Ледяная душа

Миюки сидела на берегу озера, задумчиво глядя вдаль, и на память соединяла комбинации печатей. — Тигр, кабан, тигр… — бормотала она меланхолично. Кругом неё почти никого не было, но этому и не следовало удивляться в столь ранний час. К тому же, ещё не отступили холода, и никто не испытывал особенного желания морозить нос на прохладных улицах Конохи. Снег валил исправно, словно по часам, и уборкой занимались кипящие энергией юные генины и их младшие товарищи в Академии, которым в честь наступившей зимы даже ввели в расписание обязательные уроки трудового воспитания. Когда Миюки слегка ошалело поинтересовалась у Шисуи, что это ещё за уроки, Шисуи, бодро посверкивая глазами, пояснил: — Ну, это развивает нашу общую физическую культуру и внушает большую любовь к деревне. Нам дают мётлы, совки там разные, и отправляют чистить Коноху. Мы метём на улицах, сгребаем снег с крыш, колодцы раскапываем… ну, не сидим без дела, в общем. — Вас используют как бесплатную рабочую силу, — поправила его Миюки. Шисуи тотчас же возмутился со всем искренним негодованием оскорблённого в лучших чувствах детства. — Вовсе нет! Мы помогаем Конохе! — Да называй это как хочешь, всё равно получится, что на вас, бедных, воду возят, а вы этому радуетесь, — фыркнула Миюки и, повернувшись, ткнула Шисуи кончиками пальцев в лоб. Отшатнувшись, тот зафыркал и с показной серьёзностью стал растирать пострадавшее место. — И да, кстати, если уж ты так занят на этих работах, то почему же бегаешь кругом кланового озера? Шисуи замялся и опустил взгляд. — А… это… ну, тут такое дело, что у меня вылез шаринган. И родители велели мне показаться Фугаку-доно, но, если честно, — Шисуи тяжело вздохнул и бухнулся на причал рядом с Миюки, опуская голову, — если честно, побаиваюсь я туда идти. Миюки с трудом смогла сдержать рвущийся из горла безумный вопрос: «И у тебя, значит, он проснулся так рано? Что же ты успел пережить, бедный, глупый маленький Шисуи? Кем ты теперь станешь, когда ты познал ненависть и отчаяние?» Но она промолчала. Её глаза и сама она тоже была проклята, и это проклятие не смывалось, от него нельзя было отречься, поговорив о нём. Учихи обречены были ненавидеть, любить и погибать из-за этого — как и все люди в мире. Хьюга, Учиха, Сенджу ли — они просто старались защитить тех, кто был им дорог. И разве можно было обвинять их в том, что не всегда они могли добиться желаемого? Ведь, в конце концов, как показала жизнь, мечты сбывались только у заядлых фантазёров и детей, да и то — лишь во снах. А сны Миюки давно утеряли детскую воздушность. Она уже и думать забыла о том, что испытывала, чему радовалась, когда была примерно такой же крохой, как и Шисуи. Она тогда была ребёнком. А он — нет. Он обладал шаринганом и считался взрослым членом клана; это означало, что он должен будет посещать собрания, выполнять приказы старейшин и Фугаку-доно, что он станет таким же, как Мэзэо, потому что другие, например, Мамору, не выживали. Они ломались и уходили, разрушая не только своё будущее, но и будущее всех своих близких. При мысли о Мамору Миюки резко сжала кулаки. Даже в налетевшем шуме ветра она услышала, как застонали костяшки её пальцев. Она до сих пор не могла понять, как же относится к старшему брату после всех необузданных и необдуманных глупостей, что он натворил. Бабушка Ай осыпала отсутствующего Мамору проклятиями и говорила, что ей гораздо проще и легче было бы увидеть его в гробу, нежели на деревенских улицах, но она не пользовалась своей властью старейшины и главы их почти вымершего мелкого рода, она не лишала Мамору права считать себя Учихой и, кажется, не давала сделать то же самое остальным. Почему она так поступала, Миюки, конечно, догадывалась, но, чтобы укрепиться в этих предположениях, она должна была с кем-нибудь поговорить — вот только обсуждать происходящее было не с кем. Тоши по-прежнему считался отбросом, недостойным Учиха, и Миюки навещала его тайком, Мэзэо лежал в могиле, как и Обито, а крошка-Шисуи был слишком мал, хотя и обладал шаринганом. Он мог понять её ненависть, страх и печаль, но осознать её противоречивое отношение к клану, к деревне, к семье — ко всему, что так страшно и непонятно переплелось, сбив её с толку, он был не в силах, и Миюки его в этом не обвиняла. Однако она не могла сказать, что в данный момент присутствие Шисуи её не тяготило. — Слушай, — она медленно повернулась к мальчику и тяжело вздохнула, — ты бегаешь кругом меня потому, что боишься идти к Фугаку-доно один? Хочешь выманить меня с собой: мол, вдвоём не так жутко? Шисуи опасливо глянул на неё блестящими тёмными глазами и медленно кивнул. Миюки устало вздохнула и провела ладонью по лбу. Она ещё ничего не сделала, но у неё уже возникло такое чувство, будто бы из неё выпили все жизненные силы. — Слушай, Шисуи-кун, — тихо сказала она, — я не могу с тобой пойти. Ты должен сам обо всём рассказать — это твой долг… как любого Учихи. Почему-то у неё сохранялось такое чувство, что именно она не вправе произносить подобные слова. Шисуи моргнул и шёпотом промолвил: — Ты и сама боишься Фугаку-доно, да? Миюки не видела смысла отпираться. Её бледное, усталое, забитое отражение широко раскрытыми глазами, под которыми темнели круги, смотрело из толщи гигантского ледяного панциря, сковавшего озеро. — Да, — просто подтвердила Миюки. — Боюсь. И даже посильнее, чем ты. — Если мы пойдём вместе, то… Но Миюки уже отвернулась и подобрала к груди колени, решительно соединяя пальцы в трудной печати Паука. — Прости, Шисуи-кун, — сказала она, — давай как-нибудь в другой раз. Ты ведь всё время говоришь это Итачи, правда? Значит, должен бы понять, что и с тобой могут обойтись так же. Шисуи сердито засопел носом. — Всё-таки ты коварная, ане-сан, — отметил он и отошёл. — Как и любая девушка, — рассеянно пробормотала Миюки. «Но Сучиру Яри — коварнее всех», — проскользнула неожиданная мысль. В тяжёлое серое небо с монотонным глухим карканьем взвилась стая кособоких ворон. Кажется, стая что-то не поделила и продолжала спорить даже высоко под облаками: Миюки слышала, как ожесточённо кричат, перебивая друг друга птицы, и бестолково мечутся из стороны в сторону. «Она украла у меня моего брата, — подумала Миюки и опустила взгляд на толстый ледяной щит под своими ногами. Холод, исходивший от этой преграды, казалось, сковывал всё её тело. — Пока она не появилась, Мамору не был таким. Он был странным, он был типичным старшим братом, который не обращает на малышей внимания, но он не был предателем. Я точно знаю это, потому что раньше моего брата все считали если не героем, то отважным и достойным. Бабушка им гордилась, а теперь она хочет, чтобы Мамору умер. Она хочет, чтобы Мамору умер, потому что Сучиру Яри его осквернила! Это она его испортила. Она его украла и забрала себе. Какое у неё вообще есть право на моего брата? Кем она себя возомнила? Она просто заложница… жалкая принцесса без королевства… принцесса без слуг… просто заложница… заложница…» Миюки поднялась и взволнованно заходила по причалу кругами. Снег и лёд похрустывали у неё под подошвами сандалий. Вороны в небе всё продолжали, хрипло каркая, делить добычу, и под раскидистым деревом сосредоточенно складывал печати какой-то другой Учиха: завёрнутый в чёрный плащ, он сидел здесь ещё до того, как Миюки пришла, и всё не прекращал тренироваться. Ей оставалось лишь завидовать его работоспособности. «Сучиру Яри должна была быть счастлива, что ей вообще позволили жить здесь, — Миюки дохнула сквозь растопыренные пальцы огнём. — Она должна была ноги нам целовать, что мы согласились выделить для неё телохранителя-Учиху, такого славного и сильного Учиху, а она посмела строить у нас за спиной свои гнусные козни… и отбирать у нас нашего Мамору! Да кто она такая, что так своевольничает?! Если я сейчас пойду к Хокаге… Нет, — Миюки замерла, уже занеся ногу, и с усилием расслабилась. Ей стоило больших трудов не двигаться, когда каждая мышца в её теле содрогалась от нетерпения. — Нет, это глупо. Хокаге сам приказал Мамору защищать Яри, он просто посмеётся надо мной, если я приду к нему с таким требованием, и потом бабушка и Фугаку-доно будут очень злы. Мне, конечно, наплевать, что там подумает клан, но и подставлять его я не буду, я не Мамору… Да и глупо как-то беспокоить Хокаге по такому пустячному поводу. Неужели я сама не справлюсь с собственным братом?» Миюки медленно разжала кулаки. Эта простая мысль привела её в недоумение. Глядя на собственные ладони, побелевшие и потерявшие чувствительность от холода, она начинала осознавать, что совершенно ничего не знает о собственном старшем брате. Мамору, которого она привыкла считать близким, хорошо изученным и понятным, вдруг предстал перед нею с совершенно иной стороны, и она растерялась. Она должна была взглянуть в лицо тому, кому смотрела раньше лишь в спину. Это пугало её. — Миюки-сан? — послышался рядом негромкий печальный голос. Миюки вздрогнула, с трудом выныривая из своих мыслей. С возвращением в реальный мир вернулось и лёгкое неприятное покусывание в области носа, щёк и ладоней. Она лихорадочно огляделась. Воронья стая растворилась в небесах и умолкла, с противоположного берега озера пропал Инаби. Человек под деревом тоже исчез. Напротив неё стояла грустная, как и всегда в последнее время, призрачно-бледная Маки, закутанная в гигантский дорожный плащ насыщенного тёмного цвета. Кончик носа и уголки глаз у Маки были красными, пальцы слегка вздрагивали. — Маки-сан? — изумилась Миюки. — Вы там… простите, — она торопливо поправилась и вежливо произнесла: — Добрый день, Маки-сан. Рада с вами увидеться. Маки не купилась на эту добропорядочную ложь: она неплохо понимала, что Миюки едва ли могла радоваться встрече, поскольку они двое даже не были толком знакомы. Их связывал лишь Мамору, за которым Маки гналась, как и Миюки, но Мамору исчез, и они совсем потеряли друг друга из виду. — Я давно искала повода с вами заговорить, Миюки-сан, — Маки сжала кулаки, — я… понимаю, что, должно быть, покажусь вам грубой, вы наверняка будете оскорблены и не захотите продолжать со мной общение, но я должна задать вам этот вопрос. Я должна поговорить с вами с глазу на глаз. — О чём? — подозрительно осведомилась Миюки. В сердце у неё заскреблось, как кошка, нехорошее предчувствие. Маки тяжело выдохнула, собираясь с духом, и сгребла в кулак свой воротник. — О вашем брате, — неловко вымолвила она. Судя по пунцовой краске, которой залились мертвецки бледные щёки Маки, эта простая фраза повторялась ею про себя и там, вслух, шёпотом, на берегу озера под деревом, множество раз, что эта фраза отняла у неё последние остатки уверенности. Столкнувшись с Миюки взорами, Маки стала совсем красной и понурила голову. Её пальцы неуклюже переплетались, она переминалась с ноги на ногу и обречённо вздыхала. — Что с ним? — хрипло поинтересовалась Миюки. Её сердце висело на ниточке где-то там, в груди, и оно стучало глухо, медленно, и каждый стук наполнял её радостью, потому как ей казалось, будто в любое быстротечное мгновение эта тонкая ниточка, удерживающая сердце от падения в ничто, оборвётся. У неё чесались ладони от желания схватить Маки в охапку и заставить рассказать всё о Мамору, которого она недавно проклинала, почти как бабушка Ай. Маки пробубнила себе под нос: — Мамору-сан… Мамору-сан сейчас в тяжёлом положении. Я видела, что он спит на улице. Миюки стиснула зубы. Огненные пятна, пульсируя, плясали у неё перед глазами. — Идиот, — прошипела она. — Совсем без одеяла, — жалостливо продолжала Маки, — и бреется кунаем, а умывается талой водой. Я подходила к нему, чтобы поговорить, но он не желает меня слушать. Я хотела помочь Мамору-сану, но он… он… — Болван, — с чувством добавила Миюки. Ей было легко и радостно ненавидеть Мамору в этот момент, ведь Мамору не умер и даже не был изгнан из клана официально. — И я… я не могу оставить это вот так! — Маки вскинула голову и закусила губу. Отчаяние, страх и смущение причудливо смешались в её красных от усталости глазах. — Я хочу ему помочь! Если вы действительно сестра Мамору-сана и любите его так, как полагается сестре, Миюки-сан, помогите мне… помогите мне его спасти… пожалуйста… прошу вас… не бросайте его с этой ужасной пришлой женщиной… прошу… я сделаю всё, что… Миюки решилась. Всё ещё обуреваемая приятно тёплым чувством ненависти и презрения к старшему брату, она подалась вперёд и заткнула Маки рот ладонью. Маки тут же умолкла и изумлённо замычала Миюки в холодную руку, отогревая промёрзшую кожу своим дыханием. Странно, но Миюки не испытала никакой неловкости: эта Маки, которой было на пять лет больше, казалась ей сущим младенцем. И она продолжала испытывать обжигающее мстительное удовлетворение, уже прорабатывая план действий, с которым Маки, конечно, должна была согласиться. — Достаточно, — сказала Миюки, — спасибо, что связались со мной, Маки-сан. Я думала о том же самом… но не имела представления, как мне поступать дальше. А теперь я знаю, что мы будем делать и куда пойдём. Маки удивлённо помычала Миюки в руку, но Миюки не отстранилась, хотя Маки, кажется, её обслюнявила. — Мы пойдём к Джуничи, — решила она.

***

Миюки отлично знала, где следует искать Дырявого Чугунка Аоки, если он не был на миссии. Джуничи имел какую-то странную манию без конца облагораживать своё жильё, похожее на крысиную нору, и отираться у входа в квартал Учиха, тоскливыми глазами глядя на широкую белокаменную улицу и ожидая, пока явится Мамору и начнёт кричать на него да гнать прочь. Если Джуничи не пытался отыскать Миюки либо её брата, то, конечно же, он занимался хозяйственными делами: например, латал без конца разлезающуюся старую крышу, менял наличники на окнах или оконные же стёкла, потрескавшиеся и замутившиеся; подметал крыльцо, сажал и поливал цветы в своём несуразном крошечном садике. Садик Джуничи разбил сам, так что не следовало удивляться отсутствию там какого бы то ни было порядка. Хотя Джуничи исполнительно ухаживал за растениями, они торчали из земли вразнобой и криво, то тут, то там змеились проклятые плети уродливых сорняков, а почва выглядела так, словно недавно её перелопатил крот. Миюки ненавидела этот садик всей душой. Когда она была маленькой, то даже любила приводить там всё в порядок: ей доставляло удовольствие пачкаться в земле, пересаживая цветы, разравнивая ряды, удаляя все ненужные растения, а потом радостно поедать сладости, которыми её охотно снабжал всё такой же бестолковый, как и сейчас, и мерзко ухмыляющийся встрёпанный Аоки. В последнее время Миюки расправлялась с садиком быстро и просто: она выжигала Катоном как цветы, так и сорняки, создавая идеально ровные ряды. Аоки тогда неизменно качал головой с оскорблённым видом и бормотал: — Миюки-чан, ну я ж всю весну здесь проторчал, сажал их, поливал… Миюки не прислушивалась к жалобам Джуничи. Она боялась себе в этом признаться, но ей даже нравилось раз за разом уничтожать плоды его стараний: так она уничтожала мельчайшие осколки самого Аоки, предательски прокравшиеся к ней в сердце, вытравливала его оттуда и отказывалась признавать, что когда-то даже думала о нём как о друге. Миюки не была у Джуничи дома уже почти два года. Она ожидала застать любые изменения, в том числе и обнаружить дом разрушенным до основания, а на мрачных останках фундамента — кривобокую походную палатку, откуда торчали бы ноги непритязательного Джуничи, но дом, на удивление, остался цел и даже не покосился. Кроме того, существовал всё тот же всеми богами проклятый уродливый сад. Миюки с ненавистью всмотрелась в хрупкие, голые серые стебли, торчащие из-под снега и слегка присыпанные светящимися белыми искрами. Этот беспорядок всегда смущал её, волновал, вызывая из глубин души странные и болезненные вопросы, которые были для неё тем неприятнее, чем меньше готовности осознать их и ответить на них она чувствовала. Миюки тяжело выдохнула. Идея встретиться с Джуничи уже не казалась ей настолько замечательной, и она даже повернулась было — но острый взгляд Маки пришпилил её к месту. — Это ради Мамору-сана, — сказала Маки, куда лучше Миюки знакомая с бестолковым Аоки, и решительно шагнула вперёд. Крохотная старая дверца домика распахнулась быстрее, чем Миюки успела набрать в лёгкие воздуха. Встрёпанный, как всегда, Джуничи перескочил через порог и пламенно пожал остолбеневшей Маки руку. — Маки-сан, добрый день! Давно не виделись! Очень рад встрече. — Э-э… — только и ответила Маки, не отдёргивая руки, но и не пожимая ладонь Джуничи в ответ. Она не успела прийти в себя и выдавить хоть какое-нибудь приветствие: Джуничи уже оставил её в покое и направился к Миюки, неуверенно копошась в затылке. Миюки сразу попятилась: присутствие Джуничи напрягало её, наверное, всегда, но в последнее время — особенно. Она терпеть не могла, когда долговязый Аоки подходил к ней почти вплотную, укрывая своей тенью, как одеялом; она ненавидела смотреть на него снизу вверх, запрокинув голову, словно бы она по-прежнему оставалась ребёнком. Миюки давно уже решила, кто из них двоих остался младенцем. — Миюки-чан, — голос Джуничи стал низким и гортанным. Он протянул ей свободную руку, и Миюки снова отступила на шаг, — рад… рад, что ты ко мне сегодня заглянула. — Я по делу, — резко сказала Миюки и в панике огляделась. Ей совсем не хотелось ощущать прикосновение тёплой, сухой мозолистой руки Джуничи — слишком многое вызывало из памяти это прикосновение. — Я… я по делу, поэтому… давай без твоих глупостей. Джуничи настойчиво протягивал ей ладонь. — Может, всё-таки поздороваемся, Миюки-чан? — нахмурился он. — Я с тобой поздоровалась, — она отстранилась ещё на шаг. — Я же сказала… я не люблю… не люблю, когда ко мне прикасаются. Джуничи медленно опустил руку, и его широкая улыбка увяла. «Я ненавижу, — прошипел внутренний голос у Миюки в голове, — когда ко мне прикасаешься именно ты, Аоки, и ненавижу потому, что ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой». — Ладно, — отвернувшись, Джуничи прокашлялся в кулак, — ну, давайте тогда, проходите… пусть дело и важное, но на морозе его обсуждать не надо. Я сейчас живенько нам всем ча… Маки оживлённо закивала, явно предвкушая тепло и уют домашнего очага — пусть даже такого несуразного, неправильного, неуместного не только в Конохе, а, кажется, вообще в целом мире. Миюки резко вмешалась, не успела Маки произнести роковое согласие: — Джуничи, мы же сказали, что пришли по делу. Нам нужны твои мозги, твоя память и твой язык, а не твой чай. Джуничи перевёл на неё изучающий взор, и Миюки показалось, будто он понял, зачем к нему пришли, с самого начала. Это заставило странный холодок пройтись по всему её телу: от пяток до макушки, — туго сжало какой-то непонятный склизкий узел в животе. — Вот как, — задумчиво произнёс Джуничи и обвёл их двоих взглядом, — ну, коль вы из-за Мамору пришли, так я сам не особо могу вам подсобить. — Что?! — возмутилась Миюки. — Ты — его сокомандник! Вы всегда… — Ну, ты же его сестра, Миюки-чан, — неловко рассмеялся Джуничи и снова начал по-простецки почёсывать в затылке, — а и ты знать о нём ничего не знаешь. — Просто он никогда… никогда ко мне не прислушивался! — воскликнула она. — Не слушал ни меня, ни Маки, не оборачивался ни к одной из нас, как мы ни гнались бы за ним… только ты шёл с ним наравне и видел его настоящего, вот мы и пришли к тебе, чтобы ты помог нам спасти его от этой мерзкой песчаной принцессы… а ты говоришь, что ты ничего поделать не можешь?! Джуничи отвёл взгляд. — Я… не уверен, что смогу что-то сделать, ведь Мамору невозможно заставить делать то, чего он не хочет. Миюки яростно стиснула кулаки. — Он должен хотя бы поговорить с нами! Джуничи… — её голос вдруг прервался, и она сама не заметила, как схватила противного себе Аоки за локоть, притягивая ближе, — Джуничи, пожалуйста… я прошу… Глаза Джуничи расширились, и ей показалось, что закатный луч солнце полоснул его по лицу. Его рука прошлась по её локтю, и Джуничи тут же попятился, словно бы он только что совершил некое святотатство. Маки непонимающе хлопала ресницами в стороне. — Я могу попробовать, Миюки-чан, — забормотал Джуничи, запинаясь, — вроде как… ну… часто твой брат с места на место переходит, но где он чаще всего сидит, я точно знаю… пойдём, пойдём, это под священным деревом… я покажу… если он там…

***

Миюки, Маки и Джуничи уверенно шли вперёд по заснеженным улицам Конохи. Несмотря на усердную работу ребятишек из Академии и маленьких генинов, особого порядка в деревне Миюки не заметила. Совсем недавно Коноха бушевала из-за голода, отсутствия одежды и холода; затем Миюки вернулась из Страны Железа и привезла всё, в чём жители так отчаянно нуждались, и беспокойные сердца затихли. Тем не менее, то тут, то там она время от времени замечала неубранные следы прокатившегося бунта: оборванные бельевые верёвки, перевёрнутые скамьи и кадки для растений, которые использовались для выстраивания баррикад, обрывки чьей-то старой истрепавшейся одежды. Людей на улицах было немного, и в основном они сидели, поджав под себя ноги, точно нахохлившиеся птицы, да угрюмо смотрели вдаль. Первая волна эйфории прошла. Теперь им оставалось только молча отходить от пережитого потрясения и радоваться тому, что они, в отличие от многих, кто умер этой голодной страшной зимой, по-прежнему могут дышать и слышать своё сердцебиение. Джуничи решительно завернул за угол, огибая старый фонтанчик, который давно уже не радовал ничьих глаз даже летом. Мимо них с шумом пронеслась стайка обтрёпанных ребятишек. Снег скрипел и шуршал под весом их сапог, таких больших и высоких, что, казалось, они были стащены с материнской или отцовской ноги. Дети швырялись друг в друга снежками и гоготали, как гуси на пастбище — это был единственный звук, разрушавший глухую зимнюю тишину. — Я его вроде как тут недавно заприметил, — болтал Джуничи, взрыхляя тяжёлый мокрый снег, — и уже не в первый раз. Я спрашивал у него, чего он здесь вообще развалился, почему домой не идёт, но… но это же Мамору. Не ответит он, коли не хочет. Как я у него в четвёртый раз спросил, он вообще отругал меня, на чём свет стоит, да пошёл прочь, весь из себя такой гордый. А у самого что нос, что кончики пальцев синие-пресиние. — Идиот! — вспылила Миюки. — И ты ему даже одеяло не предложил? — А ты его догони сначала, а уж потом что-то предлагай! — обиделся Джуничи. — Я, честно слово, Миюки-чан, и одеяла твоему брату носил, и чай предлагал, даже думал вырубить этого дурака да к себе перенести, но у него шаринган… так что вышло так, что это он меня вырубил и ушёл. И вот с тех самых пор я его нигде больше и не встречал. Но, думаю, от священного дерева он далеко не уйдёт. Такое дерево по всей Конохе одно-единственное, ему нужно крепко за него держаться, не то… — Джуничи покосился на бледную, напряжённую Маки и мрачную Миюки и умолк. Джуничи не полагалось ничего знать о клановых делах Учиха, о том, как там обходятся с вольнодумцами вроде Мамору, как их наказывают, обо всём этом он знать права не имел, но Джуничи слишком давно знался с Учихами, привязался к ним; сирота, почти сроднился с ними, поэтому он глубоко проник во многие внутренние дела конохской полиции, хотя его никто и никогда в них не посвящал. Порой Миюки даже подумывала, что Джуничи не так и туп, как ей кажется, но тут же со злым смешком отвергала эту сумасбродную мысль. Конечно, Аоки был форменным идиотом, и ей легче было полагать, что он идиот, потому как иначе ей пришлось бы слишком тщательно обдумывать многие его странные слова и поступки, которые так легко объяснялись навешиванием ярлыка. Некоторое время троица шагала в молчании. Морозный дымок окутывал широкую безлюдную улицу, паутина серебристых ледяных узоров расползалась по стёклам, снег твердел на верхних ступеньках заброшенных крылечек. Миюки собрала всю волю в кулак: сейчас ей предстояло увидеться лицом к лицу с братом, и она была в этом уверена, потому что сердце шептало ей: Мамору сейчас у кланового дерева, Мамору там, и Мамору там не один. Миюки медленно выдохнула. Морозный туман рассеялся, и она увидела вдалеке, у кряжистых толстых корней, слишком хорошо знакомую фигуру. Она узнала бы брата любым: искалеченным, обтрёпанным, избитым, — потому что это был её брат, и потому, что именно сегодня она готова была принять за него первого похожего встречного. Но предчувствие и знаменитые глаза не обманули её: перед нею действительно росло старинное дерево, которое чтили даже Учиха, настороженно относящиеся ко всему коноховскому, и у корней дерева стоял в старом поношенном плаще Мамору Учиха. И Мамору Учиха был не один. Опустив голову, он внимательно смотрел на светящиеся предостерегающим светом толстые наручники, обвившие запястья песчаной принцессы Яри Сучиру, а Яри Сучиру, подняв повыше голову, не спускала с него пристального взора. Никого кругом них не было — лишь вдалеке звенела занудную песню кузница, в которой ожесточённо размахивал молотком кузнец. Миюки заскрипела зубами. Необъяснимое желание сейчас же подойти к Сучиру Яри и разодрать её улыбающееся мерзкое лицо в клочья сотрясало её изнутри. Миюки даже шагнула вперёд — и тут же натолкнулась на холодную, крепкую руку Джуничи. Он не смотрел на неё, всё внимание сосредоточив на паре у дерева, и его брови были сведены к переносице, а побледневшие губы сильно дрожали. — Миюки, не ходи туда, — процедил он, почему-то не добавив своё обычное, такое глупое и раздражающее «чан». — Я должна, — Миюки упорно налегала на руку Джуничи всем своим весом, но её всё не пропускали. — Он предал нас… он нас предал… предал… предатель! — Миюки, замолчи! — шикнула на неё Маки и таинственно округлила глаза. — Это… любовь, — с благоговением в голосе довершила она и грустно шмыгнула носом. — Какая тут может быть любовь, он же знает, что нам нельзя… он не настолько глупый… пустите меня к ним! Принцесса Песка медленно отошла от Мамору. Она всё не отпускала его руку и тянула куда-то за собой, но Мамору, покачивая головой, отказывался, и Миюки была готова клясться собственными глазами, что видела на его бледном усталом лице улыбку. Зависть грызла её сердце, как взбешённая лисица. Мамору никогда не улыбался ни ей, ни братьям, Миюки не могла поверить, что эта суновская девица так легко получила то, чего они добивались годами. Но Миюки в то же самое время не могла сказать, что действительно желает увидеть улыбку именно этого Мамору: опустившегося, в мятом плаще, с пустыми глазами, но сохранившего остатки бесполезной гордыни, которая толкнула его против клана. Яри и Мамору расцепили руки. Взмахнув цветастой шалью напоследок, как крылом, Яри летящей походкой двинулась прочь. Вскоре она растворилась в морозной пелене, окутывавшей улицы, а Мамору всё так и стоял, прислонившись к дереву, и провожал её взором. Он не улыбался, его лицо снова было угрюмым, как Миюки привыкла и даже рада была бы сейчас видеть, но определённо сейчас он мысленно шёл с Яри следом, а не стоял пред теми, кто считал его своим другом и братом, но кого он сам никогда не принимал во внимание. Мамору медленно повернулся на звук шагов. Первым шёл Джуничи, по-прежнему удерживая Миюки на расстоянии стальной рукой, и бок о бок с Джуничи семенила сгорбившаяся, красная от смущения неуклюжая Маки. — Мамору, — самым первым поздоровался Джуничи, — а мы тут тебя как раз ищем. Мамору сразу же настороженно ощетинился; в его глазах проблеснуло и тут же угасло пламя шарингана. — Зачем? — сухо поинтересовался он. Правой рукой он осторожно нащупал шершавый ствол священного дерева позади себя и коснулся грубой горы, словно бы перенимая от дерева его силу и равнодушную ко всему стойкость. Хотя Мамору тоже старался казаться безучастным, его выдавали подёргивание пересечённого шрамом глаза и побелевшие губы. — Что вы собирались мне сказать? Миюки отчаянно сложилась пополам и укусила удерживающую её руку Джуничи. Джуничи дрогнул, поморщился, но не выпустил её; его хватка даже не ослабла. Миюки хотелось бы пнуть его, не жалея, как врага, чтобы освободиться из захвата, лишь бы достичь брата, встряхнуть его, сказать ему в лицо, каким он был наивным и бессердечным идиотом, каким мерзавцем он стал сейчас. Только Миюки не могла поступить с Джуничи настолько низко. Это бесило её, и она пыхтела, словно умирающий слон, и переминалась с ноги на ногу, и всё чаще посматривала в окаменевшее лицо Аоки — чужого, незнакомого, не такого, к какому она привыкла. — Мамору, — серьёзно промолвил Джуничи, — пора с этим заканчивать. Мамору ощерился, как бродячий пёс. — Что ты понимаешь? — Понимаю, что пора заканчивать, — повторил Джуничи, — твоя семья тебя по-прежнему любит. У тебя остались брат и сестра, и им по-прежнему нужна твоя защита… Мамору, я не знаю, что происходит у вас в клане, я не имею права это знать, но одно я понимаю вполне: твоя гордость не пострадает, если ты помиришься с бабушкой и вернёшься домой. Они обе тебя ждут, — Джуничи медленно указал вначале на Маки, затем на Миюки. — Ты нужен им… и бабушке, я думаю. А уж Тоши — точно. Ты нужен им, Мамору, а не принцессе Песка. — Я её телохранитель, — прорычал Мамору, — пока я не уйду с этого поста, не повинюсь в преступлениях, которые даже не совершал, клан меня не простит. Я обещал Хокаге защищать её. Я не из тех, кто нарушает своё слово. Маки возвела на Мамору тоскливый взгляд и одними лишь губами шепнула: — Но что же тогда вы делаете сейчас, Мамору-сан? Мамору дёрнулся, словно бы его вытянули кнутом, и резко повернулся к ним спиной. Полы обтрёпанного плаща взметнулись и тут же опустились, точно крылья старой, многое повидавшей птицы. Мамору поднял голову к небу и по слогам отпечатал: — Я иду своим путём. Тропа, на которую вы все меня сталкиваете, не моя. Ниндзя всегда следует той дорогой, что он выбрал. Я свою определил давно. — Хочешь сказать, нам на ней нет места? — уточнил Джуничи вполголоса. — И с каких же пор, Мамору? Обращённая к ним чёрная спина не шелохнулась. Миюки налегла на удерживающую её руку ещё раз. Ярость, боль, страх и ненависть клокотали в ней, и она сама не вполне понимала, что сейчас чувствует; ясно было только одно — она всей душой желала достать Мамору и отхлестать по щекам. Но Джуничи по-прежнему её не пускал, так что язвить она могла лишь словами. — Разве не понятно, — сказала она, — он отступается от нас, когда нам так тяжело, потому что он трус… Мамору слегка повёл плечом. — Трус, который мог смотреть нас сверху вниз, пока мы все были живы и здоровы… потому что он ничего о нас не знал и даже узнать не стремится, — продолжала Миюки шипящим голосом. — Где ты был, Мамору, когда Тоши лишился глаз? Почему ты не попытался его защитить? Где ты был, когда погиб Мэзэо? Почему ты не пришёл на его похороны? Или всего, на что хватает твоей храбрости, это препираться с больной старой бабушкой? Мамору не ответил, но Миюки видела, как напряглись его плечи. Джуничи громко зашептал: — Миюки, это низко, не… — Заткнись! — властно велела она ему. — У тебя на спине — герб Учиха, Мамору, — вновь обратилась она к молчащему старшему брату. — Кажется, для тебя важно только лишь это — символы, красивые слова, мрачные взгляды… тебе нравится, что тебя кличут доверенным лицом Хокаге, но ведь ты же предашь и его, если его решения окажутся тебе не по нутру, да, Мамору? А чего хочешь ты сам, ты давно… давно уже не знаешь… и я уверена… уверена, что я права, иначе ты мне давно что-нибудь возразил бы… Если я ошиблась, Мамору, опровергни меня! Ну! Давай! Почему ты молчишь? Тёмная фигура напротив оставалась неподвижна и безгласна. — Так тебе нечего сказать, — мрачно заключила Миюки. — Ты и вправду худший Учиха из всех, которых я знаю. — Ты видишь лишь поверхностное, — обронил Мамору, — и всегда видела только это, как и остальные в клане. Тебя не душат эти предрассудки, эти бессмысленные правила, ты живёшь стереотипами и не понимаешь, что за реальность пред тобой… она для каждого своя, и у тебя — ложная. Видит бог, я пытался изменить клан. Я действительно хотел самого лучшего. Но я не могу быть слугой двух господ. Я не могу быть Учихой, преданным клану, который ненавидит деревню, что я с детства люблю, который хочет разрушить эту деревню. — Ты с ума сошёл?! — закричала Миюки. — Что за чушь ты несёшь?! — Мы никогда не желали Конохе зла, Мамору-сан, — запищала Маки, — Мамору-сан, мы всегда… — Клан уже не тот, который я мог бы уважать. Вы все считаете, что по-прежнему битком набиты воинами эпохи Сенгоку Джидай, но… вы продолжаете скрещиваться друг с другом, вы кусаете руку, которая вас кормит, и думаете только о себе… по-прежнему, всё остаётся таким же, как и раньше, ничего не меняется. Для вас важны не члены вашего клана, а глаза и набор генов. Ты, Миюки, и ты, Маки, — Мамору горько усмехнулся, — в своё время выйдете замуж. И вам подберут не того, кто вас любит, кого могли бы полюбить вы, а Учиху-производителя… это будет похоже на случку зверей… — Мамору, хватит! — глухим голосом приказал Джуничи. Кровь шумела у Миюки в ушах. — Что… ты… несёшь? — прошептала она. Маки, бескровная и безвольная, стояла с широко открытым ртом и округлившимися глазами. — Любое твоё предложение, касающееся чего-то полезного, нового, важного, будет расценено как покушение на клановые основы. И ослепшим старикам давно наплевать, что эти подпорки прогнили и скоро рассыплются в труху… они не видят, что их оружие заржавело, они хотят обратить его против своих братьев и снова лить одну лишь кровь. Учиха — действительно проклятый клан, и я уже не знаю, действительно ли нам стоит обвинять в этом наш шаринган. Пристывшие к местам, Миюки, Маки и Джуничи могли лишь смотреть, как Мамору поворачивается к ним спиной, расправляет обтрёпанный плащ и вспрыгивает на ветку старого священного дерева. Между ними прокатилась волна ветра, заполненная пылинками снега — и, когда вихрь успокоился, Миюки не нашла фигуры брата на дереве. Он исчез без следа, словно воспользовался шуншином. Она медленно перевела взгляд на Джуничи. Тот был бледен, как умирающий, и казался совершенно дезориентированным. Миюки неловко потёрла покрасневшие щёки. Ей совсем не хотелось бы, чтобы Мамору раскрывал клановые тайны перед Джуничи, показывал всю глубину их падения. Миюки давно знала всю эту правду — но признала её лишь тогда, когда правда отвесила ей несколько чувствительных пощёчин. Джуничи мотнул головой и устало вздохнул. Его лицо оставалось безжизненным. — Холодно, — сказал он, — пойдёмте домой.

***

Миюки не знала, как так могло получиться, но она не ушла в клановый квартал, как собиралась сделать, и осталась у Джуничи. Примерно полчаса спустя того, как они с Маки уселись на татами, за окном предостерегающе завыл ветер. Миюки даже не стала выглядывать в окно: она уже знала, что там, снаружи, играет метель. — Придётся задержаться, — выдохнула Маки. Это были первые её слова, что она сказала с тех пор, как столкнулась с Мамору. Чаепитие у них было слишком тихим: больше всех говорил Джуничи, обращаясь, скорее, в пустоту, да и у Джуничи по-прежнему было бледным лицо и безумно бегали глаза. Миюки казалось, что он рассержен, но ей никогда ещё не доводилось видеть Дырявого Чугунка в ярости, поэтому она ни о чём не могла судить наверняка. Чай, что Джуничи им подал, был тёплым, ароматным и таким вкусным, что Миюки осушила три пиалы за один подход, после чего совершенно неожиданно для самой себя уснула. Она лишь сомкнула глаза на мгновение — и на неё радостно надвинулась тьма. Когда Миюки проснулась, было уже темно. Она очнулась легко и быстро, словно лежала сейчас, свернувшись клубком, на временной стоянке, где на них в любой момент могли напасть враги. Спросонья она даже взялась за кунай, который не снимала с пояса и в гостях, но тут же расслабила руку. Кругом неё было темно и неуютно холодно. Хилый огонёк, разведённый Джуничи в стареньком камине, давно погас: Миюки даже поворошила пепел, но не ощутила ни искорки тепла. Татами кругом неё, опустевшие, тоже давно остыли, но в маленькие подслеповатые окошки по-прежнему бились снежные кулаки. Ветер уныло насвистывал монотонную мелодию. — И куда только эти двое ушли? — сердито спросила себя Миюки. Тот факт, что Джуничи и Маки оставили её тут, как ребёнка, и исчезли, выводил её из себя, ведь, конечно, нетрудно было догадаться, почему они так поступили. Оба наверняка вновь отправились за Мамору, ведь они не понимали с первого раза, чего делать нельзя. Миюки выпрямилась и зачем-то отряхнула штаны. У Джуничи дома было на удивление чисто, и Миюки вдруг подумала, что Джуничи наверняка заранее готовился к её приходу, каким-то шестым чувством чуял, что она сюда явится. Это раздражало её ещё сильнее. Он умел предсказывать её поведение в мельчайших деталях, а вот она частенько терялась, когда речь заходила об его грядущих поступках. И, конечно, это не должно было иметь никакого особого значения, ведь ей было наплевать на него всегда, но почему-то у неё глухо свербило в сердце. «Глупости», — подумала Миюки и шагнула вперёд. Старые половицы пропели тягучую усталую песнь под её стопой — и она замерла. Потому что она услышала приглушённые голоса в соседней комнате и увидела слабый, тусклый свет, проникающий сквозь щель между косоватой дверью и полом. Миюки подкралась ближе, как тренированный шиноби на миссии, и даже зачем-то заглушила собственную чакру. Голоса она узнала сразу, да тут и гадать не требовалось: общались Джуничи и Маки. И Миюки, прижавшись похолодевшей, влажной от пота щекой к двери, сквозь узкую, тронутую ржавчиной замочную скважину увидела их фигуры. Маки стояла к ней спиной, сжав перед собой руки. Джуничи — напротив неё, понурившийся, с виноватым, как Миюки могла видеть даже сквозь скважину, лицом. Слабый свет старой коптилки бил ему в спину, и казалось, будто у него на плечах лежит золотистый плащ. Миюки затаила дыхание и прильнула к двери всем телом. Сейчас самым большим её страхом было чуть-чуть сильнее нажать на древнее дерево, не проконтролировать собственную силу и выдать своё присутствие обличающим тихим скрипом. — Джуничи-сан, — печально сказала Маки, — я не могу это отрицать. Всё, что сказал Мамору-сан сегодня — это, возможно, несколько преувеличенная правда… — Неважно, Маки-сан, — Джуничи глубоко вздохнул, — если мы будем стараться изменить это, у нас всё… Маки всхлипнула и прижала к лицу руки. Миюки не могла смотреть на неё без отвращения; даже не смотрясь в зеркало, она могла сказать, что её лицо скривилось, будто ей в рот засунули кислую конфету. Маки стояла перед растерянным Джуничи, спрятав в ладонях лицо, и её угловатые острые плечи дрожали. Миюки закусила губу, и острая боль, как стрела, пролетела к подбородку. Прохладная капля крови проступила у неё под зубами. — Маки-сан, — Джуничи неловко взял её за плечо, — Маки-сан… — Всё по-прежнему, — бормотала Маки, неловко качая головой. Её плечи тряслись всё отчаяннее и отчаяннее. — Всё по-прежнему… ничего не меняется, совершенно ничего, всё идёт по кругу, всё циклично, всё повторяется… — Маки-сан… Маки вдруг вскинула голову, и Миюки распахнула глаза в ужасе. Маки ещё ничего не сказала, она стояла спиной к замочной скважине, но Миюки чувствовала, что именно Маки собирается сказать. И это холодило кровь так, что та, казалось, сгустками застывала в жилах. — Маки-сан, — пробормотал Джуничи, — вы слишком рано отчаялись… — Джуничи-сан! — воскликнула Маки срывающимся тонким голосом. Её руки сжались в кулаки так сильно, что Миюки была уверена: коротко обстриженные ногти больно вонзились в мясо. — Джуничи-сан, возьмите меня! Джуничи выпустил её плечи. Светящийся сказочный плащ сполз с его плеч, и в комнате стало совсем тихо. Миюки неподвижно полусидела у хлипкой двери, распахнув глаза и рот, и пыталась протолкнуть вниз по горлу душащий её неприятный, склизкий комок. — Маки… сан? — прошептал, наконец, Джуничи. Лицо его застыло, как посмертная восковая маска, и медленно стало бледнеть. В его глазах блестели острые ледяные кромки. — Джуничи-сан, прошу! — Маки вцепилась в его грудь и рывком подтащила к себе, поднимаясь на цыпочки. — Я не хочу… не хочу узнать обо всём этом от производителя… я хочу хотя бы что-то сделать не так, как мне приказывают… и если я не могу… не могу распорядиться этим так, как мечтала бы, я хотела бы подарить себя единственному порядочному юноше, которого я знаю и уважаю! Прошу! Окажите мне эту услугу… пожалуй… Загустевшая ледяная кровь огненным потоком разлилась по жилам Миюки, и её сердце забилось так быстро, словно она сейчас не сидела под дверью, а рвалась в бой, убивала и наматывала на кунай кишки врагов. Странный запор, за которым сидели её боль, ненависть и страх, перестал существовать, и Миюки бросилась вперёд со всем отчаянным безумием, на какое была способна. Она высадила дверь одним пинком. Перед глазами у неё стоял туман, и она не слышала того грохота, с каким ворвалась в помещение. Она видела лишь одно: остолбеневшего Джуничи, что инстинктивно попытался спрятать Маки себе за спину и встретить опасность грудью, словно бы бежала вперёд по нескончаемому тёмному туннелю. Лицо Маки она тоже видела: бледное, опухшее от слёз, с блестящими серебристыми дорожками, которые спускались вдоль скул, и видела особенно отчётливо маленькую круглую каплю, повисшую на её ресницах. Миюки размахнулась так, будто она бросала тяжёлый снаряд, сжала руку в кулак и от души заехала Маки в челюсть. Та даже не успела выставить перед собой простейший блок — и с печальным визгом отлетела в сторону. С грохотом стулья, составленные у стены, разбросало по всей комнате, и какая-то заботливо протертая картина в аккуратной синей рамке обрушилась на пол. Миюки не остановилась. Она бросилась к Маки (та сидела среди стульев, разбросав ноги, и потрясённо смотрела перед собой, потирая кровоточащую губу), схватила Маки за воротник и дала ещё одну пощёчину. Гнев и ненависть клокотали в Миюки так, что у неё дрожали руки, но она била даже сильнее, чем обычно. Удивительно, что у Маки не вылетел ни один зуб. — Ты, похотливая мразь, — прошипела Миюки, — да как ты посмела?! Как ты посмела говорить эти низкие вещи?! — Отойдите от меня, Миюки-сан! — пискнула Маки и взялась за свой кунай. — Ото… — Только попробуй, — Миюки уже держала свой кинжал обнажённым у её горла. — Только попытайся… я перережу тебе глотку прямо здесь, сейчас, и клан одобрит мои действия. Опустившаяся шлюха! Да как ты посмела предложить себя чужому человеку? Где твоё достоинство?! — Миюки-чан, остановись! Миюки, не глядя, развернулась, и удар её свободной руки пришёлся в точности по щеке Джуничи. Тот отшатнулся, и его глаза потрясённо расширились. — Не подходи, — приказала Миюки, — не то я перережу ей горло… — Миюки-чан, ты не хозяйка в этом доме! Немедленно перестань… прекрати творить безумства! Это всё ненависть твоего шарингана, но ты можешь… можешь с ней… — Заткнись! — кажется, у неё изо рта даже полетела слюна, но это было совершенно неважно. — А ты и рад… готов броситься на любую девушку, что тебе предложат, да?! Молчи! Не смей посягать на наш клан! Наш шаринган — это наше, наше достоинство, — Миюки обернулась к Маки. Та сидела неподвижно, и из обеих её губ и ноздрей сочилась кровь. Алые глаза смотрели на Миюки с таким отчаянным вызовом, что её руки снова начинали дрожать и чесаться от желания залепить новую пощёчину, да такую, чтобы наверняка выбить зубы. Миюки поднесла тяжёлое тело Маки к самому своему лицу, и их носы столкнулись. — Такая, как ты, не стоишь моего брата — даже такого, — процедила она, — и не стоишь того, чтобы именоваться Учихой, как он, только, к сожалению, у тебя такие же глаза… и это налагает на тебя определённую ответственность, Маки, хочешь ты или нет! Понимаешь?! Раз ты родилась Учихой, терпи! Терпи, чтобы однажды кто-то из нас смог изменить все эти чёртовы порядки и создать для нас другое будущее! Такие бестолковые шлюхи, как ты, и такие мягкотелые дураки, как мой брат, лишь разрушают нас изнутри! Я была бы рада… была бы рада тебя убить, чтобы не позорить твою семью… но мы пойдём домой вместе, и ты будешь страдать, но никому ничего не скажешь, потому что иначе ты точно умрёшь. Ты Учиха! Гордись этим… и не разбазаривай то, чем тебя по какой-то нелепой случайности щедро оделила природа… глупая… глупая, тупая Маки! Отбросив Маки от себя, как игрушку, Миюки возвела на Джуничи тяжёлый взгляд. Он молчал, пока она поднималась, и молчал, пока она подбирала с пола разбросанные стулья. На его щеке горел большой алый след от пощёчины, а в глазах было ещё больше льда и отстранённости, чем раньше. Миюки неловко протянула ему стул. — Я… я всё слышала, — сказала она. — Я знаю, что она сама тебе предложила… но ты должен был отказаться! — Миюки-чан, — прошептал Джуничи, — я… — Я не хочу ничего слышать! — рыкнула Миюки. — А теперь мы обе уходим… выпусти нас! — Там метель. — Мне плевать! Выпусти нас, Джуничи-сан! Джуничи дрогнул, и алое пятно на его скуле стало ещё больше. Он медленно повернулся к ней и тихо сказал: — Ты знаешь, где дверь, Миюки. Она ушла, не попрощавшись, таща за собой избитую Маки, и напоследок изо всех сил пнула входную дверь, пусть это и было бестолковым ребячеством. То, что вызвало её ненависть, по-прежнему находилось внутри, но она не имела никакого права выразить агрессию — ведь повода, увы, у неё не было.