Ледяная душа

Сегодня Орочимару-сама был неспокоен. Джуничи, хоть и не считал никогда, что знает своего покровителя, научился, однако, с достаточно большой точностью определять его настроение, поскольку именно от настроения Орочимару в основном зависело, узнает ли Джуничи что-то новое о своём бесценном и пока безвестном наследии крови либо будет продолжать блуждать в потёмках, протирая многочисленные колбы, переставляя банки с заспиртованными в них частями тела и вытирая пыль, чтобы саннин не чихал и не злился, когда станет перерывать свои полки с хранящейся на них документацией. Сегодня Орочимару был взбудоражен. Джуничи понял это сразу, как только великий учёный переступил порог убежища, потирая лоб и морщась. Обычно лицо Орочимару, следовало бы заметить, имело злорадное и хитрое выражение, как у заглотившей добычу змеи, он крайне редко давал волю своим чувствам и благодаря этому считался одним из самых скрытных ниндзя в деревне. Изредка Орочимару, однако, кривил уголками книзу губы и подёргивал бровями: это означало, что он зол и разочарован. Обыкновенно такое выражение лица у саннина бывало, если Джуничи вёл себя бестолково, не понимал отдаваемых ему приказов или, что хуже того, смел противиться и высказывать какие-то свои суждения — на взгляд саннина, совершенно бессмысленные. Но сейчас Орочимару не улыбался загадочной улыбкой, не кривил губы и не хмурился. Бледнее обыкновенного и потому похожий на старательно накрахмаленную скатерть, он неудержимым ураганом ворвался в убежище и, проигнорировав — как и всегда, впрочем, — увлечённо моющего полы Джуничи, тотчас метнулся к глубинным полкам, на которых и хранились банки с его основными секретами: несколькими заспиртованными шаринганами и чьей-то отрубленной по запястье кистью с запёкшейся под длинными ухоженными ногтями кровью. — Это должно быть здесь… наверняка… где-то… — бормотал себе под нос саннин, старательно перерывая полки. Джуничи на секунду отвлёкся от своего чрезвычайно важного занятия и повернулся к наставнику. Орочимару продолжал переворачивать вверх дном полки, совершенно не беспокоясь, по-видимому, что именно их приведением в адекватный и приличный вид Джуничи занимался как минимум полтора месяца. Шипящее бормотание становилось всё громче и злее: очевидно, саннину по-прежнему не везло в его поисках. «Хоть на что-то я сгожусь», — горделиво подумал Джуничи и, прислонив к мокрой стене швабру, заметил: — Орочимару-сама, я могу Вам помочь… — Пересадка бьякугана… возможно… мокутон… мокутон… — бормотал Орочимару, не прислушиваясь к словам своего помощника. Джуничи, однако, решился не сдаваться до конца и увереннее потянул вверх руку. — Орочимару-сама, там хранятся сведения о дод… — Не мешай! — прошипел саннин, не оборачиваясь. Сказаны эти слова были таким страшным тоном, что Джуничи вмиг присмирел, сгорбился, утратив всякое желания к активному вмешательству в дела Орочимару, и отступил к заплесневелой стене. Чуть поразмыслив, он снова взялся за швабру и трудолюбиво принялся драить полы, хоть в его действиях и не было совершенно никакого смысла: едва удалось бы свести плесень с каменных плит, когда она не желала истребляться со стен и в итоге упрямо дорастала и до пола, и до потолка. Орочимару тем временем всё ещё копошился на полках, расшвыривая старые папки, которые считал уже не нужными, и бережно складывая по правую руку от себя те, что считал ценными и важными. — Мокутон… мокутон… — продолжал бормотать саннин. Его прищуренные глаза, подведённые фиолетовой краской, лихорадочно горели: их блеск Джуничи улавливал в свете факела, что отражался от недавно вымытой стеклянной дверцы одного из шкафчиков. — Моку… — Сведения об элементарных соединениях — правая полка, четвёртое отделение снизу, — неожиданно брякнул Джуничи и тут же прикусил язык: у него не было никакого желания познать на себе злость Орочимару, поскольку саннин не любил повторять дважды и после первого же нарушения своего запрета устраивал жестокую расправу. Спина Орочимару дрогнула и медленно выпрямилась. Джуничи тут же крепче перехватил швабру, сглотнул и попятился, словно бы намереваясь защищаться от нападения величайшего из трёх учеников сандайме Хокаге такой жалкой и ни на что не годной деревяшкой. Орочимару медленно повернулся, узкие вертикальные зрачки, похожие на кошачьи или змеиные, тотчас расширились, но не настолько, чтобы показаться нормальными. — Где? — тихим шёпотом переспросил саннин. Джуничи ещё крепче сжал швабру и на всякий случай подумал, как лучше будет попробовать сбежать: перемахнув через стол позади себя и использовав его как прикрытие, или же рванув напролом, мимо самого Орочимару, к потайному выходу в стене за его спиной. — Эле… ментарные соединения на правой полке, четвёртое отделение снизу, Орочимару-сама, — сиплым полушёпотом повторил Джуничи, стараясь избежать слишком пристального и злого взгляда саннина. — Надо было сказать сразу! — раздражённо отозвался тот. — Почему ты не подготовил для меня отчёт, что переместил мои папки? — Я… не успел, Орочимару-сама, — едва прошелестел Джуничи. Кажется, чёрная туча расправы отодвинулась от него, но юноша пока не был в этом уверен, а потому продолжал стискивать швабру обеими побелевшими руками. — Это не оправдание, — процедил Орочимару и, развернувшись, размашистым шагом направился к указанным полкам. — Убери всё здесь немедленно. — Да, Орочимару-сама. С трудом расставшись с шваброй, Джуничи присел на корточки у разорённых стеллажей и с трудолюбием хорошей домохозяйки стал подбирать разбросанные по всему полу листы, запихивать их без особенной системы в валяющиеся тут же папки. Пристальный взор Джуничи был прикован к Орочимару, который всё ещё упорно копошился среди своих обширных анналов, очевидно, надеясь отыскать там великое сокровище. — Интересно, что я ищу, ведь так? — негромко спросил саннин, и Джуничи тут же вздрогнул, с преувеличенным усердием изображая бурную деятельность. — Нет, я вовсе не думал смотреть, Орочимару-сама! Я тут… документы собираю. — Забудь о них и иди со мной. Ты мне сейчас понадобишься, — саннин выудил тёмно-синюю крошечную папку, помеченную буквой «М»* Джуничи, преисполненный радости, тотчас же вскинулся на своём месте, едва ли не выронив из задрожавших рук большую папку, внутри которой были в художественном беспорядке перемешаны различные листы с анализами, в том числе взятыми и у самого Аоки, с перечислениями разнообразных дзюцу, просто какими-то рисунками, набросками, чертежами и малопонятными зашифрованными схемами… Джуничи был настолько рад, что даже не заметил, как придавил сандалией один из бесценных листов — впрочем, Орочимару тоже не обратил на это внимания. Согнутым указательным пальцем он поманил юношу к себе и хрипло сказал: — Твоя помощь будет неоценима. Одного этого было достаточно, чтобы Джуничи расцвёл.

***

Джуничи знал, что у змеиного саннина существует засекреченная лаборатория. Более того, с тех пор, как он начал приносить всё больше пользы и всё сильнее интересовать Орочимару, тот выдал помощнику разрешение посещать некоторые из тайных подземных убежищ, дабы прибраться там или проконтролировать простейшие процессы. Ничего не понимающий в медицине, Аоки был плохим подспорьем в исследованиях, однако не находилось человека пунктуальнее него, Дырявого Чугунка, если Орочимару требовалось перелить определённое количество странной жидкости из одной колбы в другую, проверить состояние спиртующихся частей тела, переключить рычажки или выполнить любую иную задачу, которая не требовала особых умений и навыков и потому так бесила Орочимару. Он любил сосредотачиваться на главном и ненавидел рутинную сторону процесса. Саннин по натуре был исследователем, учёным, первооткрывателем, он хотел шагать вперёд, не имея никаких привязок к прошлому, и благодаря существованию Джуничи ему удавалось весьма успешно забывать о том, что он не всемогущ и его возможности, в первую очередь, ограничиваются уровнем развития мира ниндзя. Что же касается Джуничи, то он всего лишь рад бы чувствовать себя полезным и нужным кому-то — пусть даже «кем-то» окажется змеиный саннин. Тем не менее, Орочимару не доверял Джуничи в той мере, в какой он мог бы это сделать, будь тот чуть более сведущ и умён. Иначе Джуничи не мог объяснить, почему он лишь сегодня — по счастливой случайности — узнал о существовании ещё одного подопытного кролика своего покровителя. Вернее, этих кроликов были десятки — и все они находились в главной тайной лаборатории саннина, куда Джуничи до сих пор доступа не было. Он знал о существовании этой лаборатории, видел, как туда спускается Орочимару и порой — даже глава «Корня» Данзо со своими АНБУ-телохранителями, но ему запрещено было и думать о том, что он когда-нибудь переступит низкий порог, окунётся в тайны, которые скрываются внутри. И именно запрет заставлял Джуничи всем сердцем желать попасть в эту лабораторию — неважно, когда, с кем и для чего, — он желал только увидеть, понять, почувствовать. Все сложные научные изыскания Орочимару нисколько не волновали юношу. Широко раскрыв рот и округлив глаза, чувствуя себя радостным идиотом и не желая что-либо менять, дабы таковым не казаться, Джуничи вступил под загадочные своды самой главной лаборатории Орочимару. Как ни странно, но это помещение совершенно не отличалось от всех прочих, также засекреченных, убежищ саннина, где Джуничи уже успел побывать, а потому его руки медленно расслабились, челюсть вернулась в исходное положение, а из горла против воли исторгся тяжкий вздох. Лаборатория представляла собой длинную прямоугольную комнату, освещённую только лишь вмонтированными в стены небольшими зеленоватыми лампочками, под которыми среди теней расплывались бледные круги света. Здесь было холодно: намного холоднее, нежели снаружи, хоть и стояла одна из суровейших зим, которые только видела Коноха, и у Джуничи мгновенно заледенели кончики пальцев, ушей и носа. Судорожно хватая ртом колючий воздух, он забегал взглядом по стенам, стараясь зацепиться хоть за что-нибудь необычное, найти хоть какую-то удивительную деталь, которая позволила бы ему сохранить отзвук детского восторга в душе. Однако он не замечал совершенно ничего необыкновенного. На его вкус, здесь всё было так же, как и в других лабораториях Орочимару: столы, заваленные какими-то никому не нужными бумагами, ящики с выглядывающими из них толстыми бумажными листами, забытые колбы и реторты, шприцы, пресс-папье и многие другие совершенно обыденные мелочи. Джуничи уже настолько привык быть подпольным орудием змеиного саннина, что его нисколько не привлёк даже заспиртованный бьякуган, который вяло отсвечивал в запылившейся от времени банке, взгромождённой на несколько трудов по теории райтон-дзюцу класса «А». — Эм… Орочимару-сама? — негромко произнёс юноша, вопросительно взглядывая на своего покровителя. — Мне действительно так нужно здесь присутствовать? — Да, — коротко отрубил Орочимару и, раздражённо поведя плечами, велел: — Следуй за мной и ничего больше не говори. Джуничи привык безропотно повиноваться саннину, а потому покорно придержал при себе всё своё разочарование и неспешно потопал по длинному извилистому коридору, который уводил идущих всё дальше от света, погружая в беспросветную мглу. Орочимару уверенно петлял между высоких стеллажей, на которых Джуничи не заметил ни единой книги, ни одного свитка и даже захудалой банки с плавающей внутри отрезанной частью тела, в то время как его юный помощник часто больно бился спиной и боками об острые углы, морщась и стараясь не шипеть от резкой неприятной боли. Вдали забрезжил какой-то мутно-зелёный свет. Джуничи притормозил, сощурившись, и вытянул шею, стараясь рассмотреть источник сияния. Оно было расплывчатым, неуверенным и как будто дрожащим, словно бы вещь, его распространявшая, то и дело вздрагивала или передвигалась. Орочимару судорожно стиснул край своего жилета, словно бы в предвкушении чего-то весьма радостного, и одним большим шагом вырвался из «книжной» зоны, моментально сделавшись заметно ниже идущего следом Джуничи. Тот слишком поздно понял, что саннин спускается по лестнице — и кубарем скатился к её подножию, снова больно ударяясь боками и спиной и собирая на свою одежду накопившуюся во внешней части лаборатории пыль. За время пребывания в темноте зеленоватое сияние, на которое он едва ли обратил бы внимание днём, стало казаться намного ярче, и поэтому Джуничи даже зажмурился, когда оказался к его источнику так близко. Неуклюже перевалившись на живот, юноша торопливо вскочил — и, повернувшись, застыл там же, где стоял. — Это… это же, Орочимару-сам-ма… — забормотал Джуничи, пуча глаза и как-то весь ёжась, подбираясь, пятясь прочь от уродливого и страшного зрелища, открывшегося ему. Саннин уже успел преодолеть последние ступеньки спуска и теперь встал рядом, спокойно рассматривая источник слабого зеленоватого сияния. — Да, это один из моих лучших экспериментов. Я множество лет пытался добиться положительного результата и получил его только сегодня. До нынешнего дня тебе не стоило даже знать о моих изысканиях: ты мог всё испортить одним неуклюжим движением, а мне пока не нужен твой труп. Мерзкое словечко «пока», сказанное таким беспечным тоном, заставило Джуничи испуганно передёрнуть плечами и попятиться. Ему никак не удавалось отвести шокированного, полного ужаса и боли взгляда от зрелища, которым Орочимару упивался, и Джуничи начинало казаться, что его вот-вот стошнит, хоть он и шиноби, повидавший немало жестокостей и кровавых смертей. Зеленоватое сияние распространяли пробирки. Гигантские, неохватные пробирки, заполненные мутной изумрудной жидкостью и оплетённые тугой сетью проводов, по которым эта пенящаяся жидкость равномерно передвигалась, тянулись по обе стороны резко сузившегося помещения, подпирая его тёмный потолок, словно монументальные колонны. Жидкость внутри изредка колебалась, а низ и верх чудовищных сооружений распространял слабое жужжание, похожее на то, которое издаёт муха, прежде чем сесть на лакомый кусочек арбуза. Пробирки представлялись жуткими сами по себе, от них точно веяло ненавистью и тёмной, всеподчиняющей и всепоглощающей силой — и, тем не менее, далеко не само их наличие ввергло Джуничи в ступор. Внутри находились дети. Маленькие, совершенно голые и кажущиеся совсем слабыми, беззащитными и ничтожными, дети застыли в пробирках в самых разных причудливых позах. Опутанные проводами, что были подключены к их груди, животу, задней части головы и конечностям, дети сворачивались тугими колобками. Они плавали в жидкости, как умершие рыбы, распахнув безжизненные глаза. Они осели на дно пустой пробирки, склонив на грудь голову с растрепавшимися волосами. Они все были мертвы. — Ч-что это такое, Орочимару-сама? — пролепетал Джуничи. Язык его совершенно не слушался, словно бы был облеплен несколькими слоями муки, а пальцы рук дрожали крупной дрожью. Саннин задумчиво смотрел на пробирки, и в его глазах не отражалось ни страха, ни стыда, ни даже хоть какой-то человеческой заинтересованности. — Это трупы, — равнодушно сообщил он, — тут изредка подрабатывают подручные Данзо, но я не особенно им доверяю в последнее время, так что убирать будешь ты. — Убирать?! — Джуничи отшатнулся от пробирок и всё-таки запустил руку в подсумок, хоть и понимал, насколько это бессмысленно. — Я… Сама мысль о том, чтобы раскупоривать эти пробирки, вылавливать трупы маленьких подопытных и, упаковав их в непроницаемые мешки, трусливо сваливать в какую-нибудь выгребную яму поодаль от Конохи, чтобы не заметили АНБУ и дежурные джоунины, казалась Джуничи настолько грязной, что он даже начинал чувствовать привкус гнилой пищи у себя во рту и могильную вонь — в ноздрях. — Сделаешь, куда ты денешься, — хладнокровно отрезал Орочимару, — поэтому давай не тратить наше бесценное время на такие глупые споры. Джуничи сам не понимал, зачем он кивнул, как ему вообще удалось это сделать, если всё его тело отчаянно противилось, как будто его подводили к грани смерти. — Один всё-таки выжил, — задумчиво произнёс Орочимару, поднося вытянутый указательный палец к подбородку и начиная неспешно его почёсывать, — шестидесятый по счёту, кажется… по-моему, он был в правом ряду, посмотри хорошенько, а я взгляну, остался ли кто-нибудь живой в левом… Джуничи передёрнуло. Он привык подвергать опасности свою жизнь, порой — рисковать жизнями товарищей, но не проходить равнодушно мимо умирающих, которые не сражались, которые вообще ничего плохого не сделали и, стало быть, заслуживали милосердия. Он хотел что-то сказать, но и пальцем пошевелить не посмел, когда натолкнулся на ядовитый взгляд Орочимару и почувствовал, как в груди его словно бы лопается, раздавленный в ничто, крохотный пузырёк храбрости. Опустив голову, Джуничи покорно поплёлся в указанный ему ряд с пробирками, на дне которых или у самого верха плавали трупы маленьких детей. Орочимару, шагая с присущей ему плавной змеиной грацией, уже скрылся где-то справа, но Джуничи по-прежнему не отпускало чувство страха. Он боялся своего наставника, не мог ему возразить и тихо ненавидел себя за это. Одна пробирка… две… три… Тела проплывали перед его взором один за другим. Джуничи старался смотреть на детей как можно меньше времени: ему хватало всего одной быстротечной секунды, дабы обнаружить несомненные признаки наступившей смерти. Безвольная поза, растрепавшиеся волосы, повисшие плетями руки… каждый раз, когда он замечал такого ребёнка, ему казалось, будто он — виновник гибели, пусть он даже и не знал, не догадывался о происходящем в лаборатории. «Я — его соучастник, — тяжело раздумывал Джуничи, шагая всё дальше и дальше мимо гигантских пробирок и с тоской бросая на них тревожные взгляды. — Если я расскажу об этом, меня никто не простит. Все будут думать, что я тоже похищал этих детей и делал с ними… такое… Как я не догадался, как я не понял, что это Орочимару-сама крадёт детей из окрестностей Конохи? Недавно нас просили помочь с разбирательством этого дела, но сандайме сказал, что шиноби в деревне слишком мало и мы не в состоянии их растрачивать… а ведь если бы он кого-то послал и всё раскрылось, то… Меня убили бы». Шокированный таким простым выводом, Джуничи замер на месте. Никогда ещё он не испытывал такой боли, понимая, что является только жалким, ничтожным и мерзким предателем, чудовищем, которому нельзя без омерзения протянуть руку, пусть бы та и была испачкана в навозе. Никогда ещё он не жалел о своей глупости и опрометчивости так сильно и искренне, как сегодня. — Джуничи! — послышался откуда-то издалека глухой голос с шипящими нотками. Этот голос Джуничи теперь ненавидел — и он не сомневался, что ненавидел всегда, но скрывал, зачем-то трусливо прятал свои чувства и всё ждал от Орочимару помощи. «Лучше бы я так и оставался Дырявым Чугунком, от которого нет никакого толку, — подумал Джуничи в отчаянии. Эти мысли сейчас представлялись ему настолько правильными, что казалось даже удивительным, почему они не пришли в его голову раньше. — Лучше бы я знать не знал ни об Орочимару-саме, ни о своём кеккёй-генкай… ни о чём этом!» — Я его нашёл, — уверенно продолжал Орочимару, — подопытный номер шестьдесят. Взгляни на него повнимательнее. Джуничи вывернул из-за толстенного бока одной из пробирок и, отводя взор от мутной зеленоватой жидкости, в которой плавало тело погибшего ребёнка, неслышно встал у Орочимару за плечом. Бороться с приступом тошноты ему стало ещё сложнее, чем раньше. — Взгляни внимательно, — саннин плавно вытянул вперёд руку и улыбнулся хищной, слегка сумасшедшей улыбкой. — Перед тобой — единственный на данный момент обладатель Мокутона, Древесного элемента. Джуничи широко распахнул полные неверия глаза, его сжавшееся сердце как будто окатили ледяной водой. — Наследие Хаширамы-самы… — Именно, — Орочимару подступил ближе к слабо гудящей пробирке и приложил к стеклу неестественно бледную руку. — Это мальчик, которого я нашёл порядка шести месяцев назад на границе с Конохой. Он не из семьи ниндзя и не обладает какими-то особенными талантами, однако Мокутон у него прижился на удивление хорошо. К сожалению… — Я тоже пришёл посмотреть на этого удивительного ребёнка, — раздался позади них сухой старческий голос, и Джуничи снова вздрогнул, как только услышал слабые шаги, звуки которых стали для него ещё одной ужасающей неожиданностью. Орочимару, напротив, словно бы только этого и ждал. Плавно и изящно развернувшись, он одарил человека, стоявшего в противоположном ряду между двумя пробирками, леденящей кровь широкой ухмылочкой-оскалом, чуть прищурил подведённые фиолетовой краской глаза с вертикальным узким зрачком. — Данзо-сан, — прошипел Орочимару на редкость любезным голосом, — как всегда, не заставляете себя ждать. «Данзо…» — пронеслась глупая потерянная мысль в голове Джуничи. Словно закаменелый, он стоял на одном месте и тупо смотрел, как глава «Корня» медленно выходит из зеленоватой тени, в которой он до сей поры, очевидно, и находился, наблюдая за действиями саннина, и неспешно приближается. С обеих сторон от Данзо шагали — нет, крались, будто охотящиеся кошки, — его верные спутники: два телохранителя АНБУ, которых Джуничи уже научился узнавать и отличать от всех прочих служащих этого подразделения, несмотря на то, что их лица всегда скрывали маски, а фигуру — плащи и мешковатые форменные штаны. Данзо остановился, когда приблизился к Орочимару на непозволительно близкое расстояние: старика и саннина разделяло едва ли меньше расстояния, равного вытянутой руке, — и почему-то улыбнулся. Видеть улыбку Данзо, славившегося своей беспощадностью, значило взглянуть в лицо грядущей беде, поскольку Данзо никогда не улыбался, если он не был доволен, а его довольство вызывали исключительно мрачные события. Впрочем, Орочимару был таким же — и Джуничи, стоя рядом с этими двумя, совершенно искренне не понимал, что он тут делает и почему до сих пор не сбежал. Его тело словно бы заморозили — а голова полыхала, как будто охваченная адовым пламенем. Колени слегка подрагивали, во рту царила сухость — Джуничи чувствовал опасность, но не мог точно определить, откуда та исходит. — Одно из самых редких врождённых дзюцу, — промолвил Орочимару со слабой усмешкой, показывая взглядом на пробирку с последним подопытным, — как видите, его реально воссоздать в лабораторных условиях. Правда… мне пришлось израсходовать немало материала. Данзо молча осмотрел лабораторию — и Джуничи вторично почувствовал, как на него накатила тошнота. Ему казалось, что трупы, помещённые в пробирки, одновременно перешли на третью стадию разложения и нестерпимо завоняли. — Каковы шансы на то, что клетки приживутся во взрослом человеческом теле? — спросил старик, снова сфокусировав своё внимание на Орочимару. Улыбнувшись неопределённой улыбкой, тот только развёл руками и покачал головой. — Вполне возможно, что ещё меньше, нежели один к шестидесяти. Клетки Хаширамы подавляют исходные клетки организма, вызывая их скорейшую гибель. Клетки попросту не успевают рождаться, как тут же погибают — хоть я и брал в качестве опытных образцов детей, у которых скорость появления новых клеток куда выше, нежели у взрослых. — И всё же, мне нужна конкретика, — Данзо впился в Орочимару испытующим взглядом. — В процентном соотношении. Саннин сделал вид, что задумался. Впрочем, уже через секунду он усмехнулся и тихо сказал, зловеще блеснув глазами: — Тридцать процентов против семидесяти, что Вы выживете. Семьдесят против тридцати — что умрёте, даже если за трансплантацию клеток буду отвечать я. Джуничи казалось, мощнейший электрический разряд, вызванный дзюцу Райтона класса «В», прошил всё его тело: от кончиков ног до кончиков волос. Юноша едва подавил своё желание вскинуть голову и вставить хотя бы единое словечко — пусть оно и окажется бесполезным. «Данзо-сан решил пересадить себе клетки Хаширамы-самы?! Зачем? Почему? Неужели он не понимает, во что ввязался… Или же он с самого начала всё это знал… планировал… хотел использовать детей, ни в чём не повинных детей, точно биомусор… лишь бы проверить, есть ли у него шансы получить мокутон? Но ведь тогда получается, что он — преступник! Преступник даже хуже, чем я или Орочимару-сама… но если я расскажу об этом… если мне хватит сил хоть кому-то об этом рассказать… разве же мне поверят?!» — Не имеет значения, — Данзо мотнул головой, и сопровождавшие его АНБУ, словно бы уловив телепатический сигнал, безмолвно отступили в тень, скрывшись так, что лишь Джуничи, знавшему об их существовании, удалось бы различить их застывшие силуэты за слабо мерцающими зелёными пробирками. — Я доверяю твоему мастерству и требую, чтобы ты взялся за дело сегодня же вечером. — Нет, — спокойно отрезал Орочимару, — я не возьмусь за это дело, пока не изучу своего подопытного — для минимизации риска, которому в любом случае Вас подвергну. Глаза саннина блестели неумолимо и решительно — однако Данзо всё же заметил прохладным голосом: — У тебя не так много времени, как ты считаешь. Ты был слишком беспечен и неосмотрителен, а я тебя предупреждал. — Полагаю, я в состоянии заметить приближающуюся опасность и успеть уклониться от неё, — жёстко отрезал Орочимару, не прекращая рассматривать висящего в пробирке малыша, подопытного номер шестьдесят, к телу которого были подключены затейливо ветвящиеся провода. — Ты должен соблюдать большую осторожность, — негромко сказал Данзо, кивнув в сторону погибшего ребёнка, который осел на дно пробирки, соседней с пробиркой выжившего подопытного номер шестьдесят. — Ты знаешь, что Хирузен давно подозревает неладное? — Пока он не может ничего доказать, мне не о чем беспокоиться, — почти шёпотом, который, однако, раскатился по всему помещению зловещим шелестом, ответствовал Орочимару. — А он никогда не отыщет доказательств. — Ты слишком самоуверенен, — отчитал саннина Данзо, — неужели полагаешь, что Хирузен не пытается расследовать странные похищения детей поблизости от Конохи? Все деревни, где ты крал сирот и ребят из неблагополучных семей, просят помощи у Листа. Как только под началом Хирузена соберутся все молодые ниндзя, он развернёт более активные действия. Он уже начал копаться в этих делах — и не говори, что ты не обеспокоен. — Я не обеспокоен, — отрезал Орочимару. — А вот Вы, очевидно, чего-то добиваетесь. Что Вам нужно в обмен на Ваше молчание? У меня мало времени на торг, поэтому говорите быстро. Данзо не заставил себя долго ждать. Широко раскрыв сильно зажмуренные глаза, он метнул на Орочимару суровый, неумолимый взгляд и заявил: — Мне нужен мальчик с мокутоном. Орочимару даже не отвернулся от пробирки. Вздрогнувшему от неожиданности Джуничи на секунду показалось, будто бы тот заранее знал, что Данзо выдвинет такое требование, и нисколько не удивился, тем самым заметно озадачив своего оппонента. — Взамен на Ваше молчание и мою помощь при операции? Вы просите слишком многого. — Помяни моё слово — уже через несколько месяцев тебя арестуют и предадут суду, хорошо, если не казни, — промолвил Данзо. Его голос был ровным и совершенно ничего не выражающим, однако от одного лишь взгляда старика Джуничи становилось страшно и холодно. — Когда это произойдёт, я заступаться не стану. Пока же у тебя есть возможность, я могу организовать твой побег. Тебе не стоит сомневаться, что Хирузен попробует тебя потрясти: ты слишком подозрительно себя вёл в последнее время. И, когда подтвердится, что именно ты стоял за всеми этими смертями и похищениями, тебе останется только молить о пощаде, которую ты не получишь, как мягок и слаб ни был бы твой учитель. Тебе нужно исчезнуть из деревни до того, как всё откроется, либо же в этот самый день. Я готов предоставить тебе охрану из четырёх лучших бойцов «Корня». Учитывая тот факт, что они наверняка погибнут в сражении с преследователями Хирузена, один маленький мальчик — весьма скромная плата за мою помощь. — И что же Вы намереваетесь с ним делать, когда он попадёт к Вам? — прищурился Орочимару. Подопытный номер шестьдесят всё продолжал висеть между небом и землёй в своей мутной гигантской пробирке. Его глаза были крепко зажмурены, волосы стояли дыбом и изредка колыхались, словно язычок пламени, а руки и ноги изредка подёргивались, словно бы мальчик не был погружён в состояние анабиоза, а всего лишь крепко спал и видел какие-то красочные сны. — Он станет членом «Корня» АНБУ, конечно же, — сразу ответил Данзо. — Его таланту нельзя позволить пропасть. — В этом я с Вами согласен, — тихо сказал Орочимару, — что ж, как только я закончу его обследование, можете его забирать. Вам, как будущему обладателю мокутона, полезно было бы знать, как он влияет на другие живые организмы. Джуничи по-прежнему мучила тошнота. Глядя, как Данзо и Орочимару с явным злым умыслом в глазах пожимают друг другу руки и обмениваются короткими, ничего не значащими фразами, он чувствовал, что тугой слизистый комок в его горле становится ещё больше и подкатывает к зубам. Ему казалось, что сейчас он присутствовал при заключении самой подлой и омерзительной из всех сделок на свете — при той сделке, предметом которой являлась полноценная человеческая жизнь. — Мои препараты совершенно стёрли ему память, — бесчувственно отметил Орочимару, оглядываясь на висящего в пробирке мальчика, — первый, кого он увидит, будет казаться ему союзником, а дальше уж всё зависит от Вас. Не могу гарантировать, что он не останется… как бы это сказать… овощем до конца своих дней: пока исследование не завершено, я не могу утверждать, что он сохранил рассудок. Данзо, снова прищуривший глаза так, что они казались закрытыми, равнодушно смотрел на заключённого в пробирку мальчика оценивающим холодным взглядом. — Сохранил, — в утвердительном тоне произнёс старик, — я уверен. Подопытный номер шестьдесят всё плавал в мутной зеленоватой жидкости, словно рыбка в аквариуме, и даже не подозревал, что сейчас сама его жизнь обсуждается так, словно является обычным камушком, ничего не стоящей безделушкой, с которой не грех было бы поиграть в свободное время, избавившись от нервного напряжения. А Джуничи всё смотрел на мальчика — и почему-то не мог сбросить с плеч крепко вцепившееся в них липкое, тяжкое чувство вины перед этим ребёнком. «Но неужели же я виноват в том, что с тобой содеяли? — в отчаянии спрашивал себя юноша. Не успев поразмыслить над этим вопросом ещё чуть-чуть, он с огорчением добавлял: — Да… виноват. Ведь я ничего не сделал, чтобы уберечь от этого, и не имеет значения, знал я об этом… не знал. Я просто преступник. Не только в твоих глазах, но и в глазах деревни. Что хуже того — в собственных также. И я уверен, что она, если узнает… когда узнает обо всех моих поступках… тоже поглядит на меня как на монстра. Вот почему я хочу исчезнуть отсюда прежде, чем она узнает. Чтобы не столкнуться с её осуждающим взглядом. Чтобы не чувствовать себя жалким снова. Чтобы иметь возможность хотя бы наедине с собой считать себя невинным. Слаб ли я, когда о таком мечтаю? Да, конечно же. Но меня это совершенно не волнует». — Джуничи, — Орочимару обернулся к юноше, устремляя на того пронзительный гипнотический взгляд странно светящихся в темноте змеиных глаз. — Пока мы с Данзо тут заняты, прибери в лаборатории. Это приказ. «Слаб ли я, что не осмеливаюсь даже слова сказать против? Да, бесспорно. И именно это заставляет меня беситься». — Есть, Орочимару-сама, — с привычной покорностью отрапортовал Джуничи и двинулся прочь, к началу жуткого ряда с пробирками, чувствуя, как всё тяжелее и тяжелее становится груз на закаменевшем сердце. «Я знаю, что не смогу долго это выносить. Знаю, что мне не по пути с Орочимару-самой. Но пока я так беспомощен, слеп, пока я никому не нужен, пока моё наследие спит — я не сумею поднять на него руку. Я выступлю против него, я уверен… я не сумею молчать. Я обещаю себе, что не буду покорной бесхарактерной тряпкой. Но бунт — это лишь дело будущего».