горле, а также дрожь в коленях и пальцах только усиливалась от прилагаемых усилий. Миюки бросилась бежать кругом Мичи, держа его в поле зрения с помощью активированного шарингана. Ноги тряслись, но руки постепенно наливались силой, а в груди распространялось нежное живительное тепло: признак медленного возвращения необходимой энергии. «Я должна заманить его в ловушку!» Миюки подпрыгнула, ускользая от очередной порции сюрикенов, и те, просвистев в воздухе, прошили насквозь растущие поодаль деревья: очевидно, Мичи окутал металл своей чакрой, чтобы увеличить мощность и дальность броска. «Надо было и мне поучиться такому у Минато-сенсея, когда учитель Кушина предлагала к нему отправиться…» — Миюки закусила губу, мысленно чертыхнувшись и выругав себя за идиотское детское упрямство. Минато и Кушина не были виноваты в том, что произошло с дорогими для неё людьми, они прилагали все усилия к тому, чтобы уберечь хотя бы её и Какаши — но они оба были настолько глупы и узколобы, что все попытки себе помочь воспринимали в штыки. Сейчас собственное безрассудство выходило Миюки боком: она понимала, что на данной стадии боя может отбиваться от Мичи исключительно с помощью кунаев и сюрикенов, но приблизиться на оптимальное для себя расстояние не могла: противник метал снаряды куда искуснее и дальше, она не могла рисковать. «Он обещал отпустить Асуму и Анко, — облизнув пересохшие губы, сказала себе Миюки, — обещал сделать это, потому что он честный ниндзя и мужчина, который держит своё слово. Глупо верить обещаниям отступника, конечно, но я уверена, что Мичи не станет меня обманывать. Стало быть, я должна приложить максимум усилий к тому, чтобы выиграть… чтобы победить его! Но… может быть… может быть, я смогу одолеть Мичи, даже не убивая его?! Потом об этом подумаешь!» — решительно приказала себе девочка и снова с потрясающей ловкостью уклонилась от дзюцу соперника: долгие утомительные тренировки ради вступления в ряды АНБУ дали свои плоды, наконец. — Сколько ты будешь бегать от меня? — Мичи взмахнул рукой, выпуская из рукава тугую струю шипящей воды. Миюки склонилась к земле, откатилась в сторону и, не глядя, зацепилась за ветку поваленного дерева. Бурный поток воды промчался мимо, обдав девочку холодной свежестью, гулкий рокот заполнил её уши, и несколько прохладных капель упало на лицо и оголившиеся руки. Краем глаза Миюки заметила, что волна подхватила и унесла в неизвестность её брошенную куртку и остатки шарфа. «Замёрзну насмерть, пока буду добираться до Страны Железа», — проскочила в голове глупая мысль. Миюки поспешно вскочила на ноги и сунула руки в подсумки. Судя по ощущениям, внутри находилось не меньше десятка кунаев и сюрикенов против обычных двадцати. Арсенал её стремительно истощался, равно как и силы: каждый новый прыжок и немыслимый акробатический трюк вызывал трепет в обессиленных мышцах. Поддержание шарингана в активированном состоянии также требовало больших затрат энергии: не только духовной, но даже и физической. Миюки боялась, что ей не хватит сил выстоять против Мичи, что у неё не получится даже проиграть достойно. «Я должна… должна победить!» — яростно подумала Миюки. Резко зашуршали сминаемые ветки. Щепки полетели во все стороны, когда Мичи снова применил свою технику: на этот раз она даже не сумела увернуться так, чтобы не быть задетой, и обломки коры сорвали лохмотья ткани с её предплечий. Миюки тяжело дышала, руки её висели, словно безжизненные плети, и резкая боль пронзала глаза, откатываясь к вискам, между которых как будто бы что-то шумело. «Всё-таки… я всё-таки должна защищаться!» Всё её существо бешено противилось тому, чтобы применить обжигающую горло технику Катона. Стоило лишь подумать о применении дзюцу, как старая боль как будто снова стреляла в тканях, задевала нёбо. Но скользящим взглядом Миюки подцепляла Анко и Асуму, связанных, обездвиженных и беспомощных, находящихся под караулом жены Мичи поодаль от места сражения, и желание защитить своих подчинённых перевешивало протестующе вопящий инстинкт самосохранения. «Никто из важных для меня людей больше не умрёт у меня на глазах. Теперь меня защищать некому!.. — носились спутанные мысли в её голове. — Никто из тех, кто мне дорог, не умрёт! Никто… никто из тех, кем я дорожу, не умрёт… не умрёт… ни за что! Мама и папа… Обито… Иошито… Рин… Мэзэо… Я не могу позволить, чтобы все ваши жертвы оказались напрасными. Я не могу позволить, чтобы вы пожертвовали собой напрасно! Я знаю, вы точно хотели всем, кто вам близок, лучшей жизни, и поэтому я стану сражаться так, как будто бы у меня неисчерпаемы силы! Пусть даже я здесь и погибну, я убью Мичи!» Ослепляющий взор огненный шар сорвался с её губ. Миюки закашлялась, прикрывая глаза от острой колющей боли. Казалось, будто бы в горло ей натолкали изрядную порцию мелко покрошенного стекла, будто бы перед глазами сейчас взорвалось крупное светило. Она пошатнулась, инстинктивно прижимая руку к нижней челюсти, скользнула мокрыми холодными пальцами по ключицам и отступила на пару шагов назад. Мичи снова сложил печати. Над головой его тотчас воздвигся, бешено мотая уродливой головой, впечатляющих размеров водяной дракон. Жёлтые глаза мифического чудовища пристально уставились на Миюки, и она содрогнулась: казалось, что монстр видит её насквозь. Пасть дракона распахнулась, и на землю излилась ревущая водяная стена, плотная, холодная и неукротимо бурная. «Огненный шар! Ещё раз! Ещё!» Миюки решительно складывала печати раз за разом, не позволяя себе остановиться, не делая ни малейшей паузы. Снова и снова мучительная боль скручивала горло, кровь проступала в уголках губ. Один ярко-красный шар, едва сформировавшись в воздухе, с боевым шипением вспорол надвигавшуюся водяную волну. Та словно бы сжалась, но не остановилась. Второй шар, насыщенно-оранжевый, столкнулся с техникой Мичи с левого фланга — и волны снова как будто съёжились. Тем не менее, воды продолжали подступать, и Миюки уже чувствовала враждебное холодное дыхание на своей вспотевшей от волнения коже. Ослепляющая боль скрутилась в вязкий комок где-то в центре горла, и Миюки сложилась пополам, прижимая к груди голову. В голове стало совершенно пусто, вертелась лишь одна мысль: «Спасите меня! Пожалуйста!» Третий шар решительно вонзился в водяную стену, как будто разрезая её напополам — и жар окутал соперников, мгновенно слизывая пристывшие к их коже и одежде влажные капельки. Миюки приоткрыла слезящиеся глаза и тут же, подчиняясь старинным инстинктам самосохранения, отпрыгнула прочь. Мичи напротив неё уже выпрямился, неумолимо стиснув в руке несколько кунаев. Его глаза кровожадно загорелись. Он не произнёс ни слова, он не выдал себя даже жестом или косым взглядом: только шаринган Миюки смог уловить мимолётное движение и классифицировать его как явно опасное. Просвистев над её головой, кунаи воткнулись в дерево у неё за спиной, и девочка сразу же отшатнулась в сторону. Она не видела, как падал мощный ствол, шумящий ветвями, но чувствовала проходящуюся по земле долгую затихающую дрожь, которая по прошествии нескольких мгновений усилилась: Мичи снова применил своё фирменное дзюцу. «Если я не войду с ним в прямое столкновение, Асума и Анко могут пострадать, — лихорадочно подумала Миюки, осматриваясь, — но что я могу? Он бывший АНБУ, уверена, что его ранг нукенина не ниже «А», а, быть может, даже и «S»! Я ничего о нём не знаю! Тогда, когда мы дрались с ним впятером, мы и то ничего не могли сделать, он и от Минато-сенсея умудрился сбежать, хотя Минато-сенсей раз в десять сильнее меня сейчас! Но я обязана победить, как угодно, обязана, иначе он просто-напросто всех нас перережет…» В голове неожиданно сверкнула давно похороненная мысль, которую туда вложила Кушина-сенсей, тренировавшая свою команду перед началом испытаний на звание чуунина. «Если противник намного более могучий ниндзя, чем ты, — говорила Кушина, значительно приподнимая кверху большой палец, — это не значит, что его нельзя одолеть. Просто тебе необходимо нащупать его слабые места и воспользоваться хитростью, даттебане. Зачастую самые мощные шиноби — самые недальновидные, потому что им не надо разрабатывать стратегию и создавать несколько планов действий. Достаточно сыграть не по сценарию всего разок, чтобы сбить противника с толку, а когда противник растерян — он уже практически тёпленький, даттебане!» Миюки сложила печать, загораживая себя водной стеной, сквозь которую опутанные взрывпечатями кунаи Мичи пройти не смогли, и задумалась так серьёзно, как это позволяла сделать обстановка. «Где его слабости? Как мне их обнаружить?» Перекатившись по земле, она с трудом избежала столкновения с уродливой мордой вновь появившегося водяного дракона. Чудовище попробовало подцепить Миюки своими острыми зубищами, проткнуть насквозь, но она, улёгшись на спину, запустила точно в раззявленную пасть несколькими огненными шарами. Не глядя, что случится дальше, девочка поспешно вскочила и опять кинулась бежать, свободной левой рукой вытирая с губ кровь. Саднящая, рвущая боль в горле затуманивала сознание, не позволяя мыслить рационально. Мичи деактивировал технику, едва почувствовал, что она бесполезна, и сразу же задействовал другую: из-под земли опять полезли, напирая друг на друга, каменные пики с игольно-острыми кончиками. Миюки металась между них, с помощью шарингана отслеживая каждую новую, и старалась одновременно с этим не упускать противника из поля зрения. Усложняя ей задачу, он бросался в неё сюрикенами и кунаями, которые, конечно же, были снабжены печатями, а она только и могла, что уклоняться и уповать на силу своего додзюцу. Но, судя по сильной рези в глазах и мучительной, резко стреляющей боли в затылке, ей не удалось бы использовать шаринган так долго, как она этого хотела. «Почему он не нападает на меня, когда я так беззащитна? — напряжённо раздумывала девочка, и голова от серьёзных мыслей начинала болеть ещё сильнее. — Почему? Он отличный боец на ближних дистанциях, я убедилась в этом уже дважды: тогда, с ребятами, и в нашем нынешнем бою, когда он напролом кинулся ко мне и едва не перерезал горло своим кунаем… Он не применял никаких дзюцу, а ведь мог бы! Он был ослеплён яростью? Хотел лично пустить мне кровь? Быстро закончить бой? Нет, нет, всё не поэтому. Да, он ненавидит меня и считает, что его чувства вполне справедливы, но он не стал бы поддаваться ослеплению чувств. Он служил в АНБУ, был личным телохранителем Цучикаге. Из АНБУ выбивают всякие намёки на эмоции. Если бы он хотел отрубить мне голову, пронзить моё сердце или горло, он продолжал бы сражаться в ближнем бою и сейчас. Но он почему-то использует только дальнобойные дзюцу или бросается сюрикенами и кунаями, как будто бы у него нет совершенно никаких сил для того, чтобы вступать в ближний бой, как будто бы он знает, что я даже в таком состоянии легко у него выиграю. Если бы он хотел разобраться по-быстрому, он активировал бы ту же технику, что и его дочь, этого чудовищного земляного червя, который пожирает всю чакру своего владельца. Даже если чакры у него и не останется, он по-прежнему будет на ногах, пусть и усталости добавится, но физическая сила его никуда не денется! Он по-прежнему будет иметь надо мной преимущество в силе, скорости и опыте, так почему же… Может, он просто не в состоянии использовать червя? Или же…» Поражённая своей догадкой, Миюки слегка дрогнула и потому чуть было не пропустила убийственный сюрикен, просвистевший с плотоядным звуком буквально в паре миллиметров от её пышущей жаром щеки. Девочка быстро пригнулась, склоняя голову, и снова всмотрелась в Мичи исподлобья. В его правой руке на сей раз был зажат кунай, а губы слегка вздрагивали. «Кажется это мне, или его лицо действительно стало бледнее?» Додзюцу подсказало: кунай нацелен вовсе не в неё, а в каменную пику у неё за спиной, чтобы та, обрушившись, придавила Миюки и позволила Мичи добить её собственными руками. Но девочка разрушила планы соперника, легко вскочив на соседнюю пику. Оттуда Мичи был виден ей, как на ладони, и казался смешно маленьким, будто бы крошечный ребёнок. Это казалось и смешным, и странным одновременно, ведь в действительности Мичи был высоким и сильным мужчиной с решительно расправленными плечами и гордо сверкающими глазами — однако с высоты и он обращался в обычного человека, одержимого своими страстями и своей невысказанной болью. «И впрямь так, — поняла Миюки, присмотревшись, — я не ошиблась, он действительно побледнел… и у него дрожат колени. Неужели он вымотался?» Эта догадка показалась ей в какой-то степени кощунственной. Она понимала, что её силы заметно уступают силам противника, и ей казалось странным само предположение, будто бы Мичи способен устать в бою с нею. Казалось, такое вообще невозможно. «АНБУ тоже люди, — снова послышался в её подсознании слабый голос Кушины-сенсея. — Если ты хочешь вступить туда, тебе придётся стать сильнее и холоднее, однако ты никогда не сумеешь избавиться от своих воспоминаний». «Нет! К чему это сейчас?! О чём я вообще, чёрт побери, думаю, я должна убить Мичи! — Миюки порывисто закусила губу и перепрыгнула на другую пику, прежде чем убийственная водяная волна успела снести её на землю. Как она могла видеть, соперник её тоже взбирался на застывший гребень напротив, сконцентрировав чакру в ногах, причём он передвигался куда быстрее, чем обычный ниндзя. — Но у него как будто бы вообще нет слабых мест!» Наудачу она высвободила из подсумка несколько кунаев и швырнула ими в бегущего человека. Следуя советам бабушки Ай, Миюки метила в коленные чашечки и сухожилия. Слова старухи, как и слова Кушины-сенсея, далёким эхом звенели где-то у неё на задворках сознания: «Когда ещё шли долгие войны между нами и Сенджу, мы использовали любые техники, лишь бы выжить и остаться здоровыми. Я помню, что однажды мне пришлось лишить своего врага ног, прежде чем встать и отсечь ему голову. Если вдруг окажешься под противником, Миюки, дроби коленные чашечки и режь сухожилия. Тот, кто получил такую травму, сразу перестаёт быть тебе достойным соперником». Мичи, очевидно, знал об опасности, которую представляли такие травмы, поэтому он даже снизил скорость, лишь бы успеть отбить все летящие в него кунаи. Миюки прищурилась, с повышенным вниманием всматриваясь в своего соперника и концентрируя всё внимание на его лице, а в особенности — на блёклых, сжатых в ниточку губах и волевом подбородке, который почему-то был запачкан кровью. «Я не наносила никаких повреждений его внутренним органам, — озадаченно подумала девочка. — Значит, он не кашляет кровью, он просто прикусил губу так, что добрался до мяса, но зачем? Неужели и впрямь он вымотался? Это точно не игра? Точно не попытка вынудить меня на ближний бой? Я должна принять правильное решение. Если я ошибусь и полезу драться на коротких дистанциях, а он окажется бодрым и здоровым, я, со своим уровнем тайдзюцу, гарантированно погибну. Но если я останусь здесь и буду только уклоняться и бегать от него, он всё равно меня убьёт!» Миюки сконцентрировала чакру в груди. Каждый вдох давался ей с трудом, сознание помутилось ещё сильнее, чем раньше. Теперь она плохо осознавала, где вообще находится и что делает, земля представлялась ей мутным и бесконечно далёким тёмным одеялом, плавающим в серой воде. Резь в глазах была такой мучительной и сильной, что через край века неудержимо лились слёзы, которые, кажется, теперь, из-за перенапряжения, были кровавыми. Миюки не стала убеждать себя в этом и решительнее стиснула свой кунай. Ей нужно было за что-то зацепиться, дабы остаться в реальности, дабы не сойти с ума и не отключиться во время сражения, автоматически подписав себе смертный приговор — но удерживать внимание сфокусированным было невероятно трудно. «План, план, план, — повторяла она себе под нос, покусывая губу, как и Мичи, — что за план? Зачем он мне нужен? Ах да, я хочу победить… победить… кого? Того парня? Зачем? — мысли танцевали в голове неудержимым хороводом. — Победить… его… не знаю… почему, но… я должна, я обязана… Что мне делать, как мне его одолеть?!» Знакомая мягкая чакра суитона вкрадчиво обволокла её ладонь. Девочка удивлённо поморгала: над ладонью у неё закрутился небольшой влажный шарик, готовый немедленно превратиться в жёсткий водяной хлыст, стоит ей лишь перенаправить движение потоков энергии. Миюки хлопнула ресницами, и ясность мышления постепенно вернулась к ней. План уже был почти готов — до завершения оставалось не больше нескольких минут размышлений и подготовки… Но Мичи не желал ждать. «Опасно!» — крикнули старинные инстинкты, и Миюки ловко увернулась от ощерившейся над нею пасти водяного дракона. Холодные острые клыки расцарапали каменный пик, на котором она стояла, оставив внушительные борозды, ярко-жёлтые безумные глаза сверкнули совсем близко — и тут же потухли. Мириады влажных капелек обрушились на землю, пропитывая и утяжеляя её. Мичи свесил голову на грудь, растрепавшиеся волосы лезли ему в лицо и прикрывали бешено светящиеся глаза. «И впрямь… устал, — подумала Миюки, взглянув на его резко вздымающуюся и опускающуюся широкую грудь. — Так значит, он сейчас беззащитен в ближнем бою… и, тем не менее, бросаться на него с одним только кунаем было бы слишком глупо… надо его как-то отвлечь, и я… я знаю, как!» Разбежавшись, она спрыгнула с каменной пики на землю. Миюки нисколько не испугалась и не удивилась, сообразив, что летит с двадцатиметровой высоты и имеет все шансы разбиться в лепёшку при столкновении с землёй. Когда до растрескавшейся влажной почвы осталось меньше метра, она перекувыркнулась и высвободила чакру из своей правой ладони. Стремительная водяная струя подхватила её, словно ничего не весящую пылинку, и на своём гребне опустила к почве. Миюки очутилась у подножия гребня, на котором стоял, глядя на неё сверху вниз, гневно раздувающий ноздри Мичи, и снова активировала технику. Каменный пик покачнулся, когда в него врезался жёсткий хлыст, а стоящий наверху ниндзя едва было не утерял равновесие. Впрочем, через минуту он сам кинулся вниз, словно бы изначально планировал завершить бой на земле. «Всё идёт, как надо», — успокоила себя Миюки, старательно игнорируя запуганный трепет сжавшегося в горле сердца. Мичи подлетел к ней, словно чудовищный призрак, на ходу складывая последние печати. Ему оставалось всего одно движение — но Миюки не позволила ему вновь получить преимущество. Кунай, брошенный ею, точно вонзился меж сплетённых пальцев противника, из раны тотчас же потекла кровь. Мичи зарычал, как раненый лев, его глаза вспыхнули ненавистью. «Теперь — другая техника!» — командовал решительный голос у Миюки в голове. Мичи попробовал расцепить пальцы — но кунай пригвоздил их друг к другу, пройдя насквозь. Кровь продолжала струиться, обагряя лезвие, запястья мужчины и землю, а Миюки уже бежала к своему противнику, вооружившись кинжалом и своей непоколебимой решимостью. Мичи яростно дёрнул подбородком, закусил губу так, что из неё снова брызнула кровь, и зубами вырвал кунай из пальцев. Его губы, коснувшиеся раны, окрасились алым, растрепавшиеся пряди волос упали на глаза, полные звериной жажды отмщения, полные злобы и ненависти. Миюки едва могла выдержать этот взгляд: он один обладал такой же мощью, как и какое-нибудь мудрёное дзюцу. «Не останавливайся!» Миюки замахнулась кинжалом. Мичи заревел, и голос его, словно тонкий лёд, захрустел, обволакивая её. Блеск стали соединился с мягким атласным сиянием свежепролитой крови, она почувствовала мягкий удар, услышала хлюпающий звук… Мичи стоял, раскрыв левую ладонь и выставив ту перед собой. Из раны под растопыренными пальцами текла, не переставая, яркая кровь, аккуратно огибающая торчащее лезвие и стремящаяся дальше, к запястью, что оголилось, когда упал распоротый в битве рукав, перекатывалась на ткань и с неё падала на землю. В течение пары мгновений царило удушающее молчание. Миюки неотрывно смотрела на Мичи, а Мичи смотрел на неё, уже занося для удара здоровую правую руку. Она бесполезно дёргала кинжал на себя: тот не желал покидать рану, и затуманенный мозг почему-то не отдавал приказа бросить оружие и отскочить от Мичи с пустыми ладонями. Возможно — потому, что Миюки слишком устала сегодня. А, возможно, оттого, что этот кинжал был её последним. Снова что-то блеснуло, мелькнуло и стукнуло. Заколыхались тонкие веточки уцелевших деревьев, в небе снова зловеще закаркал филин с огромными сонными глазами, свысока наблюдавший за битвой. Мичи зашатался. Его ноги дрожали, как будто бы у него враз закончились силы, и руки беспомощно тряслись в воздухе — точь-в-точь как у марионетки в детском кукольном театре. Мичи пучил глаза и силился сделать хотя бы что-то, дабы высвободиться, нанести всё-таки решающий удар в шею своей противнице, ведь она стояла так близко, в такой отвратительной близости от него — но он не мог её достать. В тот миг, когда кинжал Мичи устремился к её горлу, Миюки, проворно наклонившись, поднырнула под его рукой, водяная сфера вмиг материализовалась меж пальцев её левой руки. Она едва смогла бы объяснить даже себе самой, как у неё получилось, пробив защиту многоопытного АНБУ, вдруг распрямиться во весь рост почти вплотную к его тяжко вздымающейся груди, подскочить на носках, не выпуская куная, воткнутого в его окровавленную правую ладонь, и насадить сферу прямо на голову Мичи — по самые широкие плечи. Скользнув назад, она схватила свободную руку противника, поймала вовремя складывающиеся в печати освобождения пальцы и резко рванула их на себя. Послышался жуткий скрежещущий звук: это кости Мичи, не выдержав давления, сломались. Пальцы его обмякли, сразу сделавшись похожими на какие-то нелепые переваренные сосиски, и на лице, что едва виднелось за стеной мутной окровавленной воды, впервые появилось выражение, похожее на злобное отчаяние. Миюки чувствовала, как сверлит, пронзает её насквозь, терзает и мучает яростный взгляд горящих ненавистью глаз, и ей даже казалось, что таким взглядом действительно возможно убить. Пустой страх креп и рос в её душе, однако она не отводила взора — она попросту не могла этого сделать. Миюки и Мичи стояли друг напротив друга: окутанный душащей его, чуть подрагивающей мутной водной сферой побеждённый и едва стоящая на ногах победительница. Умом Миюки хорошо понимала: бой пока не окончен, она должна повалить соперника на землю и, пользуясь его беззащитностью, воткнуть кинжал в сердце. Она честно пыталась хотя бы несильно толкнуть отчаянно дёргающего руками и ногами Мичи в сторону, однако ей не удавалось даже ткнуть его кулаком в грудь: слишком трудно, слишком больно было совершать простейшие движения. Ботинок Мичи совершенно неожиданно очутился за её ногой. Миюки распахнула рот от изумления и ужаса — и в следующее мгновение мир перекувыркнулся перед её глазами. Издав хриплый вопль ужаса, она обрушилась на землю и панически заскребла по ней ногтями, завозилась среди гущи поломанных веток, ускользая от своего противника — но Мичи уже поймал её под коленями и тянул к себе, она чувствовала бульканье воды где-то рядом со своим ухом и тяжёлую руку на своих ногах, другая его рука оказалась почти вплотную прижата к её запястью: кунай, застрявший у Мичи в ладони, по-прежнему соединял обоих. Миюки дёрнулась всем телом. Прошитая искрой ужаса, словно электрическим разрядом, она пнула Мичи изо всех сил, надеясь, что попала по чувствительным точкам тела, скользнула прочь, словно змея, вырываясь из губительного захвата. Мелькнуло окутанное водяной сферой лицо бывшего АНБУ, и Миюки показалось, будто она на миг различила в его глазах искорку насмешки и неугасимой тёмной ненависти. «Да почему же он до сих пор не умирает?!» Она рванула покалеченную руку Мичи на себя. Чудовищная хватка чуть ниже колен ослабла, и Миюки взгромоздилась на поверженного соперника сверху, тяжело дыша, навалилась на его здоровую руку, пришпиливая ту к земле. Мичи сопротивлялся изо всех сил: он старался спихнуть её с себя, дёргаясь всем телом, словно попавшийся на крючок жирный лосось, молотил её ногами и всё ещё, хоть обе его руки и были выведены из строя, старался изобразить какие-то печати. Миюки не могла выпрямиться. Сердце Мичи стучало так громко, так близко, что ей казалось, будто бы оно колотится в её собственной груди, и именно это сердце ей предстояло заставить замолчать. Девочка запустила руку в подсумок — тот был преступно пуст. Свой кинжал она выронила в суматохе, и теперь ей не оставалось ничего другого, кроме как молча следить за агонией умирающего, ведь никак иначе она, лишённая чакры, не могла его добить. Шаринган автоматически деактивировался, и Миюки тут же прижала руку к глазам. Было так больно, что казалось, будто бы она слепнет здесь, сейчас, а меж ресниц её вытекает вязкая алая кровь. Тело под нею брыкалось куда медленнее. Теперь оно лишь изредка вздрагивало на земле, словно бы его время от времени пытались «взбодрить» электрическими разрядами. Руки и ноги хаотично тряслись, дыхание сбилось, а сердце застучало глуше. Миюки слышала, как оно замирает, постепенно останавливаясь. Один… два… Тело ещё раз дрогнуло, так, что Миюки слетела с него и приземлилась в кучу поломанных веток, куда Мичи отшвырнул её в начале борьбы. Кунай сам собой выскользнул из её пальцев, лезвие осталось сидеть в судорожно сжатой ладони. Умирающий катался по земле, суча ногами и царапая ногтями границы сферы. Мичи уже совершенно точно не соображал, что он делает, он поддался мученическому желанию свободы и теперь бился со смертью изо всех своих сил — но, конечно же, стоило предположить, что он не выиграет. Три… четыре… Тело взбрыкнуло ещё раз — теперь как-то по-вялому, словно бы в затихающей конвульсии. Пять. Мичи замер. Руки его напряглись, все жилы на них вздулись и проступили явственно, словно сетка оплетая костяшки, а затем вдруг расслабились — и безвольно откинулись на землю. Миюки напряжённо подалась вперёд. Ей казалось, что сейчас её собственное сердце остановилось у неё в груди. Шесть? Нет. Мичи уже не дышал, и сфера кругом его головы постепенно рассеивалась, открывая взору синее лицо с безумными выпученными глазами, с ещё не высохшей пеной у губ.

***

Маленькая девочка размазывала слёзы по опухшему личику. Она махала руками, словно бы стараясь отогнать от себя рой назойливых пчёл, топала маленькими ногами, обутыми в слишком большие для неё сандалии, и кричала, словно бы вызывая всемогущего спасителя: — Пожалуйста! Придите за мной! Пожалуйста! Пожалуйста, не оставляйте меня! Девочка замерла, как будто выдохшись — на самом же деле она смотрела вдаль, на неукротимо приближающегося к ней высокого, крепкого мужчину с решительно расправленными плечами и уверенно горящим взглядом. Девочка радостно всхлипнула, подалась вперёд, затем, пошатнувшись, замотала головой и зашагала к мужчине навстречу, путаясь в собственных ногах. Её движения постепенно ускорялись — и вот она перешла на стремительный бег, который не смогла оборвать, даже встретившись с мужчиной лицом к лицу. Девочка ткнулась головой ему в грудь, отскочила, будто резиновый мячик, и тут же задрала подбородок, беспричинно улыбаясь самой счастливой улыбкой на свете. — Папа, ты вернулся! — закричала она, неожиданно переходя на тёплое и неуважительное «ты». — Папа… ты… Мужчина только усмехнулся. Ласково потрепав девочку по волосам, он склонил голову и вдруг крепко прижал её к себе. Глаза ребёнка округлились и наполнились непониманием, сверкающим и безумным восторгом, который умеют выдавать только дети и преданные хозяину животные. — Ты… меня… не бросишь? — Нет, — твёрдо ответил мужчина и ещё крепче прижал девочку к себе. — Я тебя и не бросал. — Но… но ведь ты и мама… и дядя… вы трое пропали… — крепко цепляясь за рукав отца, частила девочка, едва успевая делать глубокие вдохи между обрывками своих фраз. — Вы трое совсем пропали, правда! — Да ладно? — усмехнувшись, мужчина мягко отстранил девочку от себя и взял её за руку. — Мне кажется, что тебе это просто приснилось. — Прис… нилось? — девочка в удивлении взглянула на свои пальцы, надёжно сплетённые с пальцами отца. — Но мне никогда не снились такие реалистичные сны! — Всё когда-нибудь бывает впервые, — промолвил отец внушительно. — Пойдём домой, мама и дядя наверняка нас давно уже заждались. Девочка снизу вверх взглянула в решительное лицо идущего рядом с нею мужчины. Никогда ещё у отца, как она с уверенностью себе заявляла, не было такой спокойной и искренней улыбки. — Домой… — повторила она задумчиво. Отец ничего ей не сказал, только лишь ответил тёплым подбадривающим взглядом — и девочка, полная радости и спокойствия, ускорила весёлый подпрыгивающий шаг. Не имело особенного значения то, куда они сейчас шли, ведь ребёнок был уверен, что в конечном итоге придёт к родному крыльцу, которого уже давно не видел, потерявшись среди собственного ужаса и собственной же нерешительности. Но теперь её вёл отец, которому она верила безгранично, который точно знал, куда им двоим следовало идти. В место, куда они оба давно должны были попасть. В место, которое они так любили. В место, где они оба стали бы, наконец, счастливыми. Разве имело значение, как долго придётся туда добираться?