Ледяная душа

Яри открыла глаза — и тут же зажмурилась, как только в глаза ей ударил ослепительно яркий солнечный свет. «Странно, — отметила про себя она, — ранним зимним утром не дождёшься такого сияния. Неужели же я проспала?..» Строго говоря, Яри не могла просыпать, поскольку теперь ей никуда не нужно было ходить, она ничем не должна была заниматься. Единственной обязанностью Яри как ценной заложницы, как гаранта сохранения хрупкого мира между Суной и Конохой, было находиться в отведённом ей месте и выказывать лояльность по отношению к Хокаге, Казекаге, старейшинам обеих деревень, их АНБУ, сильнейшим джоунинам, привратникам и вообще всем тем, от кого хотя бы в мельчайшей степени зависели дружеские отношения Листа и Песка. Собственно, чтобы не терпеть парад лиц и не улыбаться с деланым дружелюбием всякому прохожему, Яри предпочитала отсиживаться дома, но заняться там ей было совершенно нечем. Она коротала длинные скучные дни за книгами или нехитрым рукоделием, но куда чаще и дольше тоскливо смотрела в окно, за которым ходили, бегали, смеялись и говорили, радовались и плакали десятки свободных жителей, торговцев, путешественников и прочих. Яри им завидовала так, как не завидовала даже вольным шиноби. В конце концов, шиноби тоже были подневольными, она поняла это, ещё будучи полноценной подданной Суны и химе вымирающего клана Сучиру, теперь же ей предоставился шанс заметить, что не одна она была скована своими обязанностями. Пленником клана: его амбиций, желаний, надежд и традиций — был даже хмурый и вечно отстранённый, какой-то мутно-серый Мамору Учиха с неясным блеском в тёмных глазах, один из которых был затронут толстой кривой ниткой шрама, с невыразительным, напоминающим кирпич по своей выразительности, лицом. — Интересно, придёт ли он за мной сегодня? — тихо спросила себя Яри и медленно подступила к окну. В отличие от голодных, холодных дней, которые миновали совсем недавно, но уже казались навсегда ушедшими в прошлое, сейчас Коноха была мирной, благообразной, чистой, с шумящими по обочинам дорог ребятишками и женщинами, которые деловито закупались тёплыми платками на голову, толстенными пледами и высокими сапогами с меховой оторочкой. Вновь появились любители сплетен и слухов: уткнувшись в газеты, они стояли у занятых скамеек, сидели на незанятых, прогуливались по тесным улочкам, сидели на балконах, свесив ноги с широких перил и изредка ими болтая, обменивались последними новостями, таинственно сблизив головы и похихикивая. «Они меня не заметят, — радостно подумала Яри и, скользнув к гардеробу, проворно выудила оттуда наиболее приличный зимний костюм, в котором она практически не выделялась из основной массы деревенских жителей. — Когда они счастливы, они ничего не замечают». Яри спокойно оправила капюшон, прокрутилась у зеркала пару раз, поглядывая на себя со всевозможных ракурсов и частенько себе же улыбаясь, а затем намотала шарф так, что скрыла всё лицо, кроме глаз, закрепила торчащие концы, приладив их так, что они не выбивались и не портили внешний вид, а затем медленно подняла капюшон и ещё раз осмотрела своё отражение. Перед нею стояла ничем не примечательная женщина средней упитанности и неопределённого возраста, чью фигуру скрадывала гигантская тёплая куртка, чьи ноги прятались в высоких сапогах, чьи глаза едва можно было заметить под полоской меха. «Им наплевать», — подумала Яри, едва сдерживая радостный смех. Теперь в ней не осталось ничего от иностранки: ни малейшего подло обличающего следа, и она могла спокойно прогуливаться даже по самым оживлённым улицам, не боясь оказаться вычисленной и осыпанной злыми словами. Жители Конохи умели быть добрыми, гостеприимными и понимающими — но, к сожалению, свои лучшие качества они демонстрировали далеко не всем. Такие, как Яри, для этих закосневших в предрассудках и боязни всего неизвестного и нового людей были чем-то сродни мокрицам: в сущности, безвредным, но безумно противным и только поэтому подлежащим уничтожению. Нет, благообразные господа и преданные им жёны никогда не поднимали руки на гостя или сироту, но они же были такими мастерами в распускании слухов, так виртуозно умели сторониться всего чуждого им, что жертве уже не требовалось физическое насилие: она чувствовала себя грязной и низкой, стоило ей лишь поймать на себе взгляд случайного прохожего. Яри всегда высоко держала голову и старалась улыбаться, даже если её осыпали насмешками и грубыми колкостями, но выдерживать этот напор каждодневно было невыносимо. Яри часто задавалась вопросом: а знает ли Хокаге, каковы мирные жители его деревни на самом деле — и сразу давала себе ответ: да, знает. Но Хокаге, хоть и значился главой деревни, не имел над нею абсолютной власти. Он мог контролировать всех шиноби в пределах Листа, имел право отдавать гражданским важные указания и направлять их жизнь в то русло, которое считал верным — но последнее слово в организации жизни простых тружеников оставалось за главами семей и цехов, за руководителями кружков, собраний и подразделений. У гражданских тоже были свои большие общины и свои кланы — пусть они и не были так известны, как аналогичные группы у ниндзя, в родной среде они обладали могуществом, равным могуществу феодала. У гражданских тоже были свои старейшины и свои мудрецы, с которыми должны были договариваться советники самого Хокаге и которые могли, собравшись внушительной кучкой, даже изменить какое-либо решение своего правителя. — Мы, ниндзя, — сказал однажды Мамору удивлённой Яри, когда она спросила его об организации деревенской жизни, — не можем выжить без пахарей, дубильщиков, кожевенников, гончаров и поваров. Большинство из нас в состоянии сами о себе позаботиться в повседневной жизни, но для обеспечения нормального функционирования всей Конохи нас слишком мало. Основная наша задача — защищать Лист от вражеских ниндзя, а задача мирных поселенцев — кормить нас, строить нам дома, одевать и обслуживать нас. Пока ниндзя справляются со своей задачей, гражданские не бунтуют. Но поверь, если бы они вздумали восстать, мы оказались бы свергнуты в два счёта. Вот почему Хокаге-сама позволяет существовать всем этим надушенным старухам и старикам с затупившимися вакидзаши — у Хокаге попросту нет выбора. — И так происходит в любой деревне? — похлопала глазами Яри. — Я не помню, чтобы в Суне… — Как я слышал, — перебил её Мамору, отвернувшись, — ты не должна была стать куноичи поначалу, верно? Тебя готовили для совершенно другой роли, я прав? Яри медленно кивнула, и он тут же продолжил: — Если бы твоя семья не была достаточно влиятельной, тебя ни за что не взяли бы в ряды ниндзя. Понимаешь ли, в Академию весьма неохотно берут бесклановых детей или хотя бы тех, у кого в ближайшей родне нет хотя бы одного-двух ниндзя. Попасть на обучение к настоящему джоунину ещё сложнее, наставники не любят делиться своими знаниями. Тебе просто повезло, что ты смогла стать куноичи — если бы не твои связи, ты уже была бы замужем и занималась домашним хозяйством. — Глупость какая-то, — упёрлась Яри и сердито сжала кулаки, — ведь сирот, к примеру, охотно усыновляют и удочеряют, а потом определяют в Академию! Только посмотри, больше половины шиноби, с которыми ты ходишь на миссии — бывшие воспитанники детских домов, и далеко не каждый из них может похвастаться родством с настоящими ниндзя! Мамору нисколько не удивился — впрочем, в последнее время Яри начало казаться, что этого человека в принципе невозможно вывести из равновесия. — Я и не оспариваю того факта, что такое случается, — протянул он, по-прежнему не глядя на девушку, — но ты выбрала неправильный пример. Да, в шиноби частенько попадают ребята из детских домов, но именно потому, что у них есть чакросистема и они не имеют ближайших родственников. Они будут считать себя приверженными Хокаге, а не всяким деревенским мудрецам и старейшинам, поэтому для сандайме-самы они равны по положению любому другому ниндзя. Иное дело — ребята, попавшие в Академию из семей гражданских. Мы не любим таких выскочек, потому что они, несмотря на свою выучку, глубоко в душе остаются со своими корнями. Такие ниндзя с гораздо большей вероятностью будут прислушиваться к мнению мирных жителей, а это опасно. Если даже среди шиноби перевес будет на стороне гражданских, Хокаге окажется ненужным и в самом скором времени потеряет свой пост, станет просто игрушкой для отвода глаз — в лучшем случае. В худшем же он лишится не только власти, но и головы, а всем станут заправлять ремесленники и торговцы, которые понятия не имеют о сотрудничестве с другими ниндзя и о борьбе с ними же. Коноха будет разнесена по кирпичику, если к реальному управлению подпустить всех тех, кого ты сейчас видишь, — Мамору негромко фыркнул и покачал головой. — Они могут считать себя мудрыми и толковыми, но, поверь, от них не будет никакого толка, если на нас неожиданно набросятся слуги Райкаге или, скажем, сторонники твоего пропавшего брата… Яри нахмурилась. — Не надо упоминать моего брата, — резко сказала она, — это низко. — Но у него остались союзники, — безжалостно оборвал её Мамору, — и они вполне могут не удовлетвориться заключённым миром. Только подумай, Яри: ты, наследница уважаемого клана, от которого практически ничего не осталось, угодила в Коноху и теперь вынуждена жить здесь… возможно, даже рожать детей с особым геномом… Будь уверена, что далеко не каждого сторонника твоего брата устроил трусливый союз, заключённый от имени вашей семьи трясущимися бюрократами. Яри сцепила пальцы в замок и обозлённо фыркнула: — Я чувствую себя в Конохе достаточно неплохо! Не могу сказать, что мне нравится тут жить, но я не считаю это место своей тюрьмой, и если меня станут принуждать к грязи, о которой ты рассказал, я найду, чем ответить! Её слова звучали как пустая бравада, что отлично понимали и она сама, и негромко, почти беззвучно рассмеявшийся Мамору, который с небрежной усмешкой отметил: — Яри, ты и впрямь совершенно ничего не понимаешь… весь порядок, всё благолепие, которые ты видишь сейчас, весьма хрупки, и одного неловкого движения хватит, чтобы всё уничтожить. Ты тоже ответственная за наш мир, поэтому я попрошу тебя не дёргаться. «Не… дёргаться… — про себя повторила она, словно зачарованная, и встряхнула отяжелевшей головой. Её переполняла тревога, всё увеличивавшаяся с каждым новым шагом. — Мамору-сан очень редко разговаривает со мной. Возможно, он хотел ещё что-то добавить? Я не знаю… мне так и не удалось заставить его сообщить мне больше. Так странно… осознавать, что я совсем ничего… ничегошеньки… не знала о собственном доме. Слова Мамору-сана кажутся мне странными, и мне не хочется верить, что в Суне действительно правили и Казекаге, и гражданские советники разом… но, если это и впрямь так… это многое объясняет. Это объясняет, почему никто не стал искать брата, когда он пропал и вся деревня оказалась совершенно беззащитной. Конечно, всем этим дурачкам казалось, что найти и воспитать настоящего могучего шиноби легче, чем отыскать такого же, но уже взрослого и пропавшего. А так как ниндзя зависимы от гражданских, так как своих денег в деревне мало, старейшины ничего не смогли предпринять. Хотя, возможно, они вошли в сговор с мирными — я не знаю. Я… так мало знаю о своей родине, что мне уже впору спрашивать — а могу ли я считать Суну таковой, если я любила какое-то эфемерное представление о ней, но не её настоящую? Этот вопрос мучает меня… очень жестоко…» Яри остановилась на улице, приподняв край платка и загородив ещё одним слоем ткани и рот, и нос. Она стояла прямо напротив «Ичираку Рамен», и доносившиеся из закусочной дразнящие запахи заставляли её украдкой сглатывать слюну. К аромату фирменной лапши Теучи-сана примешивался сладковато-пряный запах, исходивший из распахнутых настежь дверей забегаловки «Данго». Та открылась снова через несколько дней после возвращения Миюки. Таинственным образом в «Данго» появились тёплые ковры, все щели были тщательнейше заколочены, а вывески выдраены до блеска, благодаря чему приток клиентов стал куда мощнее. Теперь в залах закусочной было так много посетителей, что многим из желающих приходилось даже отправляться на улицу и угощаться там — на продуваемой всеми ветрами террасе. Шиноби, впрочем, холода нисколько не смущали: Яри с удивлением замечала, как совсем юные Асума Сарутоби, Майто Гай, Куренай Юхи, Генма Ширануи и ещё несколько ребят, одетые так, словно на улице едва начинала устанавливаться прохладная погода, устраиваются на скользких обледенелых лавочках и вовсю стаскивают зубами с прутиков рисовые шарики, радостно уминая их гигантскими порциями. Эта компания была завсегдатаями «Данго»: она устраивалась на стратегически важном месте, откуда просматривалась вся главная улица, ещё засветло, благодаря чему получала прекрасную возможность заметить унылого, погружённого в свои мысли Какаши Хатаке или сосредоточенную Миюки Учиху, которые никогда не принимали участия в веселье младших товарищей и только и знали, что бродить от резиденции Хокаге к своим домам, выполняя разные задания и возвращаясь после них измотанными и несчастными. Впрочем, развесёлая группа молодых ниндзя с одинаковым интересом приветствовала кого угодно знакомого — и Яри в этом убедилась на собственном опыте, когда, проходя мимо закусочной, услышала совсем близко от себя громогласный выкрик Гая: — Яри-сан! Яри-сан, мы Вас видим! Девушка пошатнулась и вскинула перед собой руки, готовясь — по въевшейся в сознание привычке — к решительной и безумной обороне. В следующее мгновение Гай очутился рядом с нею, склонившись — благо, ему это позволял немаленький рост — к её плечу и лукаво заглядывая в глаза. — Куда шли, Яри-сан? — вполне дружелюбно осведомился паренёк, сотворив загадочное выражение лица. Куренай вдруг тоже растянула губы в приторной усмешке, развернулась полубоком, оставляя в покое свою палочку данго, и осведомилась: — Да, ещё с таким заду-умчивым видом? Яри непроизвольно покраснела и в следующую секунду обрадовалась, что выступившего на щеках пунцового румянца совсем не видно. Отшатнувшись от Гая, она приняла самоуверенный и неприступный вид и резко сказала: — Вам до этого нет никакого дела! И чего вы только пристали ко мне, надоедливые детишки? — Вы лучше спросите, как мы Вас узнали, Яри-сан, — лукаво жмурясь, подсказала Куренай и ещё дальше выдвинула свои тонкие ноги, опираясь локтями на колени и задумчиво подмигивая остолбеневшей девушке. — Ведь сейчас все мирные выглядят одинаково: ни лица, ни тела не различишь… Асума поперхнулся своими данго, явственно выражая недовольство, и тоже повернулся лицом к Яри, которая так и пристыла к мостовой, хватая морозный воздух широко раскрытым ртом. — Может, хватит? — неразборчиво осведомился юный Сарутоби, мощным глотательным движением отправляя в желудок новую порцию данго. — Госпожа Яри идёт по своим делам… оставите её в покое, а? Судя по загоревшимся безумным глазам Гая и Куренай, они отнюдь не собирались следовать благоразумному совету своего товарища. Яри, чувствуя себя жертвой на прицеле охотника, сделала один боязливый шаг назад — ребята плавно придвинулись ближе. Яри отодвинулась опять — Гай и Куренай неотвратимо следовали за нею, а на губах у них уже цвело непроизнесённое и всё-таки приторно сладкое слово «сватовство». — Да знаете что? — Яри резко отодвинулась, толкнув прилепившегося к ней юного Майто. — Отстаньте-ка вы оба, глупые дети! Ощущая себя невероятно неуклюжей, Яри кинулась прочь — но никто за нею, как ни странно, не последовал. Оглянувшись через плечо, она заметила, что Гай и Куренай уже избрали себе новую жертву — мрачного, как это было для него обыкновенным, Какаши, который угрюмо брёл по улице, сунув руки в отвислые карманы тренировочных штанов и низко опустив голову. Возвращение отряда, занимавшегося уничтожением мародёров и разбойников, стало для деревни вторым несказанно приятным известием. Теперь дороги были очищены, и к Конохе устремился поток торговцев и путешественников. К их встрече жители деревни начинали готовиться задолго до того, как получали известия о движущемся караване, и украшали улицы и собственные дома, снаружи и изнутри, чтобы произвести на гостей как можно более благоприятное впечатление. «А меня так никто не встречал», — подумалось Яри. Развернувшись, она приготовилась уйти, но натолкнулась на что-то крепкое, твёрдое и тёплое, и торопливо отскочила, опуская взор. — Простите, я Вас не заметила, добрый господин… — Это оскорбление для шиноби, но я тоже Вас сразу не увидел, — прозвучал над её ухом знакомый голос. Яри потрясённо вскинула голову и широко распахнула глаза. Странно, но она не испытала ужаса, а только какое-то тёплое удовлетворение, когда увидела склонившегося к ней Учиху Мамору — Учиху Мамору с блестящими тёмными глазами и странной блёклой улыбкой в уголках чуть приподнятых губ. — Что Вы тут делаете? — изумилась Яри. — Разве Вы не должны… э-э… — она умолкла, задумавшись: что Мамору Учиха обязан делать в такое время, она не имела никакого представления. — Я как раз шёл за Вами, — Мамору отвёл взгляд и буркнул сквозь плотно сжатые губы: — Я думал, что Вас следует проветрить, Яри-сан. Но сейчас на улицах слишком много людей, поэтому, я думаю, нашу прогулку лучше отложить. Пойдёмте домой. — Но я только что оттуда! — возмутилась девушка. Едва заметная улыбка на лице Мамору стала ещё более напряжённой. — Ведь Вы последуете за мной, Яри-сан? Девушка отвела взгляд и зло забурчала себе под нос: — Да, конечно… Мамору-сан… Как ни странно, но Учиха, очевидно, чувствовал себя в её доме куда более комфортно, нежели она сама. Во всяком случае, Мамору, едва достигнув уютного татами, пристроился там, сбросил с себя тяжёлый жилет, который успел основательно загрязниться и помяться за время бездомной жизни, и уставился на Яри широко раскрытыми немигающими глазами. Девушка тут же отвернулась, прилипнув к чайнику, и стала разливать душистый напиток по чашкам. Здесь было тепло, настолько тепло, что у неё мутилось в голове, а руки и ноги расслаблялись сами собой, как будто она уже лежала в постели и натягивала одеяло на голову. — Вы, наверное, уже немного привыкли к своему новому дому? — послышался у неё за спиной негромкий голос Учихи. Рука Яри с крепко зажатой между пальцев ручкой чайника замерла над аккуратно расставленными по столу чашками. — Я пытаюсь, но никогда не смогу назвать это место своим домом, — честно сказала она и повернулась к молодому человеку лицом. — Я должна стыдиться этого? — Нет, — Мамору спокойно повёл плечами, — я не считаю, что Вы должны чего-то стыдиться. В конце концов, госпожа Яри, Вы слишком долго пробыли в Суне, к тому же, чужаков в Конохе никогда не принимают до конца. Временами… временами здесь изгоняют даже тех, кто должен бы считаться своим. Яри молча поставила поднос с горячими чашками между собой и юношей и аккуратно уселась напротив, поджав под себя ноги. Сквозь дымчатые пары, поднимавшиеся над посудой, девушка едва могла различать угрюмое лицо Мамору. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Знаете, хоть я и была химе клана Сучиру, я не чувствовала себя… какой-то особенной. Наоборот. Я считала, что с особенными всё происходит иначе: их больше хвалят и меньше наказывают, что их потребности всегда удовлетворяются, а желания сбываются. У меня же… у меня были только обязанности, и если я с ними не справлялась, ко мне проявляли серьёзную… суровость. Когда девушки-ниндзя при мне говорили, что куда легче быть матерью семейства и женой какого-нибудь мелкого феодала, мне всегда хотелось встряхнуть их за воротники и рассказать, каково это на самом деле. К замужеству девочку готовят с самого рождения. Я должна была создавать своё приданое собственными руками, я должна была научиться кланяться каждому прохожему, подбирать слова и не сметь даже думать о том, чтобы нарушить волю господина. Будущего мужа только так и называют, Мамору-сан, даже после заключения брака. Я понятия не имела, кому я предназначена: со мной общались только посредники, они же и проверяли, насколько я готова к семейной жизни. Правда, они всё время злились и кричали… и ни отец, ни мать не заступались за меня. Если я разочаровывала посредника, они оба и ругали, и били меня, но я не держу на них зла за это. Они хотели для меня самой лучшей судьбы, только сами не понимали, что движутся не в том направлении. А потом… — Яри медленно сложила руки лодочкой, вглядываясь в пальцы, — потом остались только мы с братом. Вся надежда по выполнению заказов и продолжению рода свалилась на нас. Если бы Сучиру перестали справляться с объёмом заданий, поручаемых Казекаге, нас лишили бы звания клана, а папа такого точно не пережил бы. Мне приказали стать куноичи, и я честно старалась… только тренировки были для меня ужасными. Когда мне впервые приказали убить животное как человека, я забилась в истерике, и инструктор отстегал меня плетью. Ни папа, ни мама даже слова против не сказали: шиноби положено терпеть боль. И я помню, как на меня смотрели девушки-ниндзя, как они посмеивались надо мной. Они так и не приняли меня за свою и всё дразнили меня принцессой… с тех пор и ненавижу это слово, каждый звук, каждый слог, — Яри сжала кулаки. — Принцесса… это как будто клеймо, которое выжгли на спине калёным железом: его можно прятать, но от него не избавишься никогда. Оно много лет было со мной… выделяло меня из остальных. Так что мне не понаслышке известно, каково быть чужой и непривлекательной в глазах других. Поэтому злость жителей Конохи меня не слишком удивляет. Мамору взглянул на неё с истинно Учиховской холодной усмешкой в глазах и сказал: — Просто Вы сильный человек, госпожа Яри. Девушка слабо улыбнулась и медленно покачала головой, не отрывая взгляда от чашки. — Нет, я так не думаю. По-настоящему сильные люди никому не рассказывают о своих переживаниях и всё всегда носят в себе. Мамору вдруг подался вперёд, и его лицо, вынырнувшее из дымчатой завесы, показалось ей родственно-тёплым, дружески-признательным. — Есть трудности, которые невозможно пережить в одиночку, — тихо сказал он и вдруг взял её руку обеими своими ладонями, притягивая ближе к себе. Яри вздрогнула и замерла, сердце словно закаменело у неё в груди. Старое воспитание, данное матушкой, как будто клокотало в мозгу, странный кипяток разливался по венам, и голос разума, такой ненадёжный и слабый, приказывал: «Вырви руку! Накричи на него!» — но Яри продолжала сидеть и застенчиво поглаживать большим пальцем загрубелую ладонь Мамору. Ей нравилось вести себя так безнравственно, и она не желала думать ни о последствиях этого прикосновения, ни даже о том, что потом ей станет стыдно. Она не испытывала ни угрызений совести, ни страха, ей было хорошо, приятно, легко, будто она лежала на мягчайшей пуховой перине, и она желала растянуть удовольствие, насладиться им, пока это ещё возможно. Но тут Мамору отстранился, аккуратно выпуская её руку, и Яри распахнула зажмуренные глаза. Она сжалась, ожидая, когда же на неё обрушится стыд — но стыда не было, и только ласковое наслаждение плескалось где-то в центре её груди. Смотреть в глаза Мамору ей хотелось, она чувствовала, что хочет и дальше поддерживать с ним зрительный контакт. — Это Ваше, — промолвил он, обращая её внимание на собственную руку. Яри удивлённо поморгала: на ладони у неё лежало ожерелье с символом Конохи — с иероглифом, обозначавшим огонь. — Это… — она озадаченно склонила набок голову. — Мамору-сан, Вы… мне… подарок?.. Благодарю… но это совершенно лишнее, уверяю Вас! Мамору продолжал смотреть на неё таким твёрдым и решительным взглядом, что ей даже понемногу начинало становиться страшно. Яри медленно отползла дальше, скатившись с татами, и неловко выставила назад руки, опираясь на них всем своим телом. — Мне захотелось сделать Вам этот подарок, — отрезал Мамору в своей категоричной манере, — поэтому я преподнёс Вам это украшение. Вы ведь понимаете, что отказаться от него невежливо? Яри медленно кивнула и осторожно дотронулась до ожерелья. Оно было гладким и прохладным на ощупь, а камень напоминал мрамор, хоть и сверкал кровавой краснотой. Мамору снял тихо звякнувшую цепочку с её ладони и потянул ту на себя, через секунду украшение повисло в его пальцах, покачиваясь из стороны в сторону, будто гипнотизирующий рубиновый маятник. — Позвольте мне его застегнуть, — тихо, вкрадчиво попросил он, и Яри не стала отказывать. Не сказав ни слова, она повернулась к Мамору спиной, перекинула волосы на правое плечо и чуть-чуть наклонила шею, чтобы ему удобнее было застегнуть цепочку. Мамору её практически не касался, но лёгкое дуновение прохладного воздуха, вызываемое перемещением его пальцев, уже вызывало у неё странный трепет в груди и загадочную пустоту в голове. — Вот, — тихо сказал он, обдав тёплым дыханием её ухо, — готово, госпожа Яри. Надеюсь, мой подарок поможет Вам принять Коноху. — Я не хочу её принимать, — девушка энергично покачала головой, всунув руки между скрещенных ног, — я хочу… принять Вас как своего друга, господин Мамору. Если Вы только… Продолжительное молчание, вдруг повисшее между ними, разорвал его тихий ответ: — Да, я хочу. Повернувшись, Яри выудила из кармана ту самую безделушку, что купила у Яманак беспокойной бессонной ночью, и настойчиво произнесла: — Носите этот браслет, чтобы Вы могли принимать меня как своего друга из Песка, но не пленницу Конохи. — Затаив дыхание, она неуклюже взяла руку Мамору двумя пальцами и пропихнула его запястье в узкий ободок браслета. Символ Суны блеснул тускло, словно жало сонного скорпиона, в неярком дневном свете, отозвался светлыми переливами на чёрных пластинах, плотно прилегающих друг к другу и связанных тёмными ниточками. — Пожалуйста, сделайте, как я прошу. Мамору возвёл на неё задумчивый взгляд — и у Яри отчего-то резко перехватило дыхание. Она смотрела на него, не мигая, прижавшись к своему месту — и одновременно с этим вытягивая шею. Что с нею происходило, она понимала не особенно хорошо: разум её отказывался ей повиноваться, равно как и каждый её мускул, каждый нерв и даже каждая клетка. Всё обрело свою, особенную, жизнь, и Яри казалось, что в этот одурманенный миг она поступает куда правильнее, чем ей вообще доводилось поступать в течение целой жизни. Ощущение чужой тёплой руки на подбородке, грубого большого пальца, слишком быстро водящего из стороны в сторону по губам, было для неё настолько приятно, что она зажмурилась, откинула голову назад и, резко подавшись вперёд, привалилась к плечу Мамору. — Яри, — прозвучал у неё над ухом хриплый голос, — мне мало быть Вашим другом. Что Вы на это скажете? Яри откинулась назад, взглядывая в блестящие тёмные глаза подавшегося к ней ближе Учихи. Она аккуратно взяла его за руку, снова раскрыла тёплую ладонь и прижала большой палец к своим губам. — Я… не знаю, что говорить, — ей с трудом удавалось формулировать свои мысли, — поэтому я просто хотела бы, чтобы Вы меня поцеловали. И… чтобы Вы меня всегда впредь целовали, когда Вам захочется. Я хочу делать Вас… делать Вас счастливым… и быть счастливой самой… я тоже… очень-очень хочу. Комнату едва освещали блики бледного дневного солнца, в комнате царила тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды и мягкими тихими звуками. Никто из соседей Яри не знал, чем она сейчас занимается и кто с нею сейчас — да их это, в принципе, и не интересовало. Жители Конохи были бы рады совсем позабыть о существовании среди них — правильных, аккуратных, вышколенных — этой неуместной смуглой девицы родом из Суны, с её неправильными глазами, неаккуратной причёской и совершенно дикими — на их взгляд — манерами. А пока Мамору радостно целовал свою любимую неправильную Яри, по улицам Конохи шатался одинокий Джуничи, которого мучила, съедала, изводила режущая боль в сердце. Одинокий Джуничи останавливался у каждого дерева и каждого дома, от безделья прощупывал его чакрой и, вздохнув, плёлся дальше. На середине улицы, совсем рядом с домом Яри, он остановился и напряжённо вытянул худую жилистую шею. К нему бежала, напряжённо сощурившись, маленькая встрёпанная девочка со злым лицом, которую он и искал всё это время — пусть и не отдавал себе отчёта в собственных действиях, не мог признаться, не мог это понять. — Миюки-чан! — Джуничи радостно разулыбался, замахал девочке обеими руками и растопырил ноги, словно фермер, который ловит неподатливую курицу. — Миюки-чан! Давно не виделись! Девочка притормозила рядом с ним и окинула его леденящим кровь равнодушным взглядом. Её глаза устало блеснули, словно бы она испытывала физическое отвращение от общения с такими, как он, и она тихо промолвила: — Да, Джуничи-сан, действительно, мы давно уже не встречались. Сейчас я за… — «Сан»?! — перебил её потрясённый Джуничи и, пошатнувшись, крепко вцепился в худую руку девочки. — С каких пор ты стала называть меня «сан»?! Миюки… неужели ты забыла нашу дружбу?.. Девочка смерила его злым, пронизывающим взглядом куда-то торопящейся Учихи и достаточно резко произнесла: — Насколько я помню, дружил ты только с моим бестолковым старшим братом. — Мамору вовсе не бестолковый, — энергично затряс головой Джуничи, — уж поверь, Миюки-чан, ты его просто не понимаешь, вот и всё… он намного старше… — И глупее, чем бедный Мэзэо, — отчеканила девочка. — Послушай, Джуничи-сан, я понимаю, что тебе нечем заняться, что ты чувствуешь себя одиноким и никому не нужным, но я не могу тратить на тебя своё время. Я должна заняться поручением Хокаге-самы в ближайшие сроки. — Но… — Джуничи всё ещё не выпускал отчаянно вырывающуюся Миюки, радуясь про себя весьма эффективным инъекциям Орочимару, которые увеличили его, Джуничи, силу многократно, — но, Миюки-чан, у тебя ведь бывают выходные… просто свободное время… я хотел бы провести его с тобой, если ты позволишь… Сделав резкий прыжок вправо, она сумела-таки освободить свою руку из плена его мокрых от волнения пальцев и предупреждающе положила ладонь на свой подсумок, прежде чем Джуничи успел приблизиться. — Но я не позволю, — сказала она отрывисто. — Право слово, найди уже себе какое-нибудь занятие! Мне надоело постоянно менять свой маршрут, чтобы ты не подкараулил меня и не стал приставать со своими глупостями! Ведёшь себя как младенец! И, выплеснув в полной мере всё своё отвращение и всю свою неприязнь к нему, лохматому, глуповатому, забывчивому и растрёпанному Джуничи Аоки, парню с ужасной памятью, Миюки с гордостью, какую демонстрировали лишь выведенные из себя Учихи, стремительно двинулась прочь. Вскоре она перешла на бег, затем при помощи чакры взобралась по отвесной стене одного из домов на крышу и уже там поскакала прочь — как Джуничи подозревал, в мрачный, тёмный и тихий квартал своего клана, ведь больше Миюки идти было некуда. «Странно, — подумал он, сжимая и разжимая пальцы, — раньше, когда были живы Рин и Обито, она всегда находила, чем заняться вне квартала, и никогда не приходила туда раньше, чем начинали тушить свет на улицах. Когда она была ребёнком, мне казалось, что она навсегда останется такой… искренней… непосредственной… что у неё всегда будут так красиво, загадочно блестеть глаза, что она всегда будет такой доброй и мягкой. Но эта война её так изменила, что я её больше не узнаю. Где моя милая улыбчивая девочка, которая никогда не сдавалась и верила в лучшее? Куда исчез этот прекрасный наивный ребёнок? Да и был ли он вообще?» О том, имеет ли он право называть Миюки своей даже мысленно, Джуничи не стал задумываться ни на секунду.