Ледяная душа

Рассвет нового дня в Конохе ознаменовался радостным гулким кличем, раскатившимся по улицам, как грохот обваливающихся камней где-то высоко-высоко в горах: — Они вернулись! Вернулись! Ура! Кричали, как ни странно, обычно сдержанные, спокойные шиноби-привратники, опытные, многое повидавшие на своём веку. Именно эти люди вопили, будто умалишённые, и даже подпрыгивали от радости, размахивая потрёпанными шапками над своими головами и едва ли не бросаясь друг к другу в объятия. — Кто вернулся? Когда? Откуда? Из окон домов, что ближе всех располагались к выходу из деревни, высовывались растрёпанные головы сонных, любопытных и взволнованных домохозяек. Взъерошенные сорванцы, запихивая на ходу оголённые пятки в отцовские сапоги, выбегали из домов и ловко уворачивались от цепких материнских пальцев, кричали, ловя ртом холодный воздух: — Где? Старики и старухи, уже толпившиеся у дверей пышущей жаром булочной, разворачивались к воротам, протирали глаза и поправляли очки на переносице. У всех на языке вертелся один и тот же вопрос, казалось, что его задают не только люди, но и высыпавшие из-под карнизов собаки, и спрыгнувшие с подоконников толстые кошки, и утомлённые лошади, слабо шевелящие губами, и нахохлившиеся воробьи, и унылые вороны, и кособокие бойкие сороки… Этот вопрос задавали даже обледенелые головы Хокаге, выступавшие из скалы и возвышавшиеся над засыпанной снегом деревней. — Кто… — словно бы выталкивал из чуть разомкнутых губ Шодай Хокаге Хаширама Сенджу. — Зачем? — хмуро и подозрительно выспрашивал нидайме Тобирама, присоединяясь к своему старшему брату. -… вернулся? — довершал за учителями сандайме Хирузен Сарутоби, гордо задравший блестящий нос к серому небу. Прототип этой гордой каменной головы, конечно же, обо всём уже знал. Сидя в своём кабинете, действующий Хокаге торопливо проставлял печати на последних поступивших сегодня документах и то и дело скашивал взгляд в сторону окна: ожидал, когда же ему удастся увидеть возвращающуюся гуськом обледенелую, усталую процессию, которая едва успела миновать гостеприимно распахнувшиеся ворота деревни и тут же застыла. Прибытие Миюки и её отряда стало для всех жителей Конохи настоящим праздником. Сама девочка, уцепившись за шею крупного мула, въехала в пределы поселения первой. Она была замотана в какие-то невыразительные выцветшие тряпки с ног до головы, будто диковинная мумия, и наружу торчал только её раскрасневшийся нос, ноги её, обутые в здоровенные сапоги, казались смешно огромными и нелепо болтались. Мул Миюки, помимо неуклюже взгромоздившейся на него всадницы, волок также и несколько сумок, из которых высовывались долгожданные тёплые куртки, шарфы и ботинки. Глаза окруживших процессию зевак тотчас же жадно разгорелись, и десятки хватких рук протянулись к Миюки, которая бестолково болталась на муле, точно кукла с обрезанными ниточками, и изредка предпринимала попытки усесться поровнее. — А ну, пошли прочь! Прочь! Прочь! Наперерез зевакам тотчас же метнулись полицейские. Весьма грубо они расталкивали гражданских, не скупясь на пинки, тычки и затрещины, а каждому, кто осмеливался издать недовольный звук, демонстрировали горящий в глазах шаринган, что мгновенно пресекало всякие возражения на корню. Когда толпа была благополучно оттеснена прочь, полицейские окружили Миюки и её ближайших товарищей: Гая, Асуму и Куренай, деловито снимая притороченные к бокам животных объёмистые сумки. Чуть поодаль от предводителей отряда столпились, одиноко и устало моргая, прочие участники экспедиции: они, осыпанные снегом, красноносые и красноглазые, наряженные в нелепые, но отлично защищающие от холода костюмы, походили на какие-то чучела и едва могли свободно двигаться. Большинство ребят даже не могло перекинуть ногу через спину мула, а потому на землю им пришлось спускаться при помощи такого же странного на вид молодого человека, который с неожиданной лёгкостью лавировал между животными и снимал с них всадников, будто те совсем ничего не весили. — Одежду! Дайте одежду! — жалобно вопили гражданские, изредка предпринимая попытки просочиться поближе к возвратившимся ниндзя. — Вон! А ну, пошли вон! — сурово закричал на них один из полицейских и показательно прокрутил у себя над головой нунчаки. — Хоно-сан, займитесь госпожой Миюки, скорее. — Есть! — ответила крепкая женщина, сдерживавшая натиск любопытных, и поспешно двинулась к мулу, на котором вяло копошилась порученная ей молодая куноичи. Через несколько мгновений Хоно сняла Миюки с мула, отряхнула её и поставила перед собой, положив руки к ней на плечи. Миюки стянула с головы шапку, размотала шарф и расстегнула несколько пуговиц куртки, открывая раскрасневшееся лицо с облупленным носом, изжёванными губами и лихорадочно блестящими глазами. Нетвёрдым шагом Миюки приблизилась к своему мулу, взяла его в поводу и пробормотала: — Нужно немедленно доложить Хокаге-саме о нашем возвращении. Госпожа Хоно, проводите меня, пожалуйста. Гай, Асума, Куренай! Проследите, чтобы ни одна сумка не пропала. — Есть! — хором отозвались ребята. Гай, единственный, кому не потребовалась чужая помощь в нелёгком деле спрыгивания с мула, тотчас засуетился кругом остолбеневших Учих, с помощью приказов, просьб и мрачного взора исподлобья отбирая сумки и сваливая те в кучу у Асумы и Куренай в ногах. Спешившиеся ребята из отряда Миюки обступили привезённые вещи, ощетинившись кунаями и всем своим видом показывая, что они скорее умрут, чем подпустят хоть одну живую душу к таким трудом добытым сокровищам. Погонщик, оставаясь по-прежнему незамеченным и никому не нужным, нагло стоял среди ниндзя, притираясь своим плечом к растрёпанной макушке Анко, и беспечно посвистывал себе под нос. — Подозрительный, — пробормотал, бросив на чужака быстрый взгляд, Мамору. Запахнув плотнее тёплый плащ на своей груди, он торопливо повернулся и двинулся прочь, чтобы не попасться случаем на глаза к бдящим, точно злобные сторожевые псы, и озлобленным Учихам.

***

У дома госпожи Яри всегда было тепло. Мамору не смог бы толком объяснить, почему именно у её порога он улавливает этот особый домашний аромат, эту нежную, ласково согревающую кожу струйку воздуха, почему именно к этим ступеням его неотвратимо влечёт, как и к родному, но покинутому навсегда дому в мрачном и холодном квартале Учиха. Только два строения из всех, что Мамору повидал за свою жизнь, путешествуя по разным странам и выполняя порученные миссии, так его тянули, вызывая тягучее, тёплое чувство где-то глубоко-глубоко в груди. И он точно знал, что Яри не сидит в кресле-качалке, как его собственная матушка, лишь по долгу чести шиноби, а в действительности — мирная хранительница очага, знал, что Яри не вяжет тёплые шарфы и перчатки, не протирает шкафы и комоды воском, негромко напевая себе под нос, знал, что Яри не колдует на кухне, как бабушка Ай, и потому не мог понять, откуда берётся тот знаменитый, бесконечно притягательный домашний дух. Мамору понимал: неблагоразумно будет приближаться к девушке после того, как он опробовал на ней гендзюцу шарингана, не стоит беспокоить её и вмешиваться в её жизнь — однако он шёл, словно бы его что-то неумолимо влекло к ней, и упрямо останавливался невдалеке от порога, всей грудью, всем существом своим вбирая тот самый неописуемый аромат, каждая нотка которого словно била фортиссимо в наиболее сокровенном и чувствительном уголке сердца. Дверь распахнулась неожиданно — Мамору даже не успел отстраниться или хотя бы отвернуться, хотя обычно, если Яри вдруг взбредало в голову выйти на улицу, он убегал, постыдно спрятавшись за ближайшим строением в тёмно-синей тени. На пороге показалась девушка: закутанная в несколько слоёв тёплой одежды, она теперь походила на неуклюжую снежную бабу. — Мамору-сан! — воскликнула она, заметив своего охранника, и торопливо направилась к нему вниз по ступеням. — Мамору-сан, Вы как раз мне нужны! Пойдёмте! — Куда? — нахмурился юноша и сделал несколько шагов назад. Яри неуклонно приближалась к нему, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения, ни даже хоть какого-нибудь чувства, которое должно было у неё остаться после воздействия шарингана. Она глядела на него так открыто и спокойно, словно считала своим другом, хоть они ни разу и не откровенничали друг с другом, даже не затевали содержательной беседы. — Вы ведь знаете, что Ваша сестра вернулась? — Яри замерла, оставив между ними сантиметров двадцать расстояния, и вскинула голову, изучающе рассматривая застывшего Мамору. — Я вижу, знаете. Все побежали к воротам, и я тоже хочу взглянуть, что там происходит. Мамору взглянул на неё исподлобья: она представления не имела о том, куда собирается и с чем ей предстоит столкнуться. — Вы так уверены? — негромко поинтересовался он, обводя фигурку Яри выразительным взглядом. Та решительно тряхнула гигантской из-за напяленной шапки головой и решительно прошагала мимо Мамору, словно бы она ожидала, что тот потащится за нею, как преданный пёс. И Мамору в действительности за нею пошёл. Он следовал ей нога в ногу, не упуская её неуклюже переваливающуюся с боку на бок фигурку из виду, не позволяя ей отдалиться от него больше, чем на несколько метров. Деревня словно бы взорвалась изнутри в тот самый час, когда в её пределы вернулись Миюки с товарищами: туда-сюда носились оживлённые мальчишки, бойко выкрикивающие оскорбления, насмешки или какие-то бессмысленные, но очень радостные слова, девчонки с растрепавшимися хвостиками и косичками; обезумевшие молодые женщины, любительницы распускать и собирать сплетни, то и дело падали, запутавшись в собственных ногах, и с бестолковой, неуклюжей торопливостью поднимались. Старухи и старики медленно ковыляли к воротам, туда же — на выход — толпами неслись шиноби, в чьих глазах радость перемешивалась с безумным облегчением. Гомон стоял такой, какого Мамору не приходилось слышать со времён первого — и последнего, как он надеялся — объединённого экзамена на звание чуунина, и, несмотря на то, что язык у всех говоривших был одним, родным, разобрать хотя бы слово не получалось даже у него, многоопытного и весьма внимательного шиноби. От мельтешения рук, блеска глупых улыбок и резкой толкотни бёдрами да ногами уже резало в глазах, а сами люди превратились в некие бесформенные пятна преимущественно серо-коричневых или чёрных цветов. От тесноты, созданной толпой, вмиг стало душно, так что многие новоприбывшие, ещё не достигнув черты, за которой теснилась основная людская масса, на ходу стягивали платки и шапки и расстёгивали первые несколько пуговиц на одежде, открывая свои порозовевшие лица да тяжело вздымающиеся груди. Где-то около стены ржали и бесновались лошади, которым быстро передалось волнение хозяев, а полицейские в характерной форме сновали туда-сюда, как деловитые муравьи, и тщетно старались навести хотя бы подобие порядка. — Вы уверены, что хотите на это взглянуть, госпожа Яри? — возвысив голос, чтобы девушка могла его услышать, спросил Мамору. Яри увлечённо покивала и ускорила шаг, неукротимо приближаясь к толпе. — Конечно, хочу! — радостно воскликнула она. — Мамору-сан, Вы обязаны меня проводить! Но Мамору, угрюмо скрестив руки на груди, остановился в нескольких метрах от колышущейся людской стены. Хотя его и людей по-прежнему разделяло определённое расстояние, жар, созданный притёршимися друг к другу телами, настигал его, и противный запах пота и волнения проникал в его ноздри. — Я не собираюсь тратить на это своё время, — отрезал юноша, — да и Вы ничего там не увидите. Яри только вздёрнула нос, окатив его полным презрения взглядом. — Что ж, — промолвила она, — в таком случае, я не нуждаюсь в Вашем сопровождении, Мамору-сан! Слегка покачивая бёдрами и стараясь казаться неотразимой даже в своём нелепом наряде, она решительно влилась в толпу — и через пару секунд исчезла. Мамору, не убирая скрещенных рук с груди и вообще не совершая никаких лишних движений, ждал. Взгляд его был прикован к плечам двух крепких сапожников, под локтями которых поднырнула своевольная заложница. — Ай! Не смейте! Этот возглас раздался прежде, чем Мамору увидел того, из чьей глотки он исторгся. Лохматая, взъерошенная, похожая на побитого своими собратьями воробушка, Яри, как зуб, который вытягивают ниткой, вылетела из копошащейся человеческой массы, издала слабый визг и шумно приземлилась, выставив руки назад для амортизации падения. На её запрокинутом смуглом лице, которое никак не желало избавляться от въевшегося загара, читались ярость, волнение и даже испуг. Мамору сделал к валяющейся на земле девушке несколько шагов, замер над нею, пристально всматриваясь в её широко раскрытые, лихорадочно блестящие глаза. — Теперь Вы поняли? — тихо спросил он. — Я им ничего не сделала… вообще ничего… — Яри медленно оттолкнулась от земли и вдруг — за одно мгновение — съёжилась, подобрав к груди колени и по-детски засунув между них голову. Дальнейшие её слова звучали глухо и обиженно. — Я даже слова сказать не успела… а меня уже вытолкнули… так, как будто бы я какая-то преступница… на меня так смотрели… эти глаза… я никогда… никогда не забуду их взгляды. Ни… ког… да… Мамору продолжал обмерять девушку взглядом. На его лице ничего не отражалось — застарелая привычка маскировать чувства безразличием — но сердце билось тяжело, быстро, словно бы окутанное пламенем. Перед глазами у него висела чёрная дымка, смазывающая черты лица Яри, в горле словно застрял тугой склизкий комок — однако его дыхание не сбилось, не участилось и не стало реже. — За что? — тихо спросила Яри землю под своими разъехавшимися ногами и сгорбилась, едва ли не прижимая голову к снежным комочкам. Мамору медленно выдохнул. Решение, созревшее в его голове, казалось ему абсурдным, он отлично понимал, что уже сегодня вечером, когда явится к Хокаге с отчётом, получит выговор, ибо не только он следит за Яри — этим занимаются несколько АНБУ в белых масках с красными полосами, АНБУ, которые похожи на тени. Мамору хорошо представлял себе последствия своей безумной выходки — однако его ничто не сумело бы остановить. Даже если бы между ним и Яри неожиданно рухнула скала, он сложил бы печати, расплавил бы камни яростным дыханием Катона и прошёл бы к ней. Он слишком долго сдерживался — но больше не собирался этого делать. Да и не смог бы. С самого начала, с самого первого мига знакомства он чувствовал странную потребность подойти к Яри, заговорить с ней, сделать для неё что-нибудь, побольше о ней узнать. Она не могла погрузить его в гендзюцу, она не умела использовать фуиндзюцу и вторгаться в чужое сознание — однако Мамору каким-то чутьём осознавал, что только у неё стоит искать ответ на вопрос о том, почему его к ней так тянет. Рука его твёрдо сжала плечо вздрогнувшей девушки. Яри медленно подняла голову и удивлённо распахнула глаза. — Вы… чего это? — хрипло спросила она. — Дайте мне руку, — предложил Мамору, не меняя каменного выражения лица, — и пойдёмте домой. Девушка подозрительно нахмурилась и попробовала отползти. — К кому? — резко спросила она. — К Вам, естественно, — пожал плечами Мамору, — там Вы и переждёте, пока уляжется вся эта суматоха. В течение нескольких мгновений Яри нарочито колебалась. Мамору хорошо видел её игру, но не мешал девушке притворяться. Он знал, что она даст положительный ответ — и так, действительно, случилось, когда Яри взялась за его протянутую руку, вцепившись в запястье, и встала. Её взгляд был устремлён в сторону, а щёки пылали. — Ну… — пробормотала она, — пойдёмте… И Мамору, не понимая, отчего его переполняет странная гордость, двинулся прочь от гомонящей толпы. Он всё ещё держал Яри за руку, а она не отстранялась — и им обоим тёплое сплетение пальцев казалось настолько естественным, что они даже не обращали на это особенного внимания. Мамору лишь единственный раз позволил себе вынырнуть из окутавшего его сладкого дурмана: когда заметил на ветке обледеневшего дерева подозрительное шевеление теневого клубка и незаметно для Яри активировал шаринган. И правда, среди ветвей умело маскировался шпион в маске АНБУ. Заметив слежку, АНБУ слегка наклонил голову, будто приветствуя Мамору, и спрыгнул на землю. Хоть он и приземлился в задних рядах толпы, его, однако, никто не заметил. АНБУ развернулся и исчез в толкущемся и вопящем людском месиве — а Мамору, продолжая держать ладонь Яри в своей, перешёл на опустевшие холодные улицы, по которым вяло прогуливался ледяной ветер.

***

Яри опомнилась лишь на пороге своего дома. Тёплый жилой дух отрезвил её, и она мгновенно выдернула свою руку у Мамору, судорожно отстранившись. «Что я наделала? — она с трудом могла не прижимать руки к лицу, выдавая покраснение, и дышать ровно, чтобы Мамору ничего не заподозрил. — Стыд! Срам! Позор! Что подумала бы мама, если бы это увидела? А нии-сан? О нии-сане и подумать страшно! Сучиру Яри, в тебе нет никакой женской чести! Какая уважающая себя девушка пойдёт на такой разврат?!» Многие куноичи Суны, конечно, только посмеялись бы над порывистыми мысленными рассуждениями Яри, и она сама это поняла по прошествии нескольких мгновений. В деревне Песка, как и в других поселениях ниндзя, женщины, что сражались с мужчинами наравне, не имели ложной скромности и удовлетворяли свои желания по мере их появления, поскольку знали: откладывать нельзя, ведь жизнь весьма непредсказуема и, что того страшнее, хрупка. Куноичи, однако, долго приглядывалась к возлюбленному: ошибаться в любовных делах было стыдно. Однако, стоило девушке убедиться в надёжности и верности мужчины, как её уже ничто не могло удержать. Даже представительницы уважаемых кланов, где ещё были живы старые законы о нравственности, юные куноичи едва ли сберегали девственность до замужества и не стыдились обсуждать половые вопросы с подругами и старшими товарками. Яри, однако, была не обычной куноичи. Воспитываемая изначально как хранительница очага, она по-иному смотрела на вещи, хотя и провела рассвет юности в обществе ниндзя. Заветы и наставления матери крепко сидели у неё в голове, и она, как одиннадцатилетняя впервые влюблённая глупышка, краснела от первого же неловкого прикосновения или двусмысленного словечка. Ситуация с держанием за руки, с самим нахождением Мамору в доме, так близко, казалась Яри невыносимо грязной. Резко развернувшись, она едва было не ткнулась носом юноше в грудь: к счастью, он вовремя отстранился и упёрся спиной в дверь. Та тихо скрипнула, качнувшись на петлях, и раздавшийся звук подсказал Яри самый простой выход из ситуации. Опустив голову, она как можно решительнее ткнула пальцем куда-то в сторону отполированной ручки и твёрдо сказала: — Спасибо за сопровождение, Мамору-сан, но больше мне Ваша компания не требуется. Вы можете идти. — Но Вы точно… Мамору оборвал фразу, и щёки его вспыхнули. Выглядел он так, словно сам сожалел о нечаянно сорвавшихся с языка словах, и его бледные впалые щёки чуть-чуть порозовели — хотя, возможно, Яри это только показалось. — Хорошего вечера, — как-то уж слишком поспешно выплюнул он и быстро выскочил за дверь, громко той хлопнув. Яри осталась у порога, задумчиво разматывая шерстяной шарф. — Кажется, я его обидела, — вслух произнесла она и покачала головой. — Но… но ведь я ничего плохого и не сделала… вроде бы… и всё-таки нехорошо, ужасно нехорошо вышло… Пока Яри раздумывала, стоит возвращать Мамору и просить у него прощения за грубость, тот успел добраться до своего любимого места под священным деревом, расстелить плащ и устроиться под низко нависшими ветвями, уложив подбородок на сцепленные пальцы и хмуро сведя к переносице брови. — Не стоило ей такого говорить, — пробубнил Мамору себе под нос, удобнее прислоняясь к шершавой коре и прикрывая глаза. — Да и вообще никому. Нехорошо, нехорошо всё-таки вышло…

***

Госпожа Яманака поздно легла в кровать этой ночью. Впрочем, она была далеко не единственной жительницей Конохи, которая едва доползла до своего футона к трём часам ночи и, едва опустив на подушку голову, уснула. Гражданское население деревни спало спокойным сном убаюканного младенца. Самая главная проблема, мучавшая людей с начала зимы, теперь была решена. Госпожа Яманака, не шиноби, но обычная мать семейства, могла спать спокойно и, вполуха слушая рассказы мужа о миссиях, с достойным видом счастливой матроны кивать головой. Но ей не удалось встретить новую эру так, как она хотела: во главе богато сервированного к завтраку стола, полного ароматных блюд, в своём лучшем кимоно и с подкрашенными глазами. Госпожа Яманака даже не сумела как следует выспаться — а всё потому, что ровно в шесть часов утра, в то время, когда цветочный магазин имел обыкновение открываться, — послышался громкий настойчивый звонок в дверь. Господин Яманака, осоловело моргая, тотчас же сел в постели. Задетая его локтем, поднялась и дремавшая женщина. — Открой, — сипло попросил сонный шиноби, сталкивая супругу с футона, — мало ли, кого там могло принести… — Уж точно никого адекватного! — сурово отрезала госпожа Яманака, однако, послушно следуя воле мужа, отправилась к порогу. По дороге она подцепила какой-то богатый шёлковый халат с узором из огнедышащих драконов, сунула ноги в открытые сандалии и в таком виде распахнула дверь едва ли не настежь, совсем позабыв, что на улице по-прежнему царствует зима. Порыв холодного ветра отрезвил и обозлил госпожу Яманака. Она не могла не злиться, глядя на свою посетительницу — укутанную в несколько слоёв тёплой одежды девушку с блестящими глазами и чрезвычайно смуглой кожей, которая переминалась с ноги на ногу и то и дело приподнималась на цыпочках, будто стараясь заглянуть хозяйке за спину. — Доброе утро, — вежливо произнесла девушка, — я в сувенирную лавочку… — Закрыто, — нахмурилась госпожа Яманака, — Вы бы ещё в час ночи пришли! Недружелюбие женщины подогревал тот факт, что у стоявшей перед нею посетительницы она заметила на руках чакроподавляющие браслеты. Для любого гражданского те могли бы показаться всего лишь забавным аксессуаром, но госпожа Яманака была замужем за шиноби и имела дочь-куноичи, которая, к сожалению, погибла, и потому знала, на что она смотрит. Яри Сучиру не понравилась госпоже Яманаке с первого дня своего появления в Конохе, а сейчас женщина была готова поклясться, что испытывает к тоненькой посетительнице настоящую ненависть. — Но у Вас на вывеске написано, что Вы открываетесь в шесть, — спокойно сообщила девушка, ткнув пальцем в болтающуюся на окне табличку, которую супруги Яманака так и не удосужились переправить, хотя давно уже не поднимались засветло. — Какая разница? — возмутилась хозяйка, плотнее кутаясь в свой роскошный халат. — Вчера был праздник! По праздникам не работаем! Яри устало вздохнула и ткнула госпоже Яманаке под нос раскрытую ладонь, в которой таинственно блестели золотые монеты. — Я заплачу за беспокойство, если Вы мне позволите что-нибудь купить, — сказала она так серьёзно, что госпожа Яманака не сумела воспротивиться и, развернувшись, покорно протопала внутрь помещения. Жилые комнаты располагались в точности за тонкой перегородкой, которая разбивала внушительных размеров дом на торговый зал, складскую и хозяйские апартаменты. Поскольку посетителей в лавочке всегда было много, господин и госпожа Яманака не желали терять потенциальных клиентов и круглыми сутками находились в магазине, чтобы слышать через стенку призывный звон колокольчика и успевать появляться перед покупателями. Госпожа Яманака, позёвывая и поправляя на плечах широкий халат, протопала за стойку и замерла там с унылым и сонным видом. Яри побродила по сверкающему залу, полному доверху заполненных шкафчиков, посмотрела сквозь витринное стекло на коллекцию статуэток кицуне, едва не зарылась носом в чучело ворона, поахала негромко, изучая гипсовую копию Жабьего Босса — призывного животного Джирайи-самы. Госпоже Яманаке казалось, что назойливая девушка никогда не уйдёт — однако она сделала свой выбор всего через десять минут после появления на пороге и с торжественным видом подступила к стойке с небольшим браслетом в руках. Госпожа Яманака едва разлепила сонные глаза и фыркнула: — Символ Песка? Скучаете по своей родине? Девушка отвела взгляд, впихивая в ладонь хозяйки тёплые монеты. — Думаю, этот вопрос не имеет смысла задавать, госпожа Яманака… Та только пожала плечами: ей, разморённой и сонной, хотелось как можно скорее вернуться в свою кровать, укрыться с головой одеялом и обо всём позабыть, пока часы не отзвенят восемь и не придёт время подниматься с уютного футона. Госпожа Яманака была настолько сонной, что задремала, не отходя от стойки, и не заметила не только ухода своей посетительницы, но и появления другого незваного гостя, который тоже пришёл куда раньше, чем полагалось. — Яманака-сан! — холодный голос, прозвеневший над ухом госпожи, заставил её вздрогнуть и отшатнуться от прилавка, едва не выворотив из пазов примитивную кассу. Перед нею стоял, закутанный в какие-то чёрные отрепья, хмурый, как и все Учихи, Мамору — самый нежеланный посетитель для большинства держателей разного рода лавочек и магазинчиков в Скрытом Листе. Госпожа Яманака инстинктивно поправила совсем сползший с плеч халат, икнула и заняла оборонительную позу, посверкивая злым взглядом исподлобья. Часы, которые она заметила боковым зрением, показывали всего лишь половину седьмого утра. — Ну, а ты-то что тут забыл? — почти рявкнула Яманака, готовясь выместить весь свой гнев на невежливом мальчишке, которого с недавних пор избегали даже собственные родственники. Мамору молча высыпал на отполированный прилавок пригоршню звонких монет и положил рядом дешёвое ожерелье, составленное из ярко-оранжевых бусин, с прицепленным кулоном с иероглифом в виде огненного символа. Госпожа Яманака озадаченно похлопала ресницами. — Что? Зачем тебе… — Этого хватит? — нахмурившись, перебил её Мамору, и женщина пробормотала сиплым растерянным голосом: — Ну… да… Мамору тотчас же схватил покупку, резко затолкал её в глубокий карман своего плаща и повернулся к озадаченной госпоже Яманаке спиной. Хотя она совершенно точно плотно закрыла все двери и окна в доме, чтобы противный ледяной ветер не забился в помещения, она явственно ощущала мороз, пробегающийся по коже, и ужас, льдистыми комочками собравшийся где-то в глубине сердца. — До свидания, — коротко и сухо объявил Мамору, распахнув настежь дверь и исчезнув во тьме, которая всё ещё окутывала улицы Конохи. Госпожа Яманака постояла немного в задумчивости, почёсывая голову. Она и рада была бы поверить, что все эти ночные визиты ей всего лишь привиделись, но она отлично понимала: ей и впрямь пришлось вставать к прилавку ни свет ни заря, ведь в кассе её добросовестно оставались деньги Мамору и Яри, заплативших за свои безвкусные дешёвые поделки. «Что ж, — отметила про себя госпожа Яманака, с чувством выполненного долга выключая в торговом зале свет, — хорошо, что они быстро ушли. Надеюсь, мне с ними нескоро предстоит свидеться вновь». Когда супруга, наконец, вернулась к нему, пристроившись у него под боком, господин Яманака разлепил сонные глаза и пробурчал вполголоса: — Чего ты так долго? Кто там был? — О, задремала в зале за стойкой, — зарываясь носом в подушку, проворковала госпожа Яманака, — к нам Учиха и Сучиру, эта девушка из Суны, приходили. Купили какие-то… бестолковые украшения… те, что нам ещё лет двадцать назад подарили… ну, помнишь ведь? — Зачем только? — удивился господин Яманака, неуклюже устраиваясь на футоне в сидячем положении. — Ах, — госпожа Яманака уже дремала, и слова она как будто выдавливала из себя, невнятно выговаривая слоги, — дорогой, откуда же мне знать?.. Так и не добившись от жены вразумительного ответа, господин Яманака поступил умнейшим образом: он благополучно выбросил из своей головы и ночных посетителей, и купленные ими безделушки, и вообще всё, что не касалось его как шиноби и как члена небольшого клана Яманака. Ведь если Мамору Учиха и Сучиру Яри действительно желали подружиться друг с другом, преподнеся подарки, купленные в лавочке Яманака, это никоим образом не влияло ни на благосостояние обоих супругов, ни, тем более, на судьбу всей деревни. Так думал господин Яманака, как и жена, зарываясь носом в подушку и радостно вытягивая руки и ноги. Как и прочие жители Листа, он не желал даже вспоминать о подлом Учихе и об этой чужестранке, так некстати появившейся в деревне — и он успешно вычёркивал противную парочку из своей жизни, с величайшим искусством представляя на их месте что угодно, но только не их, если ему и доводилось с ними встретиться. Господин Яманака не имел ни малейшего желания связываться с подозрительным Мамору или с гнусной принцессой Суны. Господин Яманака не желал ничего знать об этих двоих. Господину Яманаке повезло: больше он не услышал ни о Мамору, ни о Яри ни словечка, нигде их не заприметил в течение достаточно длительного времени. Но, когда эти двое всё-таки снова стали объектом вседеревенского осуждения и обсуждения, господин Яманака — а в большей степени его охочая до слухов супруга — пожалел, что не желал интересоваться подозрительной парочкой. Только — вот досада! — господин Яманака уже не мог ничего разузнать более подробно. Шиноби славились своим умением скрывать то, что, как они считали, должно было остаться тайной — а и Мамору, и Яри оставались ниндзя. Мамору и Яри могли спрятать от постыдного любопытства посторонних что угодно: известие о полученном заказе весьма высокой важности, совершённое преступление, свои противоправные мысли, мысли и действия такого характера, что принадлежали близким и важным для них людям — но всё-таки существовали вещи, превращавшие этих двоих в беспомощных, растерянных и смущённых ребятишек. Они неожиданно лишились своих блестящих способностей к конспирации и даже перестали думать о том, что им полагается скрытничать. По правде сказать, Мамору и Яри не размышляли в эти волшебные зимние недели, в эти бесконечно долго тянущиеся четырнадцать дней счастья. Ими руководило простейшее, чистейшее и искреннейшее желание быть рядом, помогать друг другу, узнавать друг о друге больше. Было ли это преступлением в глазах общественности? Считалось ли это позором в глазах друзей и родственников? Ни для Мамору, ни для Яри это значения не имело. Принцесса Суны, лишённая своего дома, отца, матери и брата, и фактически изгнанный из клана Учиха были одновременно свободнее всех в этой деревни — и всех же скованнее. Они могли считать, что негласные деревенские порядки над ними не властны — но это было не так. Тянулись беззаботные зимние деньки, ознаменованные торжественным возвращением Миюки, а вслед за нею — и Какаши, а над головами Мамору и Яри уже стремительно сгущались тучи.