Ледяная душа

В поселении самураев Миюки всё казалось странным и необычным. Чужая культура казалась девочке заманчивой и интересной, хотелось увидеть, потрогать и даже понюхать всё, что только представлялось новым и непонятным — а тут таковым являлся практически каждый предмет, который попадался на глаза. Вот проплыли мимо приземистые крепкие домики. В отличие от жителей Конохи, местные обитатели использовали в строительстве исключительно крепкое дерево, а соломой не застилали даже хлевные крыши. К слову сказать, животные тут отличались редкостной мощью комплекции: лошади, бродившие по узким переулочкам, превышали привычных Миюки лошадей в росте примерно на три ладони, их груди были широкими и крепкими, точно у бывалого бойца, а чуть выше копыт толстыми пучками скапливались длинные жёсткие волосы. Люди тут тоже были гигантские: юные шиноби невольно ощущали себя карликами посреди скопления огромных женщин и крупных мужчин. Со всех сторон мелькали разрумянившиеся от мороза широкие бледные лица, неустанно работали здоровенные локти, слышались густые, здоровые голоса, заглушаемые звонким топотом сапог, которые казались подкованными, точно ноги у лошадей… «Скорей бы уже убраться отсюда», — нервно подумала Миюки и стала осматриваться в поисках центральной улицы. Местная планировка тоже значительно отличалась от тех, что девочка видела у себя в деревне и в некоторых других поселениях Страны Огня, где успела побывать. Если в Конохе чётко прослеживалась одна главная улица, к которой стекались, словно крошечные ручейки, все прочие более мелкие улочки, извилистые и узкие, то здесь каждая улица словно бы соревновалась с другой за право присвоить себе звание самой важной в селе. И тут и там колеи были одинаковой ширины, вдоль домов и лавчонок двигалось одинаковое количество людей — и даже красноречивые указатели с витыми белыми надписями не помогали определить важность той или иной дороги, поскольку все они показывали вдаль с гордым: «Центр: 2,4 км.» — Здесь очень легко будет заблудиться, — сказала Миюки вполголоса, обращаясь к Гаю, который шагал рядом, с интересом осматриваясь. Судя по тому, как сверкали его смоляные глаза, он думал вовсе не о том, как северянам повезло с их здоровьем или тёплой одеждой, а о том, что именно эти мускулистые парни и крепкие девушки наверняка согласятся посоревноваться в отжиманиях, беге на скорость и прочем. Миюки бросила на товарища обеспокоенный взгляд и негромко промолвила: — Майто, даже и не вздумай никуда от меня отходить. Мы на чужой территории, и нам здесь ни капельки не рады. Кто знает, что эти ребята с тобой сделают, если ты отобьёшься от отряда? — Да знаю я, — отмахнулся Гай с каким-то раздражением в голосе. — Прекрасно понимаю, не надо меня учить… — Тогда хватит смотреть на этих ребят так, словно тебе не терпится сейчас же с ними поздороваться! — нервно скомандовала Миюки. — Веди себя как взрослый и умный ниндзя, в конце-то концов… ты ведь умеешь… или нет? — она старалась придать своему голосу хотя бы капельку вопросительных интонаций, но её слова прозвучали, скорее, в утвердительном тоне, потому Гай предпочёл и не отвечать. Заметив странное движение позади себя, Миюки остановилась и тотчас же повернулась. Среди общего шума и гама у неё снова разболелась голова, и искорки острой стреляющей боли полетели к глазницам, как будто бы она опять использовала шаринган. Бывало так, что додзюцу её активировалось автоматически и безо всякого осознанного желания самой Миюки, но сейчас он была уверена, что шаринган спит: для его пробуждения потребовалось бы потратить немало чакры, которой у неё сейчас, к слову, совсем не было. Без чакры Миюки чувствовала себя пустым и смешно хрупким глиняным сосудом, который достаточно было лишь слегка сдавить ладонями, дабы уничтожить. Она не могла не нервничать: несмотря на свой вполне миролюбивый вид, снующие по широким, на славу вымощенным серым камнем улицам крепкие люди могли доставить немало неприятностей, если бы они неожиданно взбесились. Миюки не знала об обычаях северян, не имела никакого представления об их нравах и культуре, а потому не могла не страшиться, что единым неверным шагом подставит и себя, и друзей. Ей стоило больших усилий не выхватить по привычке кунай, как только сзади прошагал кто-то не из членов отряда, однако убрать из голоса грозность ей не удалось. — Зачем ты за нами ходишь? Всё уже закончилось! Молодой погонщик в нелепой огромной шапке, которая всё так же закрывала своему владельцу пол-лица, усмехнулся и выше поднял голову: теперь Миюки удалось увидеть кончик его острого носа и изогнутые в насмешливой ухмылочке тонкие губы. — Вы тут ничего не знаете. Теперь я хотел бы предложить вам свою помощь. Найду для вас какой-нибудь постоялый двор, даже к самому генералу провожу самыми короткими и надёжными дорогами. Гай тоже замер, привлечённый этими словами, и остановился с Миюки плечом к плечу, настороженно изучая вытянувшегося перед ними погонщика. Невзирая на то, что юный Майто был достаточно высокого роста, юноша напротив казался длиннее, хоть и был заметно уже в плечах — странность для крепких, ширококостных, как на подбор, северных мужчин. Весь отряд Миюки постепенно группировался кругом неё и Гая, все ребята с тревогой и подозрением рассматривали навязывающегося к ним в проводники молодого человека. У Анко горели недоверием глаза, Асума пожёвывал губу и крутил в пальцах какой-то серебристый шарик, что подобрал на одной из их стоянок, Куренай испытующим взором сверлила молодого человека. — С чего бы тебе предлагать такую помощь? — недоверчиво спросила Миюки, наконец. — Ты ведь хотел поскорее избавиться от всех нас, или я что-то путаю? — Нет, не путаешь, но я хочу урвать выгоду, — беззастенчиво сообщил парень и приблизился к ней на несколько шагов. — Какую именно? Совершенно неожиданно погонщик очутился рядом с Миюки, склонив голову к её уху, и прошептал отчётливо и горячо: — Просто заберите меня с собой! Гай возмущённо задохнулся и собрался было оттолкнуть нахала от своего командира, но Миюки отстранилась сама, неловко почёсывая ухо и радуясь, что из-за мороза выступивший на щеках румянец не кажется противоестественным. Ей до сих пор казалось, что будоражащие мурашки колют ухо там, где незнакомец коснулся его своим дыханием. — Мы тебя совсем не знаем. Как мы можем тебе верить? Погонщик сердито подёргал свою шапку за одно ухо и протяжно вздохнул: — Слушай, ты правда считаешь, что на такой здоровенный отряд в этом сельце станут нападать? И что я сыграю роль всех предавшего плохого парня? — На хорошего парня ты точно не тянешь, — негромко заметила Миюки. — Но и вы-то тоже, — фыркнул погонщик из-под нелепо огромной шапки. — А ещё вы скоро станете похожи на сосульки, если будете и дальше стоять на улице в своей тонкой одежонке. Может, вы не знали, но по ночам тут становится ещё холоднее. — Открытие сделал, что называется, — иронично прокомментировала Анко, — мы это и без тебя знаем! Хотя большую часть лица погонщика скрывала шапка, Миюки отчего-то была убеждена, что он проигнорировал слова Анко и сконцентрировал всё своё внимание исключительно на ней как на главе отряда. Девочка переступила с ноги на ногу. Желание отказаться от настойчиво навязываемой ей помощи было слишком сильным и подкреплялось воплями достаточно сильно уязвлённого самолюбия, но с другой стороны ревел голос разума и долга. Она не думала всерьёз, что сумеет обеспечить свой отряд продовольствием и нормальным отдыхом, не зная даже, как определить в этом чудном чужом поселении главную улицу, вдобавок, она знала, что должна как можно скорее добраться до генерала страны Железа — всемирно известного самурая Мифуне, — и передать ему просьбу Хокаге. — Хорошо, — выдохнув небольшое морозное облачко, прошептала Миюки, — будь нашим проводником, но знай, что в случае предательства мы убьём тебя сразу. — Мне вас незачем предавать, — сказал погонщик и, миновав Миюки, словно бы невзначай задел её плечом. Это прикосновение было настолько мимолётным и лёгким, что казалось бы странным поднимать из-за него возмущённый шум, и в то же время его оказалось достаточно, дабы Миюки опять покраснела и почувствовала себя более чем неловко. Гай опустил на неё внимательный взгляд, девочка вздрогнула и, сурово поджав губы, отправилась широкими шагами догонять погонщика, который уже уверенно двигался прочь по одной из прямых широких улиц, не составляя себе труда обернуться и проверить, не отстают ли от него юные ниндзя. «Этого парня из поля зрения выпускать нельзя, — велела самой себе Миюки и обхватила себя за плечи, — мне он ни капельки не нравится…» Странная колющая дрожь всё ещё пронзала всё её тело.

***

Как ни странно, но подозрительный парень в огромной меховой шапке не отвёл её отряд к подло поджидающим в какой-нибудь хитро замаскированной засаде отпетым головорезам, не доставил ребят к порогу унылой ночлежки, больше похожей на свиной хлев и даже не сказал ни единого дерзкого слова, что было на него совершенно не похоже и потому заставляло Миюки с тревогой заглядывать под шапку: не подменили ли знакомого им человека другим, а если да, то с какой целью? Был погонщик тем самым, с которым они встретились в лесу после победы над Мичи и его женой, не был, а своё слово он сдержал. Через десять минут блуждания по однообразным прямым улицам, покрытым снежной корочкой и освещённым длинными серыми фонарями, Миюки и её отряд оказались у ворот весьма милой гостиницы с поэтичным названием «Снежный луч». Владелица гостиницы, госпожа Маю, была так рада увидеть на своём пороге целый отряд постояльцев, что без умолку хохотала густым голосом, смахивающим на мужской баритон, норовила завести с Миюки, самой взрослой среди юных куноичи, «женскую дружбу», сыпала странными шутками и часто ерошила непослушные волосы Анко, заявляя, что она любит дерзких девчонок. — Лесбиянка какая-то, — полным отвращения голосом высказалась Митараши, когда словоохотливая хозяйка, наконец, выдала каждому из ребят ключи и укатилась обслуживать новоприбывших мастеров кожевенного дела, которые, пользуясь старинным знакомством с госпожой Маю, вовсю острили и требовали тройной порции саке. Миюки тоже совсем не нравилось дружелюбие госпожи Маю: на взгляд девочки, то было уж слишком наигранным. Не отвязывавшийся от них погонщик, однако, сообщил совершенно спокойным голосом: — Для неё это нормально. Она любит людей, и люди тоже к ней быстро привыкают. Местечка лучше, чем у неё, не сыскать по всей деревне. — Что ж, придётся довольствоваться тем, что есть, — озабоченно пробормотала Миюки. — Кстати, сними шапку хотя бы в помещении. Очень уж хотелось бы увидеть, тот ли ты, за кого себя выдаёшь. — Разве ты можешь в этом убедиться, если не видела меня без шапки и на стоянке? — усмехнулся парень и быстро отошёл, прежде чем Миюки успела прицепиться к нему снова. Действительно, она никак не могла это проверить, а потому и не могла унять свою тревогу. Девочка старалась взять себя в руки и успокоиться, однако тут, в чужом селении, перед выполнением особо важной и трудной миссии, её беспокоило абсолютно всё. Явившейся Куренай, которая изъявила желание разделить с Миюки и маленькой Хикари Хьюга трёхместный номер, девочка приказала отправиться в соседнюю комнату и привести на своё место Анко. Именно её Миюки хотела держать в поле своего зрения: лишь ночуя в одной комнате и постоянно сталкиваясь в замкнутом пространстве, она получила бы возможность лучше разглядеть странные круглые ямочки у девочки на внутренней стороне локтевых сгибов. В том, что следы от инъекций, Миюки нисколько не сомневалась, однако ей нужно было получить признание самой Анко, а, что самое главное, услышать, кто, как и для чего вводил девочке какие-то препараты. «Орочимару-сама — единственный, у кого на такое хватило бы воображения, — сказала про себя Миюки, погружаясь в тёплую воду широкой четырёхугольной ванной и откидывая голову на мокрый деревянный бортик, — он учёный, у которого слегка поехали мозги, и Анко — его ученица, он вполне мог выбрать её своим подопытным кроликом, но… зачем? И что такого он с нею творил, что она отказывается в этом сознаваться?» От воды приятно пахло мылом и маслами. За долгое время путешествия Миюки и её товарищам ни разу не удалось ни искупаться, ни хотя бы быстро омыть тело: не позволяла лютая стужа, к тому же, торговцы так боялись орудующей у водоёмов банды некоего Чёрного Кулака, что за милю обходили любой ручеёк и даже самое захудалое озеро, а запасы питья пополняли за счёт растапливаемого в бурдюках снега. Сейчас Миюки просто наслаждалась долгожданным купанием: тёплая вода словно успокаивала грязное, побитое тело, и каждая косточка как будто начинала петь. «Повезло нам всё-таки с проводником, — неожиданно подумала девочка, чуть-чуть приоткрыв глаза, — странно, а ведь я думала, что он ещё тот мерзавец. Как я ошибалась, однако…» На пороге раздался и тут же утих характерный шлёпающий звук. Миюки лениво приоткрыла глаза, прогоняя все глупые мысли, и в ожидании уставилась на застывшую на пороге невысокую фигурку. Это была Анко: завернувшись в несколько белых махровых полотенец с монограммой гостиницы в нижнем правом углу, она переминалась с ноги на ногу с неестественной для себя скромностью и держала согнутые в локтях руки на уровне груди. — Черт, ты тут, Миюки, — разочарованно пробормотала Анко и натянула одно из полотенец ещё выше к горлу, словно бы смутившись. — Куренай сказала, что ванна свободна… ладно, поищу другое место. Не хочу тебе мешать. «Молодец, Куренай!» — похвалила ту про себя Миюки и, резко привстав в ванной, скомандовала: — Анко, стой! Худые острые плечи вздрогнули, и Анко замерла, хотя и было отчётливо видно, как ей хочется сбежать поскорее, снова оставив Миюки мучиться от неотвеченных вопросов. — Воды хватит на всех, — уже дружелюбнее сказала девочка, снова опускаясь на дно и откидывая на бортик голову. Приоткрытым правым глазом она внимательно следила за мнущейся на пороге Анко, а сложенные в печати два пальца правой руки держала под водой, подло маскируя их клубами мыльной пены. — Ты тоже наверняка устала ходить вся в грязи. Садись, мы же девчонки, чего нам стесняться? Вот если бы ты была не ты, а тот погонщик под хенге, то, конечно, был бы совершенно другой разговор… Анко медленно развернулась к Миюки лицом. Её настороженный взгляд был недоверчивым и злым, как у сидящего в капкане волка. — Но если я не хочу мыться с тобой в одной воде? — спросила она резко. — С чего бы это? — Миюки притворялась разомлевшей и спокойной, но приоткрыла уже и второй глаз, а пальцы правой руки стиснула крепче, готовясь применить технику. — Ты думаешь, что с меня валом валятся вши? — Нет, — отрезала Анко, — просто не хочу, и всё. Не люблю ходить в общие купальни. С самого детства. Отвернувшись, она зябко водила ладонями по своим плечам. Хотя в самой ванне было тепло и приятно, в помещение то и дело залетал прохладный ветерок, неприятно щекотавший обнажённое тело. — И почему это? — негромко поинтересовалась Миюки, практически промурлыкав свой вопрос. — Странно, но я всегда ходила в одну купальню с бабушкой и матерью, в этом нет ничего зазорного. — У меня… — Анко поскребла ногтями по плечам и зло выдохнула: — Ну, у меня-то ни бабушки, ни матери не было! Миюки выпрямилась, опёршись лопатками о твёрдый бортик. Просочившийся сквозь мелкие щели в полу холодный ветерок неприятно пробежался у неё по шее, спускаясь к спине и застывая у кромки колыхнувшейся пенной воды. — Вот как, — негромко произнесла она. — И… как давно? — Всегда, — сердито буркнула Анко, — сколько я себя помню, оно так было. Я выросла в приюте. Потом, когда у меня заметили признаки чакросистемы, отдали в Академию. А уже из Академии меня Орочимару-сама забрал. Я его единственная ученица. — Интересно, почему же он не взял других, — пробормотала Миюки. — Ведь в команде традиционно должны быть четыре человека: сенсей и трое его подопечных. Как сандайме такое допустил?.. Анко стрельнула в Миюки настороженным взглядом, обернулась было, но затем снова резко дёрнулась назад и резко обняла себя за плечи, прижимая к груди подбородок. — Потому что так легче, — сказала она, — всё равно из троих учеников чаще всего выживает только один. И теряешь меньше… и меньше болит сердце. Миюки вновь вспомнилась их с Кушиной-сенсеем команда, и слова Анко даже приобрели некий оттенок справедливости. Из троих генинов Узумаки, невзирая на всё старание, все силы, что вкладывались в их обучение, она одна, Миюки, оставалась дееспособной куноичи. Девочке совсем не хотелось представлять себе боль и сожаление Кушины-сенсея, которые та наверняка испытывала, вспоминая своих ребят и в сотый раз повторяя себе, что случившейся с ними беды можно было бы избежать, если бы она была более опытным, умным, сильным учителем, если бы она передала своим ребятам больше знаний и чудесным образом сумела расщепиться на три части, чтобы выполнить своё задание, спасти Миюки и Ичиро и уберечь Иошито от гибели. — Ты правда думаешь… что у Орочимару-самы что-то будет болеть, если ты умрёшь? — вдруг спросила Миюки, уложив руку к себе на грудь. Та казалась холодной, словно у мертвеца, но мелкие пупырышки не усеивали кожу. Анко повернулась к ванной снова и, поведя плечами, собрала растрепавшиеся волосы ещё выше в хвост. Мелкими шагами она стала продвигаться к Миюки, и каждый её шаг отдавался под сводами купальни мягким негромким шлепком. — Не знаю, — сказала Анко и, застыв ненадолго на борту ванной, вонзила в Миюки вызывающий взгляд. — А что, ты скажешь, что знаешь, как себя чувствует твой учитель? — Да, — просто ответила Миюки и тактично прикрыла глаза, пока Анко царственно входила в воду, сверля свою соседку убийственным взглядом. — Ведь Кушина-сенсей уже нас теряла. Просто… она никогда не рассказывала мне полностью, что она испытывала. У нас с ней образовалась такая прочная связь, что я легко понимаю её и без словесных жалоб. Чувства людей можно прочесть и по глазам, Анко. — По глазам Орочимару-самы ничего прочесть нельзя, — сказала та полушёпотом. — Он смотрит на меня… как на очень интересный экземпляр, наверное. И всё-таки… всё-таки мне кажется, что у него есть ко мне какая-то учительская привязанность. — Думаешь? — косо взглянула на неё Миюки. — Иначе он не выбрал бы именно меня из десятков ребят, которые в том году выпустились из Академии, — спокойно сообщила Анко. Девочки немного помолчали, глядя в разные стороны. Миюки рассеянно возила пригоршнями пены по своим коленям и предплечьям, Анко задумчиво глядела в воду, то набирая её полные ладони, то поднимая над своей грудью и задумчиво глядя, как вода просачивается меж пальцев, длинными капельками шлёпаясь в мыльные замки и разрушая их, сминая в лепёшку. Миюки осторожно глянула в сторону девочки. Вот та совершила ещё одно осторожное движение, как будто забыв о существовании в этой же ванне внимательно наблюдающего командира, и на её руки упал яркий луч света из повисшего над ванной фонарика. На коже Анко совершенно ясно были видны следы от уколов. — А ты не думала… что твой учитель мог выбрать тебя только как оружие? — тихо спросила Миюки, поворачивая к девочке голову и впиваясь обвиняющим взглядом в её руки. Анко вздрогнула. Её глаза потемнели, в них появилось напуганное и злое, как у дикого зверя, выражение, и она отскочила к дальнему бортику ванной, запоздало прикрывая выдающие её следы от инъекций, пряча руки среди мыльной пены. — Это я сама! — резко сказала она. — Да ну? — фыркнула Миюки. — Сама вкалывала… что, кстати? — себе в обе руки? И теперь так легко признаёшься мне в этом, Анко? — Да какое тебе дело до моих шрамов? — оскалилась та и подскочила в ванной. — Это исключительно мои проблемы: хочу и вкалываю себе всё, что желаю, это тебя не касается!.. — Ещё как касается, — мягко промолвила Миюки. — Ведь ты даже шприц в руках держать не умеешь, Анко, и не надо отрицать, что это неправда: в конце концов, мы все видели, какой из тебя ирьёнин, когда были в больнице, навещали Ичиро. Анко подобралась, как хищница под стрелой меткого охотника, поджала колени ещё ближе к груди и поползла дальше, руками упираясь в скользкие бортики. Раздался негромкий плеск: Миюки подалась вперёд, гипнотизируя девочку взглядом, и с тяжёлым вздохом активировала шаринган. После такого утомительного пути и всех проблем, связанных с приёмом в чужой деревне, она не могла сказать, что желает тратить последние крохи чакры и заставлять себя мучиться. Острая боль пронзила обе глазницы, и Миюки пришлось немало постараться, дабы удержать своё тело в вертикальном положении и не упасть носом в воду. — Кто сделал это с тобой? — жёстко спросила она. Слова отзвенели под потолком, словно глухой бой похоронных колоколов. — Ответь мне, Анко! Анко смотрела прямо на Миюки широко раскрытыми глазами, и выражение её лица с растерянного и злого постепенно менялось на расслабленно-туповатое: сказывалось воздействие шарингана. Миюки понимала, с какой осторожностью стоит использовать додзюцу: при чрезмерном давлении человек начинал говорить не о том, что действительно происходило, а о том, что, как полагал применяющий шаринган, имело место быть; отдельные клановые экземпляры, не славившиеся щепетильностью, и вовсе умудрялись убить собственных товарищей либо свести их с ума, не рассчитав силы техники. Хоть Анко и была покрепче многих, кого Миюки знала, она всё же серьёзно рисковала, выбивая правду с помощью своего несомненного преимущества. Анко медленно подняла пустой взгляд. Кровь отхлынула от её лица, а черты лица сразу стали мягче и как будто женственнее. Чуть шевельнув тонкими губами, Анко негромко промолвила: — Учитель… учитель Орочимару. — Орочимару?! — ахнув, Миюки едва было не прервала зрительный контакт, и Анко, дрогнув всем телом, нелепо приподняла голову, словно кукла с обрезанными ниточками. — Я… — Всё хорошо, всё хорошо, — Миюки поспешно опустила руку на разгорячённое плечо Анко, стараясь сделать это как можно мягче, и негромко повторила: — Это был Орочимару, я всё поняла. Что ещё он с тобой делал, кроме этого? — Ставил разные уколы, — чуть помолчав, отозвалась Анко спокойным голосом, — брал кровь на анализы. Когда мы ходили на миссии, он часто встречался с каким-то мужчиной, который называет себя врачом. Они заставляли меня пить какие-то успокаивающие настойки и потом сажали в кресло с кучей проводов… и дальше я не помню. Помню только, что у меня позеленели и сильно болели, не слушались, руки, и Орочимару-сама велел это прекратить. Было очень больно. — Зачем он делает такое с тобой? — воскликнула Миюки. — Я… не знаю, — голос по-прежнему звучал тупо и механически, однако Миюки понимала, что слышит ложь: активируя додзюцу, она могла замечать любые колебания чакросистемы, которые обыкновенно возникали у человека перенапряжённого, напуганного или врущего. — Скажи мне правду, Анко! — настойчиво воскликнула девочка. — Зачем он это делает? Безвольное тело сползло ещё ниже по мокрому бортику ванной: руки Анко и её ноги расслабились, и ничто уже не удерживало девочку от постепенного погружения в воду. Миюки поспешно подхватила Анко под мышки и вздёрнула повыше, чтобы та не взрыла носом мыльную пену, и ещё настойчивее повторила свой вопрос. — Я… не знаю, — был один и тот же ответ. — Орочимару-сама не велел мне об этом знать. — Но ведь что-то он всё-таки тебе объяснил! — упорствовала Миюки. — Говори! — Орочимару-сама… хотел сделать меня сильнее, — негромко ответила Анко, не отводя от Миюки опустошённого бессмысленного взгляда. — Он сказал мне так и велел никому не рассказывать о том, что происходит. И я не рассказываю, потому что уважаю Орочимару-саму и боюсь его. — Уважаешь или боишься? — резко спросила Миюки. — Уважаю и боюсь, — последовал спокойный ответ. Миюки казалось, потолок давит на неё, постепенно прижимаясь к полу и раскатывая в лепёшку по каменным плитам. Девочке хотелось закричать что есть мочи, затрясти Анко, словно бестолковую куклу, и заставить её понять, как она ошибается, смея уважать Орочимару — Орочимару, издевающегося над нею, словно над тупой подопытной крысой, Орочимару, не имеющему совершенно никакого желания прислушаться к ней, к Анко, проявить хоть каплю милосердия. Когда первая волна ярости схлынула, Миюки обнаружила, что стоит, выпрямившись во весь рост, и яростно стискивает оголённые плечи Анко, которые за долгое время пребывания вне воды стали совсем холодными. Глаза Анко были по-прежнему пустыми, а её лицо — кукольно невыразительным и глупым. Миюки торопливо выпустила Анко из своего цепкого захвата и угрюмо бросила, пытаясь совладать со своим дрожащим от гнева и потрясения голосом: — Ты никому не расскажешь, о чём мы с тобой беседовали, просто всё это забудешь. Если какие-то воспоминания станут возвращаться к тебе, ты решишь, что это попросту сон. Сейчас я выйду из ванной, а ты придёшь в себя через несколько минут. Ты не будешь помнить о том, что мы здесь встретились. Тебе больше нет нужды меня избегать и бояться. — Да, — механически откликнулась Анко. Всё ещё дрожащая, Миюки с трудом выползла из ванной. Громкий шлепок оповестил её о том, что ноги её встретились с хорошо отмытым полом, блестевшим, словно грани серебряной посуды, а ворвавшийся меж щелей сквозняк окончательно вернул способность трезво соображать. Миюки обхватила себя за плечи и побрела в крошечное смежное помещение, где на металлических крючках висел толстый халат, который Куренай удалось выторговать у хозяйки гостиницы. Уже просовывая руку в мягкий широкий рукав, Миюки оглянулась на Анко, которая всё ещё сидела в остывающей ванной, окружённая лопающимися мыльными пузырями, и тупо таращилась в пространство. Миюки не могла себе этого объяснить, однако она чувствовала себя виноватой и грязной, когда смотрела на девочку, всё ещё одержимую гендзюцу. «Но ведь я всё сделала правильно, — попыталась успокоить себя Миюки. — Это было необходимо. Если бы я ничего не заподозрила, Орочимару так и продолжал бы ставить на людях свои бесчеловечные эксперименты! Такому человеку нельзя оставаться в Конохе… как только вернусь домой, обязательно доложу обо всём сандайме. Саннин Орочимару или ещё кто, мне наплевать, я не могу молчать! И не стану!»

***

Не успело пройти и суток с момента появления отряда Миюки в заснеженной деревушке на окраинах страны Железа, как девочка уже отдала приказ выдвигаться отсюда прочь. В качестве проводника они взяли того самого наглого погонщика, пусть он не нравился никому из подчинённых Миюки, включая её саму. Впрочем, она не была уверена, что её чувства к нему именно неприязненны: когда он шутил в её адрес или ухмылялся, не снимая своей надвинутой на глаза шапки, она веселилась с ним вместе, когда же позволял себе до неё дотронуться, она ругалась и спешно отстранялась, хоть потом внутри живота и сворачивался какой-то странный приятный узелок. Миюки старалась не думать о том, что может означать такая реакция, поскольку времени на столь глупые и пустые мысли и не было. Погонщик направил их по самому короткому пути, и благодаря помощи своего нового знакомого юные ниндзя сумели добраться до центра страны Железа куда быстрее, чем это у них получилось бы, воспользуйся они картой Кушины-сенсея. Миюки, Гай, Куренай и Асума вели за собой восхищённо ахающих ребят, что совсем расслабились в мирной обстановке и, кажется, даже позабыли, что они шиноби. В Листе снегопады были редкими и необильными, поэтому каждая вьюга вызывала у жителей деревни в первую очередь восторженную радость. Особенно ликовали детишки, которые получали прекрасную возможности лепить фигурки из снега, устраивать войны и воздвигать крепости, кататься по горкам, радостно гикая, и пихать за воротники товарищам колючие льдистые комочки. Поскольку все подчинённые Миюки пока что были совсем молоды, она не могла не смотреть сквозь пальцы на их забавы: пусть пока будут детьми, ведь неизвестно, когда случится следующая война или произойдёт нападение, неизвестно, кто выживет, а кого похоронят. Она часто повторяла эти слова себе под нос, вспоминая Обито, Иошито, Ичиро, Кей и многих других своих товарищей-одногодок, которых унесла или искалечила Третья Мировая. Поэтому лагерь молодых ниндзя, когда Миюки отдавала приказ остановиться, порой походил на шумный балаган: то тут, то там устраивались сражения снежками, возводились снежные статуи, девочки хвастались побрякушками, которые приобрели на свои карманные деньги у местных торговцев, мальчишки воинственно потрясали детским оружием, что легко было приобрести у бродячих продавцов, и делали вид, будто действительно умеют им пользоваться, в то время как большинство имело весьма смутное представление об оружии страны Железа. По вечерам стоянка бывала весьма буйной, однако Миюки при помощи некоего чуда удавалось поддерживать здесь несомненный порядок. Она оставалась лидером, Анко, кажется, ничего не помнила об их разговоре, и это приносило несказанное облегчение. Не будь Миюки так взволнована близящейся встречей с Мифуне и своими странными отношениями с приблудившимся погонщиком, она и вовсе чувствовала бы себя счастливой. Тем не менее, два вышеуказанных обстоятельства никак не давали ей покоя. — О чём думаешь? Погонщик обладал странной особенностью: стоило Миюки о нём подумать, как он тут же появлялся поблизости, словно бы умел читать её мысли. Девочка дёрнулась, отодвигая руки от костра, и косо взглянула на него через плечо. Как и всегда, половину лица погонщика закрывала его громадная меховая шапка, а губы были растянуты в ухмылке. Он бесцеремонно уселся рядом и тоже стал греть руки, не снимая толстых кожаных перчаток. — Не твоё дело, о чём я думаю, — отрезала Миюки, начиная злиться на себя за слишком внимательное изучение постороннего человека. — Ты всего лишь наш проводник, я не могу посвящать тебя в наши планы. — Я с охотой ушёл бы в Лист с вами, — сказал погонщик, и его улыбка вдруг погасла. Миюки зло нахмурилась. — Даже не мечтай. Это запрещено. — А если я не буду спрашивать? — погонщик говорил это совершенно серьёзно, она не слышала в его словах привычной иронии. — Тогда я тебя убью, — девочка пожала плечами, — всё достаточно просто. — О, — усмехнулся он, — что ж, ты опасный противник. Не хотел бы с тобой драться. Кстати, — он ловко сдёрнул свои перчатки и впихнул их Миюки в руки, не успела она опомниться, — возьми это в знак моей расположенности. У тебя руки совсем побелели, вот-вот отвалятся. Как тогда будешь меня убивать, если я вздумаю за вами увязаться? — Т-ты… — с трудом выдохнула ошеломлённая девочка. — Ты-ты… стой! Но погонщик уже умчался куда-то во мрак подступающей ночи, что-то беззаботно посвистывая себе под выглядывающий из-под тяжёлой меховой шапки нос.