Ледяная душа

Яри постепенно привыкала к чужой деревне. Присмотревшись, перестав хвататься за отсутствующие ножны на поясе, она научилась не подскакивать, когда к ней сзади приближались чьи-то шаги, не сжиматься в комок, настороженно приподнимая плечи, не елозить туда-сюда с понуро опущенной в ожидании казни головой, если к ней обращались. Наверное, освоиться в Конохе ей помогала и нечастая смена телохранителей. Официально они назывались её охранниками, в обязанность которым вменялось защищать её от возможных похитителей, постепенно знакомить с местными нравами и делать всё, чтобы она не чувствовала себя жертвой. Тем не менее, хотя ей окружали улыбчивые, дружелюбные лица, хотя к ней обращались уважительно, не позволяя себе ни грубости, ни неприязни, Яри понимала, что на самом деле ей с опаской глядят в спину, что о ней не думают и никогда не сумеют подумать как о части этой деревни. Ведь всем шиноби, что её окружали, даже многим из гражданских, пусть им и не позволяли получать слишком подробную информацию о внутренних разборках ниндзя, было понятно: она чужая, она навсегда останется чужой. Яри выдавала её смуглая, как и у большинства уроженцев жаркой Суны, персиковая кожа. У неё были тёмные глаза и лёгкая изящность в движениях, она легко переносила даже самые яростные засухи и стойко выдерживала холода, но не умела ходить по обледенелым улицам и часто падала, даже если и пробовала подгонять к ногам жалкие остатки своей не обузданной чакры, дабы удержаться. Она не умела лепить снежки, до водворения в Конохе она вообще не знала, что снег существует. Она обо многом не имела представления, и её кругозор был куда уже, чем у коноховских девушек. Те имели свободу передвижения, и даже крохотная дочка владельца раменной, улыбчивого Теучи, любила болтать о дальних странах, удивительных тамошних обычаях и нарядах. Яри удивлялась, откуда маленькая Аяме добывает сведения, откуда их берут вообще все местные жители. Кроме газет, которые очень трудно бывало достать, здесь давно уже не проходили путешественники и торговцы: их всех отпугивали забившиеся в леса разбойники и мародёры, — однако коноховцы всё равно обменивались свежими новостями так, словно в этом не было ничего удивительного. Однажды Яри, не выдержав неизвестности, обратилась за разъяснениями к той самой мудрой крохе Аяме, которая уже достаточно уверенно держалась на ногах и улыбалась во все свои молочные зубы. — Скажи, сестрёнка, — обратилась Яри к девочке, поймав ту за подол короткого платьица и усадив к себе на колени, — я тут слышала, что из лесов все разбойники убегают сломя голову… но если бы это не сказали две женщины, которые покупали сапоги передо мной в очереди, я бы вовек об этом не узнала. Аяме весело болтала ногами и покачивалась туда-сюда. Ей нравилось сидеть у Яри на коленях — Аяме была дружелюбной и милой девочкой, которой доставляло удовольствие общаться с клиентами, в особенности — с завсегдатаями, в чьё число недавно попала и Яри. Даже самые нетерпеливые клиенты Теучи-сана с лёгкостью прощали задержку с выполнением своего заказа, если рядом с ними крутилась девочка: ещё совсем маленькая, низкая и для своих лет, но улыбчивая и обаятельная, — и с радостью болтали с ней, даже делали ей какие-либо мелкие подарки, пусть даже Теучи этого и не одобрял. Как ни странно, но с наступлением холодов в раменной не убавилось народа: Теучи заменил лёгкие занавески тяжёлыми пледами, и теперь тепло не покидало заведение, оставаясь внутри и согревая замёрзшие носы и пальцы посетителей. У располагавшейся неподалёку закусочной «Данго», однако, дела шли далеко не так бодро: из-за морозов владелец принял решение временно закрыть своё заведение, что весьма расстраивало одного мальчика из клана Учиха, который мог подолгу простаивать у дверей, тоскливо глядя сквозь стекло на табличку с надписью: «не работает». В отсутствие многих ниндзя центром деревенской жизни стала именно раменная: сюда заглядывали не только те шиноби, которых Хокаге оставил в деревне, но и целые семьи гражданских. Старик Теучи наверняка радовался — и он был настолько симпатичен Яри, что она не могла не разделять его чувства. Аяме, сидевшая у Яри на коленях, наконец-то прекратила дёргаться и села спокойно, задумчиво почёсывая подбородок. Девушка решила повторить свой вопрос над самым ухом у малышки, чуть коснувшись губами мягкого завитка её каштановых волос: — Ну так что, сестрёнка? Почему это ты так много всего знаешь, а я — нет? Аяме повернулась, положив крохотные ладони Яри на плечи, и серьёзно взглянула той в глаза. — Наверное, тебе просто не разрешают выходить за ворота, — задумчиво сказала она. — Но за них, вообще-то, никому нельзя выходить, — Яри сердито дёрнула плечом и, просунув одну руку за спину Аяме, украдкой поправила рукав своей куртки, чтобы скрыть чакроподавляющий браслет: двумя такими ей заменили наручники после нескольких недель заключения. — Не только мне. — Разве? — лукаво прищурилась Аяме. — Туда не пускают только тебя, сестрёнка. Даже ниндзя ходят за ворота без разрешения, правда, недалеко и быстро возвращаются. А вот тебе выходить нельзя. Поэтому ты ничего и не знаешь. Яри отчётливо почувствовала, как краснеют её уши. Дёрнувшись, она резко нахлобучила шапку на брови и отстранила от себя Аяме — ощущение мягких рук девочки у себя на плечах было для Яри невыносимым. — Глупости какие-то! — раздражённо воскликнула девушка. Аяме, дрогнув, медленно сползла у Яри с коленей и торопливо отошла подальше, схватившись за полу первого попавшегося человека. Им оказался Минато, знаменитая Жёлтая Молния Конохи: Минато бросил на Яри внимательный взгляд, словно дрессировщик, занимающийся приручением дикого и весьма опасного зверя, а затем молча склонился над миской горячей лапши, которую ему подал добродушно улыбающийся Теучи. Точно такая же миска приземлилась и напротив Яри — но девушке уже совсем не хотелось есть. Один вид коноховской пищи, коноховцев, коноховских зданий вызывал у Яри приступ злости. Ей хотелось вскочить, закричать, перевернуть стойку вверх дном, разнести раменную и целую деревню — за то, что её держат здесь узницей. За то, что всегда будут смотреть на неё как на нечто лишнее и опасное. За то, что она никогда не станет тут своей. За то, что у неё отобрали Суну. Но Яри не сумела бы причинить вреда даже старому стулу, на котором сидела: чакроподавляющие браслеты связывали и её физическую силу. Втянув носом жаркий воздух, девушка от всей души пнула стойку — но та даже не вздрогнула, и движения Яри никто не заметил, в том числе и старый газетчик, сидевший с нею по соседству и увлечённо допивавший остатки супа мисо. — Спасибо, мне уже ничего не нужно! — прокричала Яри и, швырнув на стол несколько монеток, быстрым шагом покинула раменную. Очутившись на улице, она замерла, словно облитая ледяной водой: после теплоты и духоты, обволакивавших её в «Ичираку», уличная стужа показалась несовместимой с жизнью, Яри даже почудилось, будто она вот-вот упадёт в обморок. Рядом с нею прозвучал негромкий голос: — Яри-сан, Вам стоит обмотать шарф вокруг шеи — простудитесь. Яри бросила на заговорившего с нею телохранителя злобный взгляд и даже не притронулась к шарфу, что он ей протянул. — Я тоже куноичи и могу обходиться без этого, Мамору-сан, — издевательски подчеркнув уважительный суффикс, произнесла она. Стоявший напротив неё Учиха был единственным охранником, который вызывал у неё чувство, похожее на симпатию. Себе Яри не уставала повторять, что она ненавидит и Мамору, и каждого жителя Листа по отдельности, и всех вместе, однако собственное естество против неё восставало. Она могла относиться к деревне настороженно и считала, что имеет на это право, однако назвать своим врагом того, кто не выходил из себя и всегда оказывался рядом, если был ей нужен, у неё не получалось и в минуты сильнейшего раздражения. Яри гневалась на мир не дольше минуты, если рядом оказывался Мамору: его кременное спокойствие всегда оказывало на неё благотворное влияние. Так случилось и на этот раз. Подув губы с мгновение, она всё же взяла шарф, что Мамору настойчиво подсовывал ей под нос, и двумя лёгкими движениями обернула ткань кругом шеи. Юноша тут же отодвинулся, встал справа от неё и привычным бесчувственным голосом произнёс: — Идёмте домой. Яри не возражала. Ей было уютно шагать рядом с Мамору, пусть он и не обращал на неё никакого внимания. Когда он размеренно двигался рядом с нею, она чувствовала себя защищённой, забывала даже о том, что её руки по-прежнему в чакроподавляющих браслетах. Похожее ощущение в последний раз посещало её очень давно: ещё тогда, когда Себоне вёл её с тренировок домой, рассказывая что-то о пути куноичи и о том, насколько это почётно. — Скажите, — подняв голову, промолвила Яри, — что с моим братом? Его по-прежнему ищут? Мамору косо посмотрел на неё, а затем ответил не изменившимся голосом: — Да. Его труп. Яри с трудом подавила желание закричать, зарыдать навзрыд: это не помогло бы ей. Она едва удержала спокойное выражение лица, сумела не сорваться в визг, когда осведомилась деловым тоном: — Неужели есть основания считать его погибшим? — О нём давно не было никаких известий, — задумчиво ответил Мамору. — Когда шиноби столь высокого ранга исчезает без вести, остаётся предполагать только одно… — Его должны искать, — перебила Яри и настойчиво сжала кулаки. — Почему его никто не ищет? Теперь Мамору на неё даже не взглянул. С фирменным учиховским равнодушием он изучал воздвигающиеся вдали башенки важных зданий, окружающих резиденцию Хокаге, словно бы те интересовали его куда больше, нежели ковыляющая рядом в неуклюжих сапогах почётная заложница. — У Суны нет возможности, Вы сами знаете. После разрушительного нападения был избран новый лидер, Раса, Йондайме Казекаге. Коль Себоне-доно мёртв… — Он не мёртв! — обозлилась Яри. -… деревня не может носить траур вечно. Людям нужен правитель. — Но почему Коноха ничего не сделала? Мы же теперь союзники! Я гарант дружеского расположения Песка к Листу, почему Лист нам не помогает?! — Яри схватила Мамору за рукав и злобно потянула в свою сторону, заставляя обернуться, взглянуть ей в глаза, хотя бы раз проявить эмоции. Однако на твёрдом лице молодого человека, изуродованном шрамом, снова ничего не отразилось. — У Листа есть и свои проблемы и заботы, госпожа Яри, — спокойно ответил он и, отстранившись, зашагал по улице дальше. — Вы сами это понимаете. Она отвела взгляд, тяжело вздыхая и стараясь обуздать нервную дрожь в кончиках пальцев. Умом Яри хорошо понимала, что Мамору говорит правильные и разумные вещи, тем не менее, она не могла избавиться от раздражающего ощущения несправедливости, неправильности всего происходящего. — Каждый… сам за себя, — пробормотала она себе под нос, ускоряя шаг. — Да, — спокойно согласился Мамору. — Разве это можно назвать неправильным? До её дома они добрались достаточно быстро. Крыльцо обледенело за несколько коротких часов отсутствия хозяйки, и окна сиротливо помутнели, как будто бы они плакали, пока Яри не было. Ей самой её жилище представлялось тюрьмой — и, тем не менее, она не могла не испытывать странный отголосок благодарности по отношению к Хокаге, который не поместил её в настоящие подземелья, воспользовавшись правом сильного, чтобы ещё сильнее припугнуть измотанную Суну. Вместе с тем, однако, Яри стыдилась, что не ненавидит старика Третьего и даже в какой-то степени понимает причины, по которым он обходился с нею тем или иным образом. Ключ заскрежетал в замке. Яри понадобилось несколько раз сильно дёрнуть дверь на себя, прежде чем та отворилась и из коридора ей в лицо ударило жилой теплотой. Внутри было темно и тесно, невзирая на практическое отсутствие мебели и каких-либо милых безделушек, и временами Яри, проходя в более отдалённые комнаты, ловила себя на том, что чувствует приближение клаустрофобии. Она ненавидела оставаться в собственном доме одна — но разделить своё одиночество ей было не с кем. Придерживая дверь, девушка обернулась к своему телохранителю. Сняв с ладоней драные старые перчатки, Мамору изредка дул на побелевшие пальцы и тёр руки друг о друга, с силой сжимал и разжимал кулаки. — Послушайте, — вдруг сказала Яри, сама от себя не ожидавшая подобного предложения, — быть может, Вы пройдёте со мной? Мамору вскинул на неё удивлённый взгляд, его глаза блеснули непониманием. — Простите?.. — Я же вижу, что Вам некуда пойти, — промолвила Яри и шире распахнула дверь, выпуская ещё больше тёплого воздуха на обледенелое крыльцо, — я была бы весьма невежлива, если бы позволила Вам остаться ночевать на улице. — Понятия не имею, с чего Вы взяли, будто мне некуда пойти, — отчеканил Мамору, гордо вскидывая бледный нос. — До завтра, госпожа Яри. Я не могу провести с Вами этот день. — Так, значит, — фыркнула девушка, — Вы хотите провести его под деревом, свернувшись клубком и используя чакру для того, чтобы не замёрзнуть насмерть? Когда Мамору дёрнул плечом и гневно раздул ноздри, а в глазах его автоматически активировался шаринган, Яри отступила за порог, боязливо укладывая ладонь на дверную ручку. Не следовало дразнить и оскорблять Учиху, даже отверженного и никому не нужного, вроде её телохранителя, которому совсем недолго оставалось разгуливать на свободе — но Яри так привыкла считать, что её, почётную заложницу из Суны, никто не накажет и не посмеет даже слово молвить в её сторону, что позабыла об этом немаловажном правиле. Скрип старой ступеньки, на которую Мамору поставил ногу, заставил Яри ещё глубже забиться в коридор. Отступая, она лихорадочно искала позади себя вешалку, подставку для обуви, зеркало — любой предмет, с помощью которого можно было бы обороняться, — однако старейшины Конохи, поместившие Яри сюда, позаботились о полном отсутствии любых внушающих опасение вещей. Девушка не могла отвести испуганного взгляда от бледного лица своего телохранителя, от его горевших безумным пламенем алых глаз. Мамору приблизился к ней в считанные мгновения и, застыв рядом, протянул к ней руку. — Я… — только и успела выдавить из себя девушка, прежде чем ощутила мощную, цепкую хватку на своём плече и встала с Мамору совсем близко, почти соприкасаясь носами. — Всё то, что происходит в чужой жизни, Вас не должно касаться, госпожа Яри, — мягко промолвил он и ещё сильнее стиснул пальцы. — Отряд Ваших телохранителей — не Ваши друзья, Вы не можете с нами фамильярничать и выпытывать наши тайны. Дела Конохи — не Ваши дела. Сандайме-сама принял Вас как гостя, но не как жителя. И если Вы хотите жить здесь счастливо, лучше оставайтесь гостьей. Яри зачарованно смотрела в алые глаза, а губы её шевелились будто бы сами собой, и из горла вырывались слова, которые она в жизни не произнесла бы, будь она свободна от гендзюцу. — Да, я поняла… Я буду молчать… — Вот и славно, — Мамору мягко снял руку с плеча девушки и, развернувшись, легко спустился по ступеням. — Зайдите в дом и закройте двери, госпожа Яри: простудитесь. Надеюсь встретиться с Вами завтра. Яри на это ничего не ответила. Она долго провожала удаляющийся силуэт своего телохранителя застывшим тупым взглядом, и пальцы её слабо царапали дверную ручку. Наконец, Мамору исчез, и Яри, вздрогнув, словно бы она пробудилась после тяжкого сна, покорно направилась в комнаты. Всё произошедшее на крыльце недавно казалось ей бестолковым кошмаром — и сама девушка не хотела разбираться, так ли это на самом деле. Алый цвет теперь внушал ей ужас, — и она почему-то была уверена, что нескоро сумеет избавиться от своего страха, если сумеет вообще. Ведь ещё никто из тех, кому доводилось стоять лицом к лицу с разозлённым Учихой и видеть его шаринган, не выбрасывал из головы открывшееся ему зрелище.

***

Было уже совсем темно. Хотя зимой тени и сгущались рано и были куда темнее, чем в разгар лета, всё же сегодня, по мнению Ай, чернота, что обволокла Коноху по истечении семнадцатого часа суток, была особенно густа. Старуха стояла у заветного шкафчика, где хранилась сгладившаяся от времени статуэтка Мадары-самы, и поглаживала большим пальцем холодный камень. Впав в глубокую задумчивость, она сама стала в чём-то схожа со статуей. Резкий удар ветра, налетевшего на домик и бешено забарабанившего в окна, нисколько не удивил старуху: она даже не пошевельнулась. Но слабый шорох распахнувшихся сёдзе заставил Ай мгновенно убрать статуэтку Мадары-самы в шкафчик и захлопнуть тот, провернув в замке ключик. Суровая, решительная и беспощадная, старуха повернулась к вошедшему. Казалось, она даже стала выше ростом и шире в плечах. В её глазах зажёгся шаринган с тремя насыщенно-чёрными томоэ. — Зачем ты пришёл? — резко, хрипло спросила она у стоящего напротив человека. — Здесь мой дом, — просто ответил тот, пожимая плечами. — Я хочу… — Ты потерял какие-либо права хотеть от нас чего бы то ни было, когда пошёл против нас, — отрезала Ай и резко запахнула на груди свою памятную старую шаль. — Разворачивайся и уходи. — Куда? — тихо поинтересовался вошедший и медленно начал стягивать со своих плеч длинный тёмный плащ. — Мне всё равно, — Ай решительно вышла на середину комнаты и перегородила незваному гостю путь, упирая руки в бока. Её глаза сверкали холодной неприязнью и фамильным учиховским упрямством. — Ведь тебе тоже было совершенно всё равно, как клан станет обходиться без тебя. — Клан обвинил меня безо всяких видимых причин, — отрезал пришелец. — Ты ведь тоже знаешь, что старейшины и Фугаку-доно ошиб… — Они не могли ошибаться, — отрезала Ай. — Да, возможно, тогда ты не был столь запятнан, сколь сейчас, но уже первое проявление твоей непокорности стало тревожным сигналом. Ты в то время только становился на кривую дорожку… -… а дальше меня вы же и подтолкнули, — с усталым вздохом произнёс незваный гость. — Я по-прежнему не вижу своей вины и не понимаю, за что вы отринули меня от себя. Мне нужно место, где можно было бы переночевать, чтобы не умереть от холода, и я пришёл к тебе как к своей бабушке, неужели ты мне откажешь? Ай мерила застывшего перед нею потрёпанного, осыпанного тающим снегом и кристалликами льда Мамору — совсем не того гордого и решительного юношу, который несколько лет назад легко бросил вызов целому клану, даже не подумав о последствиях. Ай оставалась непоколебимой, точно скала в Долине Завершения, из которой была вытесана статуя готовящегося к своему последнему бою Мадары. В глазах старухи не отражалось ни сожаления, ни жалости, ни хоть каких-нибудь сомнений. Взглянув на Мамору как на нечто лишнее, противное и ничтожное, она сухо произнесла: — Не вини других в своих ошибках. Уходи и ищи себе дом в любом другом месте. Если будешь настаивать, клянусь, я своей властью как старейшины лишу тебя чести именоваться Учихой — а эта честь, кажется, для тебя ещё что-то значит, верно, Мамору? Юноша смотрел на застывшую напротив него Ай так, словно бы между ними секунду назад развёрзлась чудовищная пропасть. — Когда-то я думал, — сказал он, — что с уверенностью дам ответ на такой вопрос. Повернувшись, он размашистым шагом направился к двери. Ай стояла, не сдвигаясь с места и ничего не говоря, пока Мамору раскрывал сёдзе снова, спускался по ступеням и исчезал вдалеке, окутанный густой ночной тьмой. Затем она вновь подступила к своему заветному шкафчику, воткнула ключ в замочную скважину и резко извлекла наружу гладкую статуэтку Мадары-самы, которую завертела в морщинистых пальцах, словно бы это приносило ей успокоение. Глаза старухи были крепко зажмурены, а по щеке катилось что-то почти прозрачное, блестящее, оставляющее влажный след на впалой щеке.

***

Морозы лютовали в Конохе вот уже пятый день. Даже привыкшие к любым трудностям шиноби старались не высовывать носы дальше порога, и гражданские терпеливо отогревались у домашних очагов, едва ли не всовывая ладони в невысоко пляшущее пламя. Жизнь в Скрытом Листе практически угасла. Со стороны деревня могла показаться вымершей, особенно новичкам-путешественникам, которые проходили мимо высоких ворот в разгар дня. По вечерам, однако, на стенах появлялись караульные с факелами в руках, возобновлялось патрулирование улиц и ближайших окрестностей, однако в течение остального времени Коноха молчала, словно выморочная, только тихо подвывал ветер на улицах. В течение всего этого сурового вечера Мамору Учиха ночевал вне дома. Приткнувшись под тем самым священным деревом и вцепившись в обледенелый ствол обеими руками, он с головой накрывался своим стареньким плащом, поджимал под себя ноги и погружался в глубокий сон, из которого его могло вывести лишь наступление рассвета. Благодаря неплохому контролю чакры Мамору мог не беспокоиться о том, что может замёрзнуть на улице насмерть: любого Учиху, как говаривала бабушка Ай, грела его собственная «огненная кровь», если, конечно, тот, в чьих жилах она текла, умел использовать великую клановую особенность. Мамору умел — но вспоминать о том, что и сейчас своей жизнью он обязан исключительно надменным Учихам, ему не хотелось. Стискивая зубы, он ещё глубже зарывался носом в плащ, съёживался в какой-то невыразительный клубок, чертыхался невнятно и злобно — но всё терпел, хоть и понимал, что это, скорее всего, никогда не кончится. Однако, как оказалось, он ошибся, ведь однажды, совсем ранним утром, к его плечу прикоснулась женская рука, и он сквозь дрёму услышал над своим ухом взволнованный голос: — Мамору-сан? Мамору-сан, Вы меня слышите? Ему с трудом удалось разлепить смёрзшиеся ресницы. Глаза его болели, а в голове как будто клубился туман, пока он, неуклюже поднимаясь и подползая ближе к надёжному древесному стволу, пытался рассмотреть нависшую над собой девушку. У девушки, закутанной в несколько курток, втиснувшей ноги в смешные высокие сапоги, натянувшей на руки толстенные перчатки с меховой оторочкой, было испуганное бледное лицо Яри Сучиру — и это впрямь была она, Яри, которая встряхивала Мамору за плечо, повторяя одну и ту же фразу с разными оттенками ужаса в голосе, как будто бы она не знала иных слов: — Мамору-сан, Вы меня слышите? Вы меня слышите? Вы… — Да! — сиплым голосом отозвался юноша и резким взмахом руки отстранил Яри от себя. Усевшись на своём холодном снеговом ложе и подобрав к себе ближе плащ, Мамору устало поглядел на встревоженно изучающую его девушку. — Что Вы здесь делаете, Яри-сан? — А Вы что? — вопросом на вопрос откликнулась та. — Вы могли замёрзнуть насмерть! Вы хоть думаете о последствиях? Мамору ограничился усталым вздохом и, потянувшись, стал подниматься. Холод, исходивший от земли, теперь, после проведённой на земле долгой ночи, казался ему непереносимо отвратительным. — Тот же самый вопрос я мог бы задать и Вам, Яри-сан. Что Вы делаете тут, когда… — Вас искала! — яростно выпалила девушка и тут же прикусила язык, потупившись. — Вы мне были нужны… но я понятия не имела, где Вас можно найти, вот и пошла осматривать всю деревню. С мгновение Мамору пристально смотрел на мнущуюся перед ним Яри и задумчиво покусывал губу. Затем он, словно бы приняв некое очень важное для себя решение, поднялся, отряхнул с колен пристывшую ледяную крошку и отступил на несколько шагов от сердито краснеющей Яри, так, чтобы расстояние между ними по-прежнему оставалось таким, каким ему полагается быть между молодой девушкой и её телохранителем. — Зачем? — тихо спросил он, опуская взгляд в землю. Яри сердито натянула шапку ещё ниже себе на покрасневшие уши и пробурчала: — Просто мне нужна чья-то компания, понимаете? Я живу здесь в затворничестве, как и Вы, поэтому подумала, что Вы не откажетесь разделить со мной… Не говоря ни слова, Мамору повернулся к девушке спиной и, сцепив в замок дрожащие руки, двинулся прочь. Он шагал так быстро, что Яри не сумела догнать его, даже перейдя на бег, он не оборачивался и только плотнее кутался в свой старый плащ. — Стойте! — завопила Яри. — Почему Вы уходите? Мамору блестяще проигнорировал её вопрос. Девушка упрямо закусила бледную губу, свела брови к переносице и стиснула кулаки. Она постепенно увеличивала скорость, пока не помчалась галопом, точно испуганная лошадь, и не очутилась, наконец, с Мамору плечом к плечу. Теперь Яри могла видеть, что он сердито хмурится, стискивает кулак левой руки, а изредка подрагивающими пальцами правой отбрасывает отросшую чёлку с глаз. — Мамору-сан, — настырно повторила Яри, хватаясь за его рукав, — я прошу Вас поговорить со мной! Мамору сердито проворчал нечто неразборчивое себе под нос и дёрнул руку так, что Яри, пошатнувшись, выпустила ткань рукава из своих пальцев и упала лицом в снег. Мамору даже не обернулся, не проверил, как она выползает из сугроба, отфыркиваясь и отряхиваясь, точно упавшая в пруд собака: он продолжал целеустремлённо двигаться прочь. — Мамору-сан! Вы единственный человек, который остаётся рядом со мной, хотя охранников постоянно меняют, Вы мне стали в некотором смысле… близки… так что, пожалуйста, хватит разыгрывать из себя каменного! — Яри безуспешно надрывала горло, пока следовала за Мамору, точно его тень, по самым глухим и мрачным закоулкам Конохи. — Я хотела пригласить Вас к себе на чашку чая… Вы наверняка замёрзли, ночуя на улице, и мне не хотелось бы, чтобы меня сопровождал больной шиноби, который не в состоянии среагировать вовремя, если на меня неожиданно нападут! Мамору всё не отвечал. Он шагал вдоль крепкой каменной стены, отделявшей секретный сад Яманака, где представители этой семьи тренировались и выращивали свои несравненные по красоте и ароматности цветы, от остальной шумной деревни, он шумно наступал на смёрзшиеся комки снега и делал вид, будто бы не слышит и не понимает, что Яри обращается именно к нему. По прошествии нескольких мгновений девушка даже начала склоняться к мысли, что Мамору применил к самому себе некое таинственное дзюцу и благополучнейшим образом избавился от необходимости слушать раздражавшую его спутницу. — К тому же, — упорствовала Яри, — я не в состоянии смотреть, как Вы мучаетесь! Спина Мамору неожиданно вздрогнула, и сам он, остановившись на полушаге, стремительно развернулся. В темноте его чёрные глаза казались ещё более загадочными и пугающими, чем обычно, и Яри даже почудилось на мгновение, будто бы он погружает её в гендзюцу без использования шарингана и складывания необходимых ручных печатей. Девушка торопливо помотала головой. Земля, уплывавшая куда-то у неё из-под ног, прекратила вертеться, но туман, окутывавший сознание, не рассеялся. Яри стояла прямо напротив Мамору в глухом переулке, их разделяла всего пара метров, а кругом не замечалось ни единого прохожего. Девушка впервые почувствовала всю шаткость своего опасного положения, но не успела даже мысленно выругать себя за бестолковость: Мамору вцепился в её руку холодными пальцами и заставил подступить к себе ещё ближе. — Ма… Мамору-сан, Вы что такое делаете? — залепетала Яри, беспомощно округляя глаза. Если бы её запястья не сковывали проклятые чакроподавляющие браслеты, она легко сумела бы вырваться и, возможно, не только убежать, но и даже выбить из головы своего телохранителя всю неожиданно забравшуюся туда дурь. Однако именно чакры, а также и половины всей прежней физической силы, у Яри сейчас не было. Она чувствовала себя такой же беспомощной, как и в детстве, когда получала удары на тренировках, позорно падала к ногам Себоне или нанятых учителей, что владели приёмами ниндзя, и в её душе стихийной волной поднимался необузданный страх. Она не хотела смотреть Мамору в его страшные чёрные глаза, но не могла противиться искушению — и поневоле поднимала выше подбородок, сама подступала ближе, с бестолковым легкомыслием открывая свою грудь для удара. — Вы… выпустите меня! — она старалась сделать голос как можно увереннее, но тот всё равно дрожал, срываясь, как у маленького напуганного ребёнка. — Мамору-сан, я… Вы… какое право… Его хватка неожиданно стала слабее. В следующее мгновение Яри почувствовала, как что-то крепкое ухватило её за плечо, удержало от падение — это было плечо Мамору, который подошёл к ней вплотную и склонил голову, кончиком носа касаясь её лба. Яри в ужасе дёрнулась, отшатнулась назад и, не сохранив равновесия, шумно обрушилась на снег. Противный холод льдистыми кубиками распространялся по её коже, по венам, и Яри начинала ощущать себя саму снежной статуей. — Послушай, Яри, — Мамору медленно склонился над нею, и его лицо попало в теневой круг, сразу став ещё более зловещим и пугающим, — не следует ходить за мной и пытаться мне помочь. — Я… — девушка предприняла безуспешную попытку отползти назад, переставляя руки, но что-то, похожее на невидимые оковы гендзюцу, мешало ей двигаться. — И я не хотел бы обсуждать с тобой свои проблемы, — промолвил юноша низким зловещим голосом, — госпожа Яри. — Я никогда больше… В его глазах блеснуло что-то настолько зловещее, что она едва удержала испуганный вздох на губах. — Вот такого ответа я и ждал от тебя, госпожа Яри. Будь всего лишь человеком, которого я должен охранять — так, поверь, нам обоим станет удобнее. Яри вяло кивала, и ни единая мысль о том, что так неправильно поступать, что она позорит своё имя и себя саму, не оказывая сопротивления, даже не думала закрасться в её отяжелевшую голову. Ей неожиданно стало настолько хорошо сидеть на холодной заснеженной земле и пристально смотреть в горящие алые глаза Мамору, что никакие иные слова и поступки её не волновали. Яри согласилась бы с чем угодно, лишь бы её оставили в покое и позволили и дальше наслаждаться несравненной красотой этого тихого зимнего утра, уютной мягкостью снежного одеяла под собой, мрачным великолепием туч, постепенно уходящих прочь со светлеющего небосвода. Честно говоря, Яри не особенно понимала, что ей говорят: любые слова сейчас были для неё всего лишь набором бессмысленных звуков, из которых можно было бы сложить чудесную мелодию, приложив некоторые усилия — но Яри совсем не хотела стараться. Мамору медленно распрямился, и шаринган исчез из его глаз так же неожиданно, как и появился. — Спасибо за понимание, госпожа Яри, — бросил он сухим голосом, — до свидания. Яри продолжала сидеть на холодной земле, завороженно глядя в светлеющее небо и не обращая совершенно никакого внимания на стремительно удаляющуюся прочь чёрную фигуру таинственного молодого человека. Яри уже и забыла о том, что здесь с нею вообще кто-то был.